Текст книги "История Лизи (др. перевод)"
Автор книги: Стивен Кинг
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Мысль эта резко оборвалась, едва она осознала, что за спиной кто-то стоит. Она видела его краем глаза. Назови его Джимом Дули или Заком Маккулом – в любом случае в следующее мгновение он положит руку на ее потное плечо и скажет ей: «Миссас». Вот тогда ей действительно будет о чем тревожиться.
Ощущение присутствия постороннего было настолько реальным, что Лизи буквально услышала, как шаркнули об пол подошвы туфель Дули. Она резко развернулась, руки пошли вверх, прикрывая лицо, и ей потребовалось лишь мгновение, чтобы увидеть пылесос «гувер», который она сама же вытащила из-под лестницы. Потом Лизи споткнулась о развалившуюся коробку с бадминтонной сеткой. Замахала руками, пытаясь сохранить равновесие, и ей это почти что удалось, но все-таки она не удержалась на ногах, успела подумать: «Твою мать!» – и шлепнулась. Макушка ее на какой-то дюйм разминулась с опорной балкой, на которой держались ступени, и хорошо, что разминулась, иначе на голове у нее выросла бы шишка, а может, от удара она даже потеряла бы сознание. И, потеряв сознание, крепко приложилась бы к бетонному полу. А так Лизи удалось смягчить контакт с полом руками. Одно колено приземлилось удачно, на коробку с прогнившей бадминтонной сеткой, второму повезло меньше, его ждала жесткая посадка на бетон. К счастью, Лизи была в джинсах.
Падение оказалось удачным и по другой причине, думала она пятнадцать минут спустя, лежа на кровати, все еще полностью одетая, но уже отрыдавшись. К тому моменту она лишь изредка всхлипывала и шумно, с клокотанием в горле, набирала воздух в легкие. Падение (и страх, ему предшествующий) прочистило ей мозги. Она могла бы охотиться за шкатулкой еще два часа… дольше, если бы хватило сил. Назад на чердак, назад в спальню для гостей, назад в подвал. «Назад в будущее», – наверняка добавил бы Скотт, который всегда пускал шпильку в самый неподходящий момент. Или, как потом выяснялось, в самый что ни на есть подходящий.
В любом случае она могла искать шкатулку до зари, и поиски эти принесли бы ей разве что кучу мышиного дерьма. Теперь Лизи не сомневалась: или шкатулка стоит в столь очевидном месте, что она проходила мимо нее полдюжины раз, или в доме ее нет. К примеру, шкатулку могла украсть одна из уборщиц, которых у Лэндонов за долгие годы сменилось немало, или кто-то из рабочих, который увидел шкатулку и решил, что она понравится его жене, тогда как миссас (забавно, как прочно это слово засело в голове) мистера Лэндона никогда ее не хватится.
Рано, рано, поутру, маленькая Лизи, подал голос Скотт, который пребывал в ее голове. Подумай об этом завтра, завтра будет другой день.
– Да. – Лизи села, внезапно осознав, что она – потная, вонючая женщина в мокрой от пота, грязной одежде. Как могла быстро скинула с себя все, оставила ворох белья на полу, у изножья кровати, направилась в душ. При падении в подвале она поцарапала ладони, от шампуня их начало щипать, но боль она проигнорировала, дважды намылила волосы, позволив пене сбегать по лицу. Потом, простояв под горячей струей пять минут, решительно перевела рукоятку крана в самый конец синего сектора, выдержала какие-то мгновения под ледяной водой и выскочила из-под струи, жадно хватая ртом воздух. Вытерлась одним из больших полотенец, а когда бросила его в корзину для грязного, поняла, что вновь стала прежней Лизи, здравомыслящей и готовой закончить этот день.
Легла в постель, а перед тем как провалиться в темноту, напоследок подумала о помощнике шерифа Боукмене, который нес вахту на шоссе у съезда к ее дому. Мысль эта согрела Лизи, особенно после приступа страха, испытанного в подвале, и спала она крепко, без сновидений, пока ее не разбудили пронзительные телефонные звонки.
