Текст книги "Азимут бегства"

Автор книги: Стивен Котлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

29

Позже, когда Анхель засыпает на узкой кушетке, Койот находит в папке раздел, толкующий об Обществе. Он знает многое о подобных группах и понимает, что Исосселес, кто бы он ни был, не принадлежит к ним. Если бы падре был членом Общества, то Койот скончался бы на обочине дороги, а не сидел бы в этой гостиной с ушибленным бедром, помятыми ребрами и тупой болью в ступнях. А сие значит, что Исосселес и его дружки шли за Койотом в одиночку и сами его отыскали. Это значит, что у них были для этого возможности. Это также означат, что если Исосселес смог его найти, то он знает, кто такой Койот, и если, зная это, он все же явился, то – ну что ж – выходит, что Исосселес – свихнувшийся сукин сын, и Койоту теперь предстоит много бессонных ночей.

– Что это?

Дверь открыта, Анхель все еще держится за ручку, отсекая прихожую от заката пасмурного февральского дня. Прошли ровно сутки с того момента, как он познакомился с Койотом. В дверном проеме небо цвета паровозного дыма. Он катался на лыжах, мальчик играл в снегу, что-то в нем пока не желало сдаваться.

– Это, – повторяет Койот, держа в руке письмо из папки Пены, то самое, над которым когда-то Анхель и Пена ломали голову целый вечер.

– Эту штуку, Койот, мы называем письмом, – Он все еще в лыжном наряде. – Обожди секунду.

Анхель ставит ботинки и лыжи в угол и вешает куртку в шкаф, а потом идет в гостиную, к Койоту.

– Это еще одна проблема, – говорит Койот и бросает бумаги на стул.

Дверь закрывается, и в комнату вползает сумрак. С первого же взгляда – по тяжести штор, по запаху, по свету лампы – ясно, что Койот пробыл в комнате целый день, просидев на одном из стульев, нащупывая нужные углы. Вчера выпало восемь дюймов снега, и Анхель пытался уговорить Койота прокатиться на лыжах, но тот только отрицательно покачал головой. Ребра еще сильно болят, на правой руке не спадает опухоль, а запястье багровое в месте, где к нему примерзли наручники.

– Рассказывай, что это. – Во взгляде Койота нет никакого выражения, он холодно смотрит на Анхеля, потом на письмо, потом снова на Анхеля.

– Пива? – спрашивает Анхель, направляясь в кухню.

– Я задал тебе вопрос, – резко отвечает Койот.

Анхель слышит, но не хочет слушать. Сквозь туман слов, стараясь отделаться от него, он все же идет на кухню, и там они наконец начинают разговор. Анхель не может представить себе Койота в гневе, не может вообразить, на что способен этот рослый и сильный, как медведь, человек. Он останавливается, легонько поворачивается на носке левой ноги, это очень мягкое движение, выражающее готовность тела, прежде чем он войдет в комнату, где стоит Койот, слегка ссутулив свои невероятно широкие плечи. Очень, очень медленно Анхель протягивает руку и касается локтя Койота самыми кончиками пальцев. Нужен контакт.

– Ты как себя чувствуешь? – спрашивает он, глядя Койоту прямо в глаза. В последнее время от открыл, что в такой реакции есть сила; надо сохранить полное спокойствие и сразу переходить к сути ситуации.

Койот тяжело переводит дыхание.

– Спокойствие, – говорит он, встряхнув головой.

– Спокойствие.

– И пить хочется, – произносит Койот. Он уходит в соседнюю комнату, говоря «Я сам, сиди», резко взмахнув рукой.

Анхель берет в руки пакет. Мелко написанные серыми чернилами слова. Не больше двадцати страниц, но все сложены как письма, аккуратно сложены, по одному листочку. Должно быть, на это ушло порядочно времени.

– Откуда это взялось у Пены? – спрашивает Койот, вернувшись в комнату и протянув Анхелю открытую бутылку.

– Она никогда мне об этом не рассказывала, иногда на нее просто что-то находило, и она показывала мне разные вещи.

– Она что-нибудь вообще говорила об этом?

