Текст книги "Кошачье кладбище (Кладбище домашних животных) (др. перевод)"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Ни капли молока! – строго-настрого приказал Луис, и Рейчел безропотно согласилась. Потом – уже около двух по полуночи – он принялся выслеживать кота. Ну и, конечно же, обнаружил, что дверь из кухни в подвал распахнута настежь. Вспомнилось: мать рассказывала, что знавала кошку, научившуюся лапой отодвигать засов на двери. Залезет, говорит, на дверную скобу и давай засов лапой толкать, пока не откроет дверь. Умница кошка, ничего не скажешь! И хотя у них на двери засов такой же, Черу не след с ним забавляться, решил Луис. В конце концов, дверь в подвал и на ключ можно запереть. Чера он нашел под плитой, нарушил мирный сон и бесцеремонно выгнал кота на крыльцо. Возвращаясь в гостиную, запер дверь в подвал. Накрепко.

29

К утру температура у Гейджа упала. На щеках его играл нездоровый румянец, но взгляд прояснился, малыш улыбался, ему уже не лежалось. Вдруг, за неделю, а то и быстрее, бессмысленное гуканье образовалось в слова. Он повторял за взрослыми почти все без ошибок. Элли учила его всяким непотребным словам.

– Скажи «какашка», Гейдж.

– Какаска Гейж, – охотно повторял малыш, не отрываясь от овсянки. Луис разрешил ее на завтрак, но только с сахаром – и никакого молока. Разумеется, больше овсянки попадало на стол, за воротник, но только не в рот.

Элли потешалась вовсю.

– Скажи «вонючка», Гейдж.

– Вонючка Гейж, – радостно улыбался тот, размазывая овсянку по щекам. – Какаска, вонючка.

Не в силах сдержаться, Луис тоже покатился со смеху.

Зато Рейчел, пожалуй, даже рассердилась:

– Хватит глупости говорить! Дай спокойно позавтракать. – И протянула Луису вареные яйца.

Но Гейджа было уже не унять.

– Какаска-и-вонючка, какаска-и-вонючка, – самозабвенно выпевал он. Элли хихикала в кулачок, а Рейчел все суровее поджимала губы.

Выглядит она сегодня во сто крат лучше, чем вчера, хотя и ночью поспать не удалось, подметил Луис. Вот что значит – гора с плеч долой! До дому добрались, сынишка на поправку пошел.

– Гейдж, прекрати! – строго сказала мать.

– К’асиво! – успел предупредить малыш, и только что проглоченная овсянка опять оказалась в тарелке и на столе.

– Ну, ты даешь! – воскликнула Элли и выбежала из-за стола.

Луис захохотал пуще прежнего. До слез! Наконец он просмеялся. Жена с сыном смотрели на него, как на полоумного.

НЕТ! – хотелось крикнуть ему. ПОЛОУМНЫМ Я БЫЛ, А ТЕПЕРЬ ТОЖЕ, КАЖЕТСЯ, ВЫЗДОРАВЛИВАЮ.

Он не мог, конечно, сказать наверное, позади ли все его страхи. Но на душе вдруг так полегчало… До поры.

30

Нездоровилось Гейджу еще с неделю. Но не успел он оправиться, как снова слег, на этот раз с бронхитом. А следом и Элли, и Рейчел. Накануне Рождества в доме раздавался натужный, прямо-таки стариковский кашель. Один Луис остался здоров, и Рейчел, похоже, сердилась на него даже за это.

Последняя неделя перед каникулами оказалась очень беспокойной для всех сотрудников лазарета: и для Луиса, и для Стива Мастертона, доктора Шурендры и сестры Чарлтон. Грипп пока не добрался до университета, зато свирепствовал бронхит, обнаружилось несколько случаев воспаления легких, мононуклеоза. За два дня до перерыва в занятиях в лазарет привели шестерых пьяных, стонущих бедолаг. На короткое время врачам вспомнился Виктор Паскоу. Как объяснили встревоженные друзья, лихая шестерка вздумала прокатиться на санях, но нашли слишком маленькие, кое-как втиснулись (последний сидел чуть не на плечах товарища) и пустились с холма, что за котельной. Радости не было предела. Правда, разогнавшись, они не смогли вырулить и врезались прямо в старинную пушку времен Гражданской войны. И вот результат: сломанные руки, ребра, сотрясения мозга, несчетные шишки и синяки. Лишь шестой, последний ездок отделался легко: при столкновении его выбросило из саней. Он перелетел через пушку и воткнулся в сугроб. Да, Луису, конечно, не доставляло особой радости копаться в человеческих обломках, и он не поскупился на бранные слова, пока накладывал швы, бинтовал раны, вглядывался в зрачки каждого, определяя, нет ли сотрясения мозга.