4
Звонила Кантата, из Бостона. Понятное дело, ей позвонила Дарла. Когда возникали какие-то проблемы, Дарла всегда звонила Кантате, обычно раньше, чем позже. Кантата хотела знать, нужно ли ей приехать. Лизи заверила сестру, что той нет абсолютно никакой необходимости уезжать из Бостона раньше намеченного, как бы трагически ни звучал голос Дарлы. Аманда устроена, и в принципе Канти здесь делать нечего.
– Ты можешь заглянуть к ней, но если не будет серьезных изменений к лучшему, а доктор Олбернесс заверил нас, что так рано на них рассчитывать нечего, она не будет знать, что ты сидишь рядом.
– Господи, – выдохнула Канти. – Лиза, это ужасно.
– Да. Но она находится среди людей, которые понимают ее состояние… или понимают, что требуется людям в таком состоянии. Мы с Дарлой будем держать тебя в кур…
Лизи ходила по спальне, разговаривала с сестрой по трубке беспроводного телефона. Теперь остановилась, уставившись на блокнот, который наполовину выскользнул из заднего правого кармана сброшенных на пол синих джинсов. Это был «Маленький блокнот с вычислениями» Аманды, только теперь Лизи почувствовала, что ее притягивает к нему.
– Лиза? – Канти была единственной, кто называл ее так постоянно, отчего она чувствовала себя женщиной, которая показывает победителям призы в той или иной телевикторине: «Лиза, покажите Хэнку и Марте, что они выиграли». – Лиза, ты меня слышишь?
– Да, милая. – Глаза не могли оторваться от блокнота. Маленькие кольца сверкали на солнце, маленькие металлические спиральки. – Я сказала, что мы с Дарлой будем держать тебя в курсе. – Блокнот изогнулся, приняв форму ягодицы, прижимаясь к которой провел так много часов, Лизи продолжала смотреть на него, а голос Канти таял и таял. Лизи услышала, как сказала Канти, что та сделала бы то же самое, если бы оказалась на их месте. Она наклонилась и полностью вытащила блокнот из кармана джинсов. Пообещала Кантате, что позвонит вечером, сказала Кантате, что любит ее, попрощалась с Кантатой и не глядя бросила на кровать трубку беспроводного телефона. Потому что не могла отвести глаз от потрепанного блокнотика, который стоил каких-то семьдесят пять центов в любом магазине канцелярских товаров. Но почему этот блокнот буквально зачаровал ее? Потому что уже утро и она отдохнула? Она чистенькая и отдохнувшая? В ярком солнечном свете, вливающемся в окна, ее натужные поиски кедровой шкатулки вчера вечером казались несусветной глупостью, поведенческим воплощением тревог минувшего дня, но этот блокнот глупостью не казался, нет, нет, отнюдь.
И тут же, чтобы внести свою лепту в царящий в голове сумбур, раздался голос Скотта, более четко, чем когда-либо прежде. Господи, до чего же четким был этот голос! И сильным.
Я оставил тебе записку, любимая. Я оставил тебе бул.
Она подумала о Скотте под конфетным деревом, о Скотте в том странном октябрьском снегу, рассказывающем ей, что иной раз Пол дразнил его трудным булом… но никогда слишком трудным. Она не думала об этом долгие годы. Отталкивала эти мысли вместе со многим другим, о чем думать не хотела, отправляла за свой пурпурный занавес. Но что в этом было плохого?
– Он всегда хорошо ко мне относился. – В глазах Скотта стояли слезы, но в голосе их не слышалось. Голос звучал четко и уверенно. Как всегда, если у него было что рассказать, он хотел, чтобы его слушали. – Когда я был маленьким, он всегда ко мне хорошо относился, и я отвечал ему тем же. Мы держались вместе. Должны были. Я его любил, Лизи. Я так его любил.