– Насколько она могла судить, такие письма рассылаются один раз в месяц, рассылка занимает несколько дней, но это только слухи. Она говорила, что знала и о других выпусках, но не смогла их отыскать. Вот и все.

– Источник в Ватикане? – спрашивает Койот, в голосе его странно звучат радостные нотки.

– Она считала, что письмо составлено иезуитом. Здесь все касается комментариев к священным книгам. Пена проследила судьбу всех книг, упомянутых в письме. Ни одной из них больше не существует в природе.

– Стало быть, это очень осторожный иезуит.

– Пена говорила то же самое. – Он подходит к окну и поднимает штору, закуривает и наблюдает угасающий день.

– Это наш единственный след, по которому будет безумно тяжело идти.

– Отработай назад, – советует Анхель.

– Я и хочу отработать назад, если, конечно, у тебя нет желания поехать в Ватикан и помахать там этими листочками, чтобы посмотреть, кого убьют первым. – Койот пьет пиво. – Кто получает эти письма? Я хочу сказать, куда они направляются после публикации?

– Не имею ни малейшего представления. Пена тоже так и не смогла этого понять. Она говорила, что это то же самое, что держать веревку и не знать, где находятся ее концы.

Анхель кладет недокуренную сигарету в пепельницу и берет в руку письмо. Мелко написанные слова, серые чернила. До него доходит странность этого обстоятельства.

– Койот, почему чернила серые?

– Что? – Койот отвлекся от своих мыслей.

– Чернила, – он протягивает письмо Койоту, – смотри, они серые. Я видел это и раньше, но не задумывался. Они серые, а не черные, это очень странный цвет для чернил.

– Странный, – медленно произносит Койот.

– И даже очень странно.

– Знаешь, Анхель, у меня есть одна сумасшедшая идея. – Он впервые за сегодняшний день улыбается и идет к телефону.

Габриаль сидит, как на троне, в кабине «кенуорта» образца сорок девятого года. Машина увешана плакатами «Жить свободным или умереть», хромированная решетка радиатора ощерилась хищной ухмылкой. Ноги Габриаля упираются в лакированную текстуру передней панели, голова периодически ударяется о черную кожу сиденья, глаза прикованы к окну, за которым пролетает пейзаж. Злобный пузатый коротышка Будда сидит в шести дюймах от его тяжелого ботинка. Статуэтка приклеена к панели, и Габриаль смотрит на нее с тех самых пор, как поймал эту попутку на выезде из Теллурида. Он строит отношения, словно они в один прекрасный день сохранят ему жизнь.

Кто-то угнал его машину, он не может найти пропавшего куда-то Липучку, а глаза его горят от хронического недосыпания. Он проводит неделю в бесплодных поисках, ждет и расспрашивает, но никто не видел Липучку и не знает, где он может быть. Вчера вечером ему позвонил Койот, и Габриаль уехал, оставив записку на двери дома Липучки. Что делать дальше? Он упаковал вещи, захватил старую гитару и уехал. Гитара лежит у него на коленях, его гитара-путешественница, как он ее называет, выщипывает из струн слезливую мелодию, что-то в духе «Жизнь страдальца» Хепа Тонса. Это только одна вещица из необъятного репертуара. Ноги движутся в такт нежному всхлипыванию, трепетным нотам, и когда между словами возникают паузы, он просто мурлычет ассонансы, выдерживая ритм, паря в пространстве и свободном полете.

Тихий Пьяница, сурово сжимая крепкие массивные челюсти, ведет машину как бог – в своем «стетсоне», к ленте которого приколот значок муниципальных железных дорог. Руль держит мертвой хваткой, обеими руками, выбивая барабанную дробь на рулевом колесе. Большие, тяжелые, массивные руки, но он не поет в такт ритму.

– Миром правят правильно поставленные задачи, мое дело рулить, твое дело – петь, и таким наш мир останется на ближайшие пятьсот миль.

Тихий Пьяница, как становится известно Габриалю, принял свое прозвище не из-за пристрастия к спиртному, но скорее из-за идеи. Идея же заключается в том, что вся жизнь есть не что иное, как долгая, тихая, неспешная пьянка.