Но вечером, рассказывая обо всем Рейчел, опять хохотал до слез. И опять жена удивленно смотрела на него. И Луис почему-то не удосужился растолковать ей, что несчастный случай – результат ребячьей глупости. Да, они пострадали, но скоро все пройдет, забудется. И смеялся он, как и накануне, от облегчения и радости: на этот раз он победил!

К началу дочкиных каникул выздоровела и его семья. Так что все четверо готовились по-простому, по-деревенски встретить Рождество. Уже не верилось, что их дом, здесь, в Ладлоу, еще в августе, когда они только что приехали, казался чужим и негостеприимным. Еще бы: Элли поранила ногу, Гейджа ужалила оса.

Уложив рождественской ночью детей, Луис и Рейчел, крадучись, точно воры, слазили на чердак и спустились с охапками подарков: набором маленьких гоночных машинок для Гейджа – он совсем недавно открыл всю прелесть машин; куклы – Барби и Кен – для Элли; большой трехколесный велосипед, множество кукольных платьев, игрушечная плита с огоньками и немало других подарков.

Супруги сели за стол, заваленный коробками и пакетами. Мерцали свечи на рождественском дереве. На Рейчел была шелковая домашняя пижама, на Луисе – халат. Даже и не припомнить, когда выпадал такой приятный вечер. В камине потрескивает огонь, время от времени то Луис, то Рейчел подбрасывали березовые поленья.

Раз о его ноги потерся Чер, но Луис оттолкнул кота, скорее с неприязнью, нежели с отвращением. От кота по-прежнему плохо пахло. Потом Чер пытался присоседиться к Рейчел, но и она отпихнула его ногой. «Пшел прочь!» И стала тщательно тереть ногу – будто отскабливала грязь, до единого микроба, прикоснувшись к чему-то гадкому, мерзкому. Вряд ли она сделала это осознанно, подумал Луис.

Чер неприкаянно поплелся к камину и плюхнулся на пол. Куда девались его изящные кошачьи повадки! Бесследно исчезли, пропали за одну ночь, о которой Луис не позволял себе даже вспоминать. Что-то еще потерял Чер, это несомненно. Только вот что? Луис понял это лишь через месяц: кот перестал урчать. Раньше – особенно во сне, пригревшись – его было слышно издалека. Луису порой приходилось даже вставать по ночам и плотнее прикрывать дверь в спальню дочки, иначе не уснуть.

Теперь же кот спал тихо. Как убитый.

Впрочем, вспомнилось Луису, было и исключение: когда он спал на раскладушке, кот развалился у него на груди этаким вонючим одеялом. Тогда он урчал, во всяком случае, какие-то звуки издавал.

Но правильно говорил Джад: не все так уж плохо с этими ожившими четвероногими друзьями. Например, Луис обнаружил разбитое окно в подвале за отопительным баком, вставил стекло – вот и сберег тепло. А не будь кота, не заметил бы месяц, а то и год. Так что Чера еще и поблагодарить можно.

Элли больше не пускала его к себе в постель, лишь изредка, пока смотрела телевизор, разрешала коту подремать у нее на коленях. Но чаще она сгоняла его на пол: «Фу, Чер, вонючка! Брысь!» Луис потянулся к коробке с детским сборным велосипедом. Правда, дочка, как и прежде, заботливо кормила кота. Да и Гейдж иной раз снисходил: дергал его за хвост, по дружбе, конечно, а не по злобе. Велик соблазн подергать за мохнатую колокольную веревку, не звона, так мяуканья дождешься. Однако Чер равнодушно отходил и забирался под радиатор, где Гейджу его не достать.

НАВЕРНОЕ, В ПОВЕДЕНИИ СОБАКИ ПЕРЕМЕНЫ БЫЛИ БЫ БОЛЕЕ ЗАМЕТНЫ. А КОШКИ НЕЗАВИСИМЫ И НЕПОНЯТНЫ. Неспроста египетские фараоны и царицы повелевали хоронить мумии своих кошек вместе с хозяевами в пирамидах, дабы те указывали им путь в царство мертвых. В кошках есть какая-то загадка.

– Ну, как успехи, шеф? – спросила Рейчел.

– Вот смотри. – И Луис протянул ей собранный трехколесный велосипед.

– А это что? – Жена указала на оставшиеся детали.

– Запчасти, – виновато улыбнулся муж.

– Хорошо бы! А вот если дочь свернет шею, запчастей не найдешь.

– Это еще не скоро случится! – мрачно пошутил Луис. – Подожди лет до двенадцати, когда она на роликовой доске кататься начнет.