Теперь она уже пролистывала страницы с числами (у бедной Аманды цифры налезали друг на друга). А дальше шли пустые страницы. Но Лизи продолжала их пролистывать, все быстрее и быстрее, в полной уверенности, что обязательно должна что-то найти, и наконец добралась до странички чуть ли не в самом конце, с единственным написанным печатными буквами словом:
ХОЛЛИХОКС
Почему слово это ей так знакомо? Сначала Лизи не могла этого понять, потом сообразила. «Какой я получу приз?» – спросила она существо в ночной рубашке Аманды, существо, отвернувшееся от нее. «Напиток», – ответило оно. «Коку», «Ар-си»?» – спросила она, и существо сказало…
– Оно сказало… она или он сказал… «Помолчи, мы хотим полюбоваться холлихоксом».
Да, так или почти так. Для нее это слово ничего не значило и одновременно что-то значило. Еще мгновение-другое она смотрела на него, потом долистала блокнот до конца. Все страницы были пустыми. Она уже собралась отбросить блокнот, когда увидела призрачные, нечеткие слова под последней страницей. Перевернула ее и нашла надпись на внутренней стороне задней обложки блокнота:
4-Я СТАНЦИЯ: ПОСМОТРИ ПОД КРОВАТЬЮ
Но прежде чем нагнуться, чтобы заглянуть под кровать, Лизи вернулась к числам в начале блокнота. Потом к «ХОЛЛИХОКСУ», слову, которое нашла за десяток страниц до конца блокнота, получив подтверждение того, что уже знала: Аманда писала свои четверки под правильным углом и с перекладиной, как учили в начальной школе: 4. Это Скотт писал четверки так, что они немного напоминали знак амперсанда: 4. Это Скотт подчеркивал короткие записи и сообщения, а у Аманды была привычка писать мелкими, округлыми, прописными буквами.
Лизи перепрыгивала с «ХОЛЛИХОКСА» на «4-ю станцию: посмотри под кроватью» и думала о том, что, покажи она эти записи Дарле и Кантате, сестры без колебания сказали бы, что автор первой – Аманда, а второй – Скотт.
И существо, которое лежало с ней в кровати вчера утром…
– Оно говорило, как они оба, – прошептала Лизи. По коже побежали мурашки. – Люди могут называть меня безумной, но оно действительно говорило, как они оба.
Посмотри под кроватью.
Наконец-то она последовала полученной инструкции. И единственным обнаруженным булом стала пара старых шлепанцев.
5
Лизи Лэндон сидела в широкой полосе солнечного света, вливающегося в окно, скрестив ноги, положив руки на колени. Она спала голой, да так до сих пор и не оделась. Вновь смотрела на записку, направляющую ее к четвертой станции була: короткого була, хорошего була, еще немного – и она получит свой приз.
Иной раз Пол дразнил меня трудным булом… но никогда слишком трудным.
Никогда слишком трудным. Держа эту мысль в голове, она с треском захлопнула блокнот и посмотрела на последнюю страницу обложки. Обнаружила еще одну надпись, маленькими черными буквами под названием фирмы, изготовившей блокнот («ДЕННИСОН»):
Лизи поднялась и начала быстро одеваться.
6
Дерево закрывает их в мире, который принадлежит только им. За пределами дерева снег. А под конфетным деревом голос Скотта, гипнотический голос Скотта, и неужели она считала «Голодных дьяволов» его «ужастиком»? Вот она, его история-«ужастик», и за исключением слез, которые наворачиваются на глаза, когда он говорит о Поле и о том, как они держались друг за дружку, чтобы пережить и все эти порезы, и ужас, и кровь на полу, Скотт рассказывает ее недрогнувшим голосом.