– Я зрю в корень пьянства. Все начинается с ясной головы, тонкого вкуса, и аромат вина манит нас за собой. Рано или поздно мы начинаем шататься, падать и смеяться, когда нам показывают пальчик. Назавтра опьянение становится глубже. Настает день, когда мы напиваемся в стельку и падаем замертво, и поистине странным бывает наше пробуждение.

Всю дорогу до Юты Габриаль поет заунывные псалмы. Мир за окнами машины в цвете гниющей пшеницы. Они останавливаются в Моаве, скрипя тормозами, паркуются у обочины и выходят из кабины, взметая ботинками застоявшуюся пыль. Тихий Пьяница громогласно здоровается со всеми, кто сидит в зале, и протискивается широкими плечами в окошко торгового павильона, упершись локтями в усеянный крошками пластиковый прилавок.

– Быстренько жрем и подбираем баптистов.

– Баптистов?

– Ну да, они соскочили с корабля в Небраске, сели там на самолет и скоро будут здесь.

Весь зал уставился на Габриаля, Габриаль уставился в окно, ничего не видя и не замечая. Тихий Пьяница медленно стискивает челюсти.

– Парни, у вас нелады со здоровьем? – Он поднимается во весь свой гигантский рост. – У меня есть двести шестьдесят фунтов чудного лекарства.

Это пробуждает Габриаля. Он поворачивает голову и тяжелым взглядом обводит присутствующих, чувствуя, что накопившийся за две недели гнев ищет выхода.

– Спокойно, дружище. – Тихий Пьяница кладет руку на плечо Габриаля, удерживая его на месте. – Убивать будем только в случае крайней необходимости.

Что бы все это ни означало, Габриаль теперь на сто процентов уверен, что Тихий Пьяница не просто так остановился у обочины и подобрал его, вырвав из уныния. Он не знает, во что влип, но понимает, что Тихий Пьяница – отличный парень, который не станет докучать ему вопросами. Он понял это, пообщавшись накоротке с Койотом. Он поедет с ним и дальше. Только сейчас мозаика начала складываться в цельную картину. Исосселес оставил Койоту вежливое и простенькое напоминание. Вдруг исчезает Липучка, единственный настоящий раста на тысячу миль. Габриаль должен найти Исосселеса, и тогда он узнает массу всяких интересных вещей. От этих мыслей сжимаются челюсти и хрустят зубы.

Яичница, сосиски, бекон, немного масла на тосте, все в зале сосредоточенно едят, не поднимая глаз. Никто больше не глазеет на Габриаля.

– Баптисты? – спрашивает наконец Габриаль.

– Передвижной консорциум новообращения новоорлеанского общества христиан-баптистов. Такая компания христиан, которые забрали себе в голову, что битники… – Тихий Пьяница замолкает, чтобы проглотить кусок. – Знаешь, кто это такие?

– Ну, знаю, – отвечает Габриаль.

– Так вот, они думают, что битники на самом деле тайная христианская секта. Такой своего рода полоумный прозелитизм. Кто-то вообразил, что надо собрать стадо сынков и дочек, не старше пятнадцати лет, и послать их от океана до океана за восемнадцатью велосипедистами, чтобы они по пути горланили песни. Вот посмотришь, у меня весь кузов увешан громкоговорителями.

Официантка приносит еще кофе. На парковке сквозь ветровое стекло видны поблескивающие стальные струны старой гитары.

– Когда они приезжают?

– Через полчаса. Поедят, погрузятся – и вперед, семь сотен миль на запад.

Тихий Пьяница не солгал. Их двадцать, и всем ни на один день не больше пятнадцати. Дети пустились в приключение, и они очень серьезно к нему относятся. Габриаль не утруждает себя размышлениями о причинах. Он думает, что, будь у него возможность, он смог бы научить их регги, может быть, и песне об искуплении. О маленьком избавлении.