Рейчел даже застонала.

– Побойся Бога, доктор!

Луис встал, упер руки в бедра, потянулся всем телом, в спине хрустнуло.

– Вот тебе и игрушки!

– А помнишь, как в прошлом году? – Рейчел засмеялась. Улыбнулся и Луис. В прошлом году почти все игрушки-подарки были сборные, и супруги провозились до четырех утра, устали, переругались. А днем выяснилось, что дочку больше занимают коробки и пакеты, чем сами игрушки.

– Ну, ты даешь! – сказал Луис сам себе, подражая Элли.

– Пойдем-ка спать, – предложила Рейчел, – мой подарок ты получишь раньше других.

– Женщина! – Луис напыжился, встав на цыпочки. – Твой подарок принадлежит мне по праву!

– И он тебе не по душе? – лукаво, прикрыв глаза руками – совсем как Элли, даже как Гейдж, – спросила Рейчел.

– Обожди минутку. Мне еще кое-что нужно сделать.

В передней он извлек из обувного ящика резиновый сапог, принес в гостиную, отодвинул каминную решетку.

– Луис, что ты собираешься…

– Сейчас увидишь.

В левом углу камина горкой лежал серый пушистый пепел.

Луис поставил туда сапог, оставив глубокую отметину. Потом «напечатал» сапогом черный след и снаружи, около камина.

– Ну, как, нравится? – спросил он жену, вернув сапог в обувной ящик.

– Луис, да Элли просто с ума сойдет от радости! – воскликнула жена.

Недели две назад дочка подхватила у себя в малышовой школе слух – вредный и тревожный, – что Санта-Клаус на самом деле всего лишь мама с папой. Слух этот подкрепился фактами. В центре Бангора, на площади, повстречался Элли некий тощий Санта-Клаус, и его же она видела мельком в кафе. Сдвинув бороду (чтобы не мешала), он ел бутерброд с запеченным сыром, скособочившись на высоком табурете. Вера девочки в Санта-Клаусов была изрядно подорвана (не столько из-за бороды, сколько из-за бутерброда), несмотря на объяснения Рейчел. Дескать, Санта-Клаусы от Армии Спасения – действительно живые люди, они просто помогают. Но назначает их самый-пресамый настоящий Санта, ведь одному ему не справиться: нужно и подарки детям приготовить, да их новогодние послания прочитать, да на все детские утренники успеть по всей Земле – и на ракете не облетишь.

Луис поставил каминную решетку на место. Ну вот, теперь отчетливо видны два рубчатых следа – один в каминной золе, другой уже на полу в комнате. Оба вели к рождественскому дереву. По замыслу автора выходило, будто, приземлившись в камине, Санта-Клаус незамедлительно шагнул вперед, чтобы поскорее оставить подарки, предназначенные семейству Крид. Замысел был бы совершенен, но внимательный глаз определит, что шагал Санта-Клаус почему-то лишь одной левой ногой. Впрочем, Элли не такая дотошная, утешал себя Луис.

– Луис Крид, я люблю тебя. – И Рейчел нежно поцеловала мужа.

– Со мной не пропадешь, – самодовольно улыбнулся он. – Держись меня, и я тебя звездой сделаю.

Поднялись наверх. Около телевизора Элли поставила ломберный столик, на нем разложила овсяное печенье, две конфетины, банку с пивом. «Санте-Клаусу» – гласила записка, начертанная прямыми печатными буквами.

– Что хочешь: печенье или конфету?

– Конфету. – Рейчел откусила половинку и положила обратно. Луис открыл банку с пивом.

– От пива в такой час непременно изжога будет, – вздохнул он.

– Не выдумывай! – беспечно бросила жена. – Пей давай!

Что Луис тут же и сделал. Потом, будто вспомнив, пошарил в кармане халата, хотя, конечно же, весь вечер помнил о маленькой изящной коробочке.

– Это тебе. К празднику. Открой прямо сейчас. Уже за полночь. С Рождеством тебя, дорогая!

Рейчел повертела маленькую, в серебряной обертке, коробочку с голубой шелковой лентой.

– Луис, что это?

– Да так. Кусок мыла для стирки. Я уж, право, и не помню. – Он даже пожал плечами.

Рейчел прямо на лестнице раскрыла подарок и восторженно взвизгнула: коробочка была от известного ювелирного дома Тиффани.

– Ну как? – насторожился Луис. Он еще ни разу не дарил жене настоящих украшений и волновался. – Нравится?

Она вытащила из коробочки изящное колье: маленький сапфир на золотой цепочке. Камень, казалось, лучился синим холодным светом.