«Мы никогда не устраивали охоты за булом, когда папа был дома, – говорит он, – только когда он уходил на работу. – Скотт практически изгнал выговор западной Пенсильвании из голоса, но теперь тот пробирается обратно, становится заметнее ее выговора янки: не «дома», а «да-ама», не «на работу» а «на рботу». – Пол всегда оставлял первую записку поблизости. В ней могло говориться «5 станций була» (чтобы понять, из скольких этапов будут состоять поиски), а потом: «Поищи в стенном шкафу». Первая станция лишь изредка была головоломкой, но остальные точно были. Я помню одну, в которой говорилось: «Пойди туда, где папа пнул кошку», – и, разумеется, речь шла о старом колодце. В другой говорилось: «Иди туда, где мы «пахали» весь день». И после короткого раздумья я понял, что это старый трактор Фармолла, который стоял на восточном поле у каменной стены, и точно, станция була находилась там, на сиденье, прижатая камнем. Поскольку станцией була у нас был простой клочок бумаги, ну, знаешь, записка, сложенная несколько раз, я практически всегда находил отгадки, а если у меня не получалось, Пол помогал мне наводящими вопросами, пока я не понимал, о чем речь. И в конце я всегда получал приз – «коку», «Ар-си колу» или конфетку».
Он смотрит на нее. За его спиной ничего, кроме белого, – белая стена. Конфетное дерево (на самом деле ива) окружило их ветвями, как магическим кругом, отгородило от мира.
Он говорит: «Иногда, когда отец был не в себе, порезами дело не заканчивалось, Лизи. Как-то раз в таком состоянии он посадил меня
7
на скамью в холле, и теперь она могла вспомнить то, что он сказал потом (хотела она этого или нет), но прежде чем Лизи проследовала за пурпурный занавес, где все время прятались эти воспоминания, она увидела мужчину, который стоял на ее заднем крыльце. И это действительно был мужчина, не газонокосилка или пылесос. К счастью, она успела заметить, что на мужчине, пусть к ней пожаловал и не помощник шерифа Боукмен, хаки управления шерифа округа Касл. Только поэтому она не закричала, как Джейми Ли Кертис[73]73
Кертис Джейми Ли (р. в 1958) – известная голливудская актриса, получившая титул «королева криков» за роли в фильмах «ужасов», в которых снималась в начале карьеры. «Хэллоуин» (1978) – дебютный фильм актрисы.
[Закрыть] в фильме «Хэллоуин».
Гость представился как помощник шерифа Олстон. Он прибыл, чтобы забрать из морозильника Лизи дохлую кошку, а также заверить ее, что будет приглядывать за домом весь день. Спросил, есть ли у нее сотовый телефон, и Лизи ответила, что да. Мобильник лежал в «BMW», и Лизи полагала, что он даже работает. Помощник шерифа порекомендовал ей постоянно носить телефон с собой и внести номер управления шерифа в список «быстрого дозвона». Увидев выражение ее лица, добавил, что готов сделать это сам, раз уж она «не привыкла пользоваться этой функцией».
Лизи, которая крайне редко вообще пользовалась мобильником, отвела помощника шерифа Олстона к «BMW». Как выяснилось, аккумулятор наполовину разряжен, но провод лежал в ящике консоли между передними сиденьями. Помощник шерифа Олстон протянул руку, чтобы вытащить прикуриватель, увидел табачный пепел, и его рука застыла над прикуривателем.
– Вытаскивайте, – дала команду Лизи. – Я решила вновь начать курить, но теперь, похоже, передумала.
– Полагаю, поступили правильно, мэм. – Помощник шерифа Олстон не улыбался. Вытащил прикуриватель, вставил штекер провода. Лизи понятия не имела, что такое возможно. Если она вспоминала, что нужно зарядить мобильник, то несла «моторолу» на кухню. Прошло два года, а она по-прежнему не могла привыкнуть к мысли, что рядом нет мужчины, который прочтет инструкцию и разберется с тем, что означают картинки на Рис. 1 и Рис. 2.
Она спросила помощника шерифа Олстона, сколько времени уйдет на зарядку.
– На полную? Не больше часа, может, и меньше. В это время вы будете неподалеку от телефона?
– Да, мне нужно кое-что сделать в амбаре. Вот в этом.
– Отлично. Как только аккумулятор зарядится, постоянно носите телефон с собой. Зацепите на ремень или за пояс джинсов. При малейших признаках тревоги нажмите на клавишу с цифрой «1», и – бам, – вы уже говорите с копом.