Тихий Пьяница жмет педаль газа, и они отъезжают от парковки под аккомпанемент хора, затянувшего «Иисус встретил женщину у колодца». Но дети поют тише, чем можно было ждать. Их пение больше похоже на едва слышное дуновение ветра. Над пустыней повисают и другие песни – «Не плачь, Мария», «Нежная память». Мили и мили пустынной дороги. «Старый корабль Сиона» и даже Габриаль, разжав челюсти, начинает подпевать.

Пролетают пятьдесят миль. Потом еще пятьдесят.

– Можно спросить тебя кое о чем? – спрашивает Тихий Пьяница, все еще думая о ресторане.

– Стреляй.

– Тебе всегда приходится так туго?

– Ты имеешь в виду мой цвет?

Тихий Пьяница молча кивает.

– Слово «альбинос» происходит от греческого «альфос», это греческое слово обозначало тускло-белого больного проказой; кроме того, это слово производят от греческого же слова «альфито» – что означает белая богиня. Ты не читал Мелвилла?

– Нет, только слышал о нем.

– Моби Дик?

– Это о сумасшедшем капитане, который гонялся за гигантским китом по всем морям и океанам? Кит откусил у него кусок ноги, и капитан решил отомстить?

– Да, то самое.

– Угу.

– Мелвиллу очень нравится противоречие, заключенное в белом цвете: чистота и благодать, с одной стороны, а с другой – безымянный ужас: проказа, альбиносы, белые балахоны.

– Ты считаешь, что будишь в людях такие вот эмоции?

– Книга вышла в то время, когда люди только что поняли, что Бог – это идея, которую можно убить. Может быть, в «Моби Дике» кит есть символ Бога. Ахав всю книгу пытается убить Бога. Но стоит, однако, помнить, что Моби Дик – белый кит. Он – альбинос, и когда все сказано и все сделано – он побеждает.

30

Стена Плача превосходит любое, самое живое воображение. Старый камень цвета пустынного солнца, нарезанный и спрессованный в виде кирпичей размером с циркового толстяка. Камни вросли в землю так, что площадь, на которой они стоят, напоминает кратер, место археологических раскопок, вокруг которого может расти весь остальной Иерусалим. И он растет, будьте уверены. Какая пестрая смесь: торговцы травкой, промышляющие своим товаром в толпе туристов, карманники, одетые как иудеи, мусульмане и христиане – без разницы. Отшельники всех мастей и оттенков. Вокруг творится столпотворение, какого не увидишь больше нигде в мире, – лысые и бородатые, кричащие и брызжущие белой слюной с сухих губ, волосы всклокочены и стоят торчком, как невиданные антенны, короткие еврейские бачки, пейсы, завивающиеся под подбородком, глаза, видящие только одного Бога. Величественные женщины, у которых вместо хребта – стальные стержни, в глазах твердость и прямолинейность, они несут сюда свои печали, но ни унции больше, есть и другие – женщины, настолько придавленные словом своего Бога, что они не могут двигаться иначе, чем ползком по горячему песку. Мистики, парящие в воздухе за закрытыми дверями своих домов, протыкающие булавками свою плоть, ходящие босиком по горячим углям. Маленькие дети, пишущие свои молитвы, обеты и желания – вы ни за что не смогли бы пересчитать эти желания. Каждый пишет их на одном-двух клочках бумаги, скручивает, складывает и всовывает в трещины, углубления, во всякое, еще оставшееся свободным место в стене, и это продолжается десятилетиями, столетиями, и никто не знает, откуда взялась эта традиция, где она коренится, почему она захватывает души всех людей, – мы можем во всех других проявлениях ненавидеть друг друга, но мы можем надеяться, мы можем мечтать, мы можем иметь так много общего.

И вот наступает одно прекрасное утро. Маленький мальчик, наверное, семит, становится на цыпочки и протягивает вверх руку. Может быть, он дотягивается до более высокого камня, чем тот, который был предназначен ему, кто может это измерить? Обеими ручками он буквально погрузился в толщу стены, вот он уже проник туда до локтей, почти забравшись в пустоту между камнями, в глазах его проглядывает настоящий оборвыш. Этот взгляд трогает тебя до глубины души. Они смотрят и смотрят на тебя, и кто знает, как далеко они видят? Не уверен ли ты, что в этом взгляде – Царствие Небесное?