– Луис! До чего ж красиво! – На глазах у нее показались слезы. И волнение, и смутная тревога запечатлелись у нее на лице.

– Ну-ну, родная, вот только плакать не нужно. Надень-ка!

– Луис, но ведь нам… тебе такое… не по карману.

– Ни слова больше! Я с прошлого Рождества помаленьку откладывал, да и не так уж дорого это стоит.

– А сколько?

– Ни за что не скажу. Хоть китайские пытки устраивай, не добьешься!.. Две тысячи.

– Две тысячи! – ахнула Рейчел и вдруг так крепко обняла мужа, что тот едва удержался на ногах. – Луис, ты сумасшедший!

– Надень-ка лучше, – снова попросил он.

– Помоги с замочком сзади. – Рейчел обернулась. – Пойду в зеркало взгляну. Небось залюбуюсь!

– Иди, любуйся. А я пока кота на двор выпущу да свет везде потушу.

– Лягу в постель, – Рейчел взглянула ему прямо в глаза, – разденусь догола, оставлю только это.

– Тогда поторапливайся. У зеркала долго вертеться не дам.

Рейчел засмеялась.

Луис схватил Чера, перекинул как тряпку через руку – шваброй он больше не пользовался. Несмотря ни на что, он начал снова привыкать к коту. На пути везде выключил свет. Распахнул дверь из кухни в гараж, сразу по ногам прошел холодный ветерок.

– Гуляй, Чер. Счастливого Рожде… – И осекся.

На коврике под дверью валялась большая мертвая ворона. Голова размозжена. Одно крыло оторвано и валялось поодаль, как лист обуглившейся бумаги. Чер вывернулся из рук Луиса, принялся обнюхивать мертвую птицу, подав голову вперед, прижав уши. Проворно вырвал оледенелый, белеющий в темноте вороний глаз. Луис с отвращением отвернулся, но все же успел заметить пурпурную пустую глазницу. Его едва не стошнило. ЧЕР НЕ УНИМАЕТСЯ. НО КАКОЕ МНЕ ДЕЛО? Я И ПОСТРАШНЕЕ ВИДЕЛ. ПАСКОУ, НАПРИМЕР. КУДА СТРАШНЕЕ… К ЧЕМУ ТРЕВОЖИТЬСЯ?

Но тревога снедала, переворачивала все нутро. Сладкая истома – предвкушение приятной ночи с женой – улетучилась. ВЕДЬ ВОРОНА ЕДВА ЛИ НЕ КРУПНЕЕ КОТА. КАК ЖЕ ОН ЕЕ ПОЙМАЛ. НЕБОСЬ КАРКНУЛА ВО ВСЕ ВОРОНЬЕ…

Нужно, конечно, все убрать. Не очень-то приятный подарок на Рождество. И кому, как не ему самому, убирать? Только ему. Он должен скрывать проделки кота – эта мысль прочно угнездилась в подсознании. Еще с того дня, когда семья вернулась домой и Луису пришлось порушить горку автомобильных покрышек, дабы сокрыть недоеденную Чером мышь.

МУЖСКОЕ СЕРДЦЕ, ЛУИС, ТВЕРЖЕ КАМНЯ.

Слова Джада вспомнились так отчетливо, что Луис вздрогнул. Будто сам старик объявился подле него и повторил их вслух.

И КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В НЕМ, ЧТО МОЖЕТ, И… ВОЗДЕЛЫВАЕТ.

Чер с жадностью пожирал добычу. Принялся за второе крыло. Вцепился зубами и стал мотать головой вправо-влево, пытаясь отодрать. Крыло зловеще похрустывало. Фу, трогать-то противно. Птица мертвехонька, может, проще скормить ее целиком коту?

Неожиданно он дал Черу пинка, хорошего пинка, крепкого. Кот покатился кубарем, лапы у него разъехались, он не сразу смог встать. Обернулся, зыркнул на Луиса ненавидящим желто-зеленым глазом и пошел прочь.

– Что, и меня готов сожрать? – почти по-кошачьи прошипел Луис вслед.

Сверху из спальни позвала Рейчел:

– Дорогой, ты скоро?

– Иду, иду! – крикнул он. ВОТ ТОЛЬКО ПРИБЕРУ, ХОРОШО? ЗА СОБОЙ ПРИБЕРУ.

Он нашарил выключатель на стене. Подошел к раковине на кухне, достал из-под нее мусорный зеленый пакет. Вернулся в гараж, снял со стены лопату, подцепил дохлую ворону, оторванное крыло, бросил в пакет, туго узлом завязал горловину и отнес в мусорный бак на задворках. Ступни уже изрядно замерзли.

В дверях гаража стоял Чер