– Спасибо.
– Пустяки. И как я уже говорил, я буду к вам заглядывать. А в восемь вечера меня сменит Дэн Боукмен. Будет дежурить на дороге, если только не поступит вызов. Такое может случиться, в маленьких городах, как этот, вечер пятницы – самое напряженное время, но у вас будет телефон с режимом быстрого набора, и при необходимости он тут же подъедет.
– Очень хорошо. Вы что-нибудь узнали о человеке, который допекал меня?
– Нет, мэм, – спокойно ответил помощник Олстон… разумеется, он мог сохранять спокойствие, ему же не угрожали причинить боль, да и вряд ли кто-то пытался бы угрожать при его росте в шесть футов и пять дюймов и весе примерно в двести пятьдесят фунтов.
«Таких можно показывать на ярмарке», – мог бы сказать ее отец (в Лисбоне Дэнди Дебушер славился своими шуточками).
– Если Энди что-то услышит… я хочу сказать, помощник шерифа Клаттербак – он у нас за старшего, пока шериф Риджуик не вернется после медового месяца, – я уверен, он немедленно даст вам знать. А вы должны выполнять некоторые разумные меры предосторожности. Запирать все двери, когда вы дома, правильно? Особенно с наступлением темноты.
– Правильно.
– И держать сотовый телефон под рукой.
– Буду держать.
Он поднял руки с оттопыренными кверху большими пальцами и улыбнулся, когда она ответила ему тем же.
– Я сейчас спущусь вниз и возьму эту кошку. Готов спорить, вы будете рады, если больше ее не увидите.
– Да, – кивнула Лизи, но больше всего она хотела избавиться, во всяком случае, в данный момент, от помощника шерифа Олстона. Чтобы пойти в амбар и заглянуть под кровать. Ту самую, которая последние двадцать или около того лет простояла в выбеленном курятнике. Ту самую, которую они купили
(mein gott)
в Германии. В Германии, где
8
все, что могло пойти не так, пошло не так.
Лизи не помнила, где она слышала эту фразу, да, разумеется, это и не имело значения, но она с нарастающей частотой приходила ей в голову в те девять месяцев, которые они провели в Бремене: «Все, что может идти не так, идет не так».
Все, что может, именно так.
Дом на Бергенштрассе-Ринг-роуд продувается насквозь осенью, напоминает ледник зимой, становится сырым весной. Оба душа то работают, то нет, туалет внизу – громкий ужас. Хозяин сначала обещает, потом перестает отвечать на звонки Скотта. Скотт нанимает немецкую адвокатскую контору за жуткие деньги, главным образом потому, говорит он Лизи, чтобы этому сукосынистому хозяину дома такая вот вопиющая безответственность не сошла с рук, не может Скотт допустить, чтобы над ним взяли верх. Сукосынистый хозяин дома, который иногда многозначительно подмигивает Лизи, когда Скотт не смотрит (она не решается сказать об этом Скотту – когда дело касается сукосынистого хозяина дома, Скотт напрочь теряет чувство юмора), судебное дело проигрывает. Под угрозой юридических санкций он принимается за ремонт: крыша более не течет, туалет на первом этаже перестает жутко хохотать в полночь. Меняют котел-обогреватель. Вот оно, синеглазое чудо. А потом хозяин заявляется как-то вечером пьяный и кричит на Скотта на смеси немецкого и английского, называя Скотта «американским коммунистическим кипятильником». Эту фразу ее муж помнит и ценит до конца своих дней. Скотт, сам далеко не трезвый (в Германии Скотт и трезвость лишь изредка обменивались почтовыми открытками), в какой-то момент предлагает сукосынистому владельцу дома сигарету и говорит ему: «Goinzee on! Goinzee on, mein Furer, bitte, bitte!»[74]74
Возьмите! Возьмите, мой фюрер, пожалуйста, пожалуйста! (иск. нем.)