Однако проходит некоторое время, и он вытаскивает руки из стены. Но ему требуется время, чтобы выпустить из них добычу. Проходят годы. Пилигримы приходят и уходят. Правительства отправляются в изгнание. Меняются границы. Но он остается. Даже самая страшная дневная жара не может согнать его с этого места. Дело обстоит так, словно он упал со страшной высоты и не может выбраться из ямы, оставленной падением. Захватывающий выбор, но если он уйдет, то как тогда узнать всю глубину падения? Во многих ли вещах можно будет тогда сохранить уверенность? Какое уверение можешь ты предложить вместо свидетельства?

Когда он наконец до конца выпрастывает руки из стены, наступает ночь, и темнота скрадывает расстояния, когда все столь важное днем, перестает иметь значение. В ломких пальцах он держит книгу «И Цзин». На рукавах комья грязи. Неужели книга пролежала в отверстии так долго? Случайно ли он отыскал ее? Не сам ли он когда-то спрятал ее туда и ждал, когда она испечется до готовности в горячем камне? Даже его руки, ладони стали неузнаваемо странными, на них сгладились все линии.

Он поднимает руки и подносит их к глазам, чтобы удостовериться.

– Меня нашла парочка хиппи, – говорит Иония.

Кристиана сидит напротив, не отрывает взгляд от огня, ловит каждое слово. Липучка исчез, Габриаль впал в панику. Она сняла комнату в отеле и позвонила Койоту. Добрую половину недели они провели в ожидании. Куда бы ни делся Липучка, его было невозможно найти. Три дня назад позвонил Койот, предложил Габриалю какое-то дело, но тот никуда не поехал. Они провели в гостинице еще два дня. Посещают пикники в горах. Катаются на лыжах по всем его любимым маршрутам. Говорят с детьми, которых Липучка любил больше всего на свете. Никто ничего не знает. Вчера снова позвонил Койот. На этот раз Габриаль согласился. Но есть несколько условий. Иония и Кристиана обещают остаться еще на несколько дней и продолжать поиски, высматривать и узнавать, что произошло. Все понимают, что в этом нет никакого смысла, уже нет и не в этой игре. Конечно, можно еще раз бросить кости, но некоторые грани уже отыграны, отыграны навсегда.

И вот у Ионии и Кристианы есть еще день отдыха, мягкий свет сочится сквозь неплотные шторы.

– То было самое подходящее время, – говорит Иония, – середина шестидесятых. Я говорил по-английски, и они решили, что я сбежал от моих тиранов-родителей, которые потащили своего сына-подростка в духовное паломничество. Они думали, что я с ними заодно, и на некоторое время приютили меня в своем лагере. Мне помогло то, что я нес с собой копию «И Цзин», она была огромной, и они решили, что я слишком тороплю время. Они были страшно напуганы, когда узнали, что я могу читать по-китайски, я напугал их еще больше, когда до всех дошло, что я бегло владею пятью языками. Я знал пять языков, но не мог сказать, сколько мне лет, не знал, откуда я и вообще что я делаю на этом свете. На бедре под брюками у меня были спрятаны десять тысяч долларов, и никто не знал, кто мне их дал.

– И как ты думаешь, сколько тебе тогда было? – спрашивает Кристиана.

– Ну, я не знаю точно, двенадцать, тринадцать, но не больше четырнадцати.

Бог и тот был бы счастлив медленно, много лет, расчесывать ее волосы.

– Сон?

– Я проанализировал все возможности, так как все, что я знаю, – это то, что стена поднялась вместе со мной, дитя утраченных желаний, сломанных молитв, а потом она извергла меня. – Говоря это, Иония улыбается, то была добрая игра – она породила его жизнь, все его прошлое.

– Ты очень хорошо все это рассказываешь.

– Да, но не очень часто.

Она с интересом оборачивается к нему.

– Габриаль кое-что знает.

– А твоя жена? – Кристиана умеет задавать настоящие вопросы, ее ум доходит до них непосредственно, и задает она их без обиняков.

– Моя жена знала.