[Закрыть] В этот год Скотт пьет, Скотт шутит и Скотт натравливает на сукосынистого хозяина дома адвокатов, но Скотт не пишет. Не пишет, потому что он всегда пьян, или всегда пьян, потому что не пишет? Лизи не знает. Серединка на половинку. К маю, когда его учебный курс заканчивается, ей уже все равно. К маю ей хочется перенестись в такое место, где разговоры в супермаркете или магазинах на главной улице не будут вызывать у нее мысли о существах из фильма «Остров доктора Моро», выведенных путем скрещивания людей и животных. Она знает, это несправедливо, но также знает, что за все время пребывания в Бремене у нее не появилось ни единой подруги, даже среди жен преподавателей, которые говорят на английском, а ее муж слишком много времени проводит в университете. Она же слишком много времени проводит в продуваемом всеми ветрами доме, кутается в шаль, но все равно мерзнет, почти всегда одинокая и несчастная, смотрит телевизионные программы, которые не понимает, или слушает, как грузовики ревут на кольцевой транспортной развязке выше по склону холма. Когда проезжают большие «пежо», дом просто трясется. И тот факт, что Скотт тоже несчастен, занятия идут плохо, а его лекции просто катастрофа, не способствует улучшению настроения. А почему, скажите на милость, должен способствовать? Тот, кто сказал «страдание любит компанию», был битком набит берьмом. «То, что может сломаться, обязательно сломается», однако… этот парень что-то, да знал.
Когда Скотт дома, он гораздо чаще, чем она привыкла, маячит перед ней, потому что не забивается в темную маленькую комнатку, которую определил своим кабинетом, чтобы писать рассказы. Поначалу пытался их писать, но к декабрю его попытки стали все более редкими, а к февралю просто прекратились. Человек, который мог писать в «Мотеле 6», стоящем на обочине восьмиполосного шоссе, когда наверху шумела вечеринка, здесь полностью утратил свой дар рассказчика. Но он из-за этого не грустит, насколько она может видеть. Вместо того чтобы писать, он проводит долгие, веселые, выматывающие донельзя уик-энды с женой. Часто она пьет вместе с ним и напивается вместе с ним: за исключением того, чтобы оттрахать его, это все, что она может делать. Потом, правда, приходит похмельный понедельник, и Лизи буквально рада, провожая его в университет, хотя, когда на часах уже десять вечера, а Скотта все нет, она всегда сидит у окна, которое выходит на Ринг-роуд, озабоченно ожидая появления взятой напрокат «ауди», гадая, где он и с кем пьет. Иногда по субботам он убеждает ее поиграть с ним в прятки в большом, продуваемом насквозь доме, говорит, что их это по крайней мере согреет, и в этом он прав. Или они будут бегать друг за другом вверх-вниз по лестницам и вдоль коридоров в нелепых lederhosen[75]75
кожаные шорты (нем.).
[Закрыть], смеясь, как парочка обкурившихся (и сексуально озабоченных) подростков, выкрикивая колючие немецкие слова: «Achtung!», и «Jawohl!», и «Ich habe kopfschmerzen!»[76]76
Achtung – внимание; Jawohl – так точно; Ich habe kopfschmerzen – у меня болит голова (нем.).
[Закрыть], и, наиболее часто, «Mein gott!». И более чем часто эти дурацкие игры заканчивались сексом. Выпив или нет (чаще выпив), той зимой и весной Скотт хочет заниматься сексом, и она уверена, что, прежде чем покинуть этот продуваемый ветрами дом на Бергенштрассе, они потрахались во всех комнатах, большинстве ванных (даже в той, с жутко хохочущим туалетом) и в нескольких чуланах. Этот бесконечный секс – одна из причин, по которым она никогда (ну, почти никогда) не беспокоится о том, что он завел другую женщину, несмотря на его долгие отлучки, несмотря на его пьянство, несмотря на то, что он не занимается тем, ради чего создан, – не пишет истории.
Но, разумеется, и она не делает того, ради чего создана, и иногда очень ясно это осознает. Она не может сказать, что он лгал ей или уклонялся от правды, этого она сказать не может. Он сказал ей только раз, но прямо и откровенно: детей у них быть не должно. Если она чувствует, что должна иметь детей (и он знал, что она из большой семьи), тогда они не должны жениться. Это разобьет ему сердце, но, если она хочет детей, пусть так и будет. Он сказал ей это под конфетным деревом, где они сидели, отгородившись от всего мира, в том странном октябрьском снегу. Она позволяет себе вспомнить этот разговор только в Бремене, в одинокие будничные вечера, когда небо кажется белым, время останавливается, грузовики ревут и кровать трясется под ней. Кровать, которую он купил, и потом, по его настоянию, ее перевезут в Америку. Часто она лежит на ней, прикрыв глаза рукой, и думает, что это была действительно ужасная идея, несмотря на их веселые уик-энды и страстные (иногда неистовые) занятия любовью. Они выделывали такое, чего она и представить себе не могла какими-то шестью месяцами раньше, и Лизи знает, что все эти выкрутасы не имеют никакого отношения к любви; все это от скуки, тоски по дому, выпивки и грусти. Он пьет, всегда много, и это начинает ее тревожить. Она видит – если он не остановится, все закончится очень плохо. И пустота чрева вгоняет ее в депрессию. Они заключили сделку, да, конечно, но под конфетным деревом она еще полностью не осознавала, что годы проходят, а у времени есть вес. Скотт, возможно, снова начнет писать, когда они вернутся в Америку, но что будет делать она? «Он никогда мне не лгал», – думает Лизи, лежа на бременской кровати, прикрыв глаза рукой, но видит время (и не такое уж далекое), когда такое состояние дел больше не будет ее устраивать, и перспектива эта ее пугает. Иной раз ей хочется, чтобы она никогда не сидела под той долбаной ивой со Скоттом Лэндоном.
Иной раз ей хочется, чтобы она никогда с ним не встретилась.
9
– Это неправда, – прошептала она амбарным теням, но почувствовала, как мертвый груз рабочих апартаментов над головой опровергает ее слова: все эти книги, все эти истории, вся эта прошедшая жизнь. Она не раскаивалась в том, что вышла за него замуж, но да, иногда ей хотелось, чтобы она никогда не встретила этого переполненного своими проблемами и создающего их другим мужчину. А встретила кого-нибудь еще. Скажем, милого спокойного программиста, который зарабатывал бы семьдесят тысяч долларов в год и дал ей троих детей. Двух мальчиков и девочку, один бы уже вырос и женился, а двое еще ходили бы в школу. Но это была бы не та жизнь, которую она нашла. Или не та, которая нашла ее.
Вместо того чтобы сразу идти к бременской кровати (она еще не готова, слишком рано), Лизи зашла в свое жалкое подобие кабинета, оглядела комнатушку. И что она собиралась здесь делать, пока Скотт наверху писал истории? Она не могла вспомнить, но знала, что притянуло ее сюда: телефонный автоответчик. Лизи смотрела на красную единицу, которая горела в окошечке с надписью «НЕПРОСЛУШАННЫЕ СООБЩЕНИЯ» под ним, и думала, стоит ли ей сразу позвонить помощнику шерифа Олстону, чтобы тот прослушал запись. Решила не звонить. Если сообщение оставил Дули, Олстон мог прослушать его и позже.
Разумеется, Дули. Кто же еще?
Она собрала волю в кулак, готовясь к новым угрозам, которые озвучит этот спокойный, кажущийся здравомыслящим голос, и нажала клавишу «ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ». Мгновением позже молодая женщина, представившаяся Эммой, принялась объяснять, как много денег сможет сэкономить Лизи, воспользовавшись услугами Эм-си-ай[77]77
Эм-си-ай – Microwave Communications, Inc., крупнейшая телефонная и телеграфная компания, оперирующая в 65 странах мира.
[Закрыть]… Лизи выключила сообщение на полуслове, нажала клавишу «СТЕРЕТЬ», подумала: «Вот она, женская интуиция».