– А теперь ты рассказал это мне. – Она подходит к нему, и их дыхание смешивается, она касается пальцами его подбородка.

– Давай убежим, – просит Иония. – Хоть ненадолго.

– Может быть, лучше надолго? – звучит в ответ.

31

Анхель стоит в темном коридоре. Губы сохнут – воздух здесь разрежен, и к тому же он пьет очень много кофе. Каждый день встает очень рано. Холод пола заставляет его проснуться окончательно, раннее утро неясными углами вползает в коридор. В такие предрассветные часы он скучает по Пене, потом забывает о ней, как, наверное, она сама этого хотела.

В доме мертвая тишина. Койот еще спит. Ни огонька. Анхель нащупывает маленькую визитную карточку, которую дал ему Амо. Код района, номер, странный гудок на другом конце линии.

– Дашь мне знать, когда будешь готов, – сказал ему тогда Амо. – Я найду тебя.

После гудка он набирает номер штата и номер телефона домика Джонии, ждет в ночи ответного гудка, но гудка нет. Его нет ни утром, ни на следующий день. Потом раздается стук в дверь.

– Синий Койот, Иодзи Амо.

– Слышал о тебе, – говорит Амо, – но думал, что ты умер.

– Нет, просто вышел из дела. О тебе тоже наслышан, пожалуй, ты меня обскакал, пусть даже всего на несколько бутылок медового. – В голосе Койота слышится неподдельное восхищение.

– Они тоже хотели Гомера особого урожая. Единственная копия была у меня – вернейший выигрыш, – в ином случае у меня не было бы ни единого шанса.

– Очень мило все вышло.

– Это правда.

– Гомер – это тонкая материя, – улыбается Койот.

– Жизнь человека как трепещущий лист на ветке дерева, – добавляет Анхель.

Амо подмигивает Койоту.

Большой простор для догадок. Сефер ха-Завиот стар и священен настолько, насколько может быть писаная древность. В свернутом виде не больше толстой лабораторной пробирки, но если развернуть свиток, получаешь пятнадцать футов слов и мелкую карту. Если и есть крупица правды в слухах, то надо поверить, что свиток смазан волшебством и написан особыми чернилами – благословенным сочетанием святой воды и плодоносной крови и клея, сделанного из полоски пергамента, отрезанного от первого списка Торы.

Слова – часть каббалистической традиции, они представляют краткое изложение тридцати двух тайных путей мудрости, коей Господь сотворил все слова, которые когда-либо будут произнесены. Там были, между прочим, непроизносимые имена Бога. Карта представляет Землю в виде разрезанного на четверти апельсина. Каждая четверть распластана, картина выглядит расплывчатой по краям, обрастая отточенной четкостью деталей к центру. Линии тяжеловесны, черны и расщеплены на концах, как лист полевой травы. Линии нанесены на пожелтевший пергамент, толстый, как ломоть бекона. Впечатление такое, что на текст смотришь как сквозь туман или с большого расстояния. Призрачные слова давно стерты и разъедены временем.

Амо не может наглядеться на это сокровище. Как же – старые книги, свитки, сокровенное знание. Он похож то ли на охотника, то ли на диггера. Однажды он шутя сказал, что его призвание – исследовать кишки Господни. Это тяжкий труд в дерьме, но находишь утешение в том, что это божественное дерьмо. Он долго тянет время, но потом уступает и соглашается преподать Анхелю урок истории.

Они пьют портвейн из рифленых хрустальных бокалов, похожих на флейты, покрытые странными снежинками – изящными знаками неведомой тактильной азбуки. Прошлой ночью они покинули штат Колорадо. С массой предосторожностей. Постоянно оглядываясь в поисках хвоста. Автобусная станция, ярмарка, подземный гараж, множество неожиданных левых поворотов. Наконец, аэропорт. Они летят под вымышленными именами в Сиэтл, проводят ночь в затрапезном мотеле, потом придумывают себе новые имена и едут автобусом в аэропорт Портленда, еще одна смена имен и скорый перелет челноком в Сан-Франциско. За это время они успели побывать десятком разных людей, у Исосселеса не было ни малейшего шанса выследить их.