И вышла из кабинета, смеясь.
10
Лизи смотрела на спеленутые контуры бременской кровати, не ощущая ни печали, ни ностальгии, хотя, по ее прикидкам, они со Скоттом занимались на ней любовью (во всяком случае, трахались, она не могла вспомнить, как много фактической любви было в период «СКОТТ И ЛИЗИ В ГЕРМАНИИ») сотни раз. Сотни? Могло ли такое быть за какие-то девять месяцев, особенно если бывали дни, а иногда и целые рабочие недели, когда она видела его сначала в семь утра, еще сонного, бредущего к двери с портфелем, бьющим по колену, а потом в десять вечера (или в четверть одиннадцатого), возвращающегося, волоча ноги, обычно на бровях? Да, она полагала, что возможно, если иной раз они проводили в кровати целые уик-энды, превращая ее, как говорил Скотт, в «траходром». Так почему же она не питала теплых чувств к этому укрытому монстру, сколь бы раз они на нем ни кувыркались? У нее была веская причина ненавидеть кровать, потому что она понимала, не интуитивно, а на уровне подсознательной логики («Лизи умна как дьявол, если только не задумывается об этом», – однажды она подслушала эту фразу, произнесенную Скоттом в разговоре с кем-то на вечеринке, и не знала, гордиться ли ей или стыдиться), что на этой кровати их семья едва не разрушилась. Не надо о том, каким отвратительно-прекрасным был секс или как он затрахивал ее до множественных оргазмов, забрасывал и забрасывал на вершину блаженства, пока она не начинала думать, что сойдет с ума от этого рвущего нервы наслаждения; не надо о том месте, которое она нашла, которого могла коснуться перед тем, как он кончал, и тогда по его телу просто пробегала дрожь, а иногда он кричал в голос, отчего она покрывалась «гусиной кожей», даже когда он был внутри ее, горячий, как… ну, горячий, как долбаная духовка. Лизи думала, как хорошо, что эта чертова махина покрыта саваном, словно огромный труп, ибо (во всяком случае, в ее памяти) все, что происходило между ними на этой кровати, было неправильным и насильственным, они на пару снова и снова сжимали горло их семейной жизни. Любовь? Заниматься любовью? Возможно. Может, несколько раз. Но прежде всего она помнила мерзотраханье, раз за разом. Придушить… и отпустить. Придушить… и отпустить. И всякий раз тому существу, что звалось Скотт-и-Лизи, требовалось больше времени, чтобы снова начать дышать. Наконец они уехали из Германии. В Саутхэмптоне поднялись на борт «Куин Элизабет II» и отплыли в Нью-Йорк. На второй день она вернулась с прогулки по палубе – и замерла у двери их каюты с ключом в руке, прислушиваясь. Из-за двери доносился медленный, но устойчивый стрекот пишущей машинки, и Лизи улыбнулась.
Она еще не позволяла себе поверить, что теперь все будет хорошо, но стоя под дверью, слушая, как он возвращается к тому, что должен делать, она знала: такое возможно. И не ошиблась. Когда он сказал, что договорился о перевозке в Америку, как он ее называл «Mein Gott Bed»[78]78
Моя божественная кровать (нем. – англ.).
[Закрыть], Лизи никак не прокомментировала его слова, зная, что на ней они больше не будут ни спать, ни заниматься любовью. Если бы Скотт предложил ей такое («Только разок, маленькая Лизи, в память о давно минувших днях»), она бы отказалась. Более того, послала бы куда подальше. Если и существовала мебель, в которую вселился призрак, так это была вот та самая кровать.
Лизи подошла к кровати, опустилась на колени, подняла край чехла и заглянула под нее. И там, в пыльном зазоре между кроватью и полом, куда вернулся запах куриного помета («Как пес возвращается к своей блевотине», – подумала Лизи), стояло то, что она искала.
Там, в густой тени, Лизи различила силуэт кедровой шкатулки доброго мамика Дебушер.