И вот теперь они сидят в потрепанных креслах на импровизированной веранде, смотрят на пейзаж, состоящий из запущенных садов. Странные люди, почва здесь не годится даже для выращивания моркови, но они решили насадить целые леса, создать тропический рай в миниатюре, и диковинные растения теснятся буквально друг на друге. Они обсуждают Каббалу среди извращенных садов Семирамиды, подвешенных среди кварталов большого города. Огни городского центра отбрасывают в небо белесый отраженный свет, гася звезды.

Амо говорит без умолку.

– О составителе книги Сефер ха-Завиот я не знаю ничего, кроме того, что он был одним из авторов Септуагинты.

Анхель медленно качает головой из стороны в сторону, он молчит, но в глазах его застыл не высказанный даже шепотом вопрос.

– Септуагинта – так назвали делегацию из семидесяти двух ученых евреев, по шесть человек от каждого колена Израиля. Они пришли в Египет в 250 году до Рождества Христова, чтобы перевести книги еврейского закона с еврейского языка на греческий. Это был первый перевод Пятикнижия на другой язык. То была сделка: Птолемей II освобождал тысячу еврейских рабов из своих тюрем в обмен на перевод.

В садах гуляет ветер, Анхель чувствует запах ночи. Видит маленькие комнатные растения, выброшенные в пустынный вельд. Он знает, какими тесными были темницы, но не знает, что плохого могли сделать сидевшие в них люди.

– Птолемей ненавидел евреев, – говорит Амо, – ненавидел евреев, но любил книги. В тот раз книги взяли верх.

Слева на крыльце появляются два брата, они говорят по-испански, слов не слышно, но зато ясно различимы каденции речи. Один, младший, садится на желтые перила, скрипнувшие под тяжестью десятилетнего тела. Старший брат становится перед ним, наматывая на ладони белую ленту, тонкие белые полоски постепенно закрывают оливковую плоть. Он мотает медленно, добросовестно выполняя свою работу.

– В 640 году нашей эры библиотека была сожжена Амру ибн эль-Ассом по прямому указанию халифа Омара, – продолжает Амо. Не может быть других слов, кроме слов Бога, а Бог сказал не больше того, что есть в Коране.

Анхель подается вперед и наливает портвейн в бокалы. Бутылка еще полна, и ее тяжело наклонять. Жидкость чернее ночи и вытекает из горлышка, как расплавленная смола.

– Говорят, что библиотека горела месяц, – говорит Амо, и слова слетают с его губ, словно горячие болванки. Прошло две тысячи лет, но он до сих пор не может простить. – Думали, что свиток погиб.

На другом конце крыльца процесс обматывания закончился, и мальчики встали друг перед другом. Ноги расставлены, руки подняты, старший подставляет младшему раскрытую ладонь как мишень, младший, сжав кулаки, пытается обратить их в оружие, но он еще слишком мал и не научился наносить удары телом, перемещать вес, работать сериями, и именно этому искусству учит его сейчас старший брат.

Анхель очень хорошо понимает, что происходит. Берегись, двигайся, по статичной цели легче бить, не веди правой, береги ее для решающего удара, удар левой, удар левой, удар левой, правой по корпусу, хорошо, теперь апперкот левой, если он еще стоит, и так далее, и так далее – ночь длинная.

– В 1000 году нашей эры по Иерусалиму поползли слухи, что три еврея проникли в большую библиотеку Александра до поджога. Из этих троих один исчез в бескрайних песках Синая, один утонул в море по дороге в Дамаск, а последний был схвачен дворцовой стражей, не успев покинуть Александрию. Украденные из библиотеки книги он спрятал где-то в городе. Он предстал перед высшим советом, и ему задали несколько вопросов. Он предпочел не отвечать на них, за это его тело скормили тому же огню, который превратил в пепел александрийскую библиотеку. Его жгли целый день, так как огню отдавали по одной конечности, начав с кончиков пальцев ног. О Сефер ха-Завиот говорили, что этот свиток, пробудившись, сам покинул Египет.

Анхель медленно встает и, чтобы не скрипнуть половицей, разувается и на цыпочках идет в комнату за сигаретами. Проходя мимо комнаты Койота, он вдыхает трубочный дым, тяжелый мускусный дух и аромат вишни, смешанный с ночными запахами. Койот курит трубку, только когда думает о важных вещах. Анхелю нечего сказать в свое оправдание – он просто курит. Когда Анхель возвращается, Амо сидит в той же позе, сохраняя молчание.

– Мы закончили Иерусалимом, – говорит Анхель.

Амо поднимает брови.

– Где-то еще? – спрашивает Анхель, даже не пожав плечами.

– Да, но не надолго, – отвечает Амо.

Он замолкает, прикуривая от протянутой Анхелем спички. Потом прикуривает Анхель, и два огонька светятся, подрагивая в невидимых руках.

– Двадцать пятого ноября 1095 года на Клермонском Соборе Папа Урбан II объявляет исламу священную войну. Турки-сельджуки обратились в ислам и захватили Анатолию в Малой Азии. Они отобрали эту землю у христианской Византийской империи. План был хорош, но время оказалось неподходящим. Урбан объединил Европу под своим знаменем. Он хотел выбить турок с захваченных ими земель, омыть эти земли кровью неверных и совершить после этого марш на Иерусалим. Он не спал ночами, думая о теле Христа, погребенном на землях, оскверненных язычниками. В начале мая 1099 года группа евреев и мавров на борту контрабандистского судна отплыли от берегов Испании. Это было неудачное время для плавания по морю, только-только начались летние штормы, отплыли двести человек, к месту назначения прибыли сто. Сефер ха-Завиот был спрятан в побеге корицы. Говорят, что от свитка до сих пор исходит необычайно тонкий и приятный аромат коричного дерева. Они успели как раз вовремя.

Два месяца спустя, седьмого июня 1099 года, крестоносцы представляют собой жаждущую и распутную толпу. Большинство едет верхом на ослах, так как жеребцы остались гнить на полях сражений в Сирии. Осел к ослу стояли они у стен священного Иерусалима. Какая гадость. Они поют гимны, спешиваются и семь раз босиком обходят город. Следуют бесконечные молитвы. Некоторые постятся. Строят осадные башни. Пятнадцатого июля 1099 года они врываются в город. Это одно из истинных чудес христианства. За два дня крестоносцы убили в городе всех мужчин, женщин и детей, живших в самом святом из земных городов. Иерусалим стал колонией Ватикана.

Книга получила триста пятьдесят лет передышки. Процветает испанский каббализм. В южной Франции и Италии во множестве являются великие мистики. Все пишут книги, исполненные тайной мудрости. Но ничто не может поколебать Сефер ха-Завиот. Зогар? Багир? Они тоже прошли долгий путь. Проходные пьесы, таких было двенадцать на дюжину, и что из них вышло? Тактический успех, не более того. Ха-Завиот была бомбой замедленного действия, эталоном.

Над заливом дует холодный лесной ветер, он врывается в город и в миссию, где сидят Анхель и Амо. Анхель чувствует залах сосновых веток, а Амо – аромат эвкалипта. Они откладывают сигареты и всей грудью вдыхают пряный освежающий воздух.

– Карта, – говорит Амо. – Имена Бога – это очень важно, но карта – это ключ.

– Почему?

– Потому что это путь на небеса, библейский переход от земного к небесному. – Он на мгновение замолкает, чтобы увидеть что-нибудь вдали, и не может ничего разглядеть, но глаза его скрипят от напряжения, звезды сливаются и теряют четкость. – Это вход, – добавляет он наконец.

– Но зачем для этого нужна карта, неужели не достаточно координат?

– Я думаю, это оттого, что местоположение входа может меняться, координаты не фиксированы и вращаются вокруг оси по своим, непредсказуемым законам.

Анхель ничего не говорит в ответ, и Амо берет из пачки следующую сигарету, находит зажигалку в нагрудном кармане, ночь разлетается на куски от вспышки пламени, струя дыма выходит из ноздрей до того, как гаснет огонь, и они моргают, чтобы отогнать от глаз ставшую непроглядной тьму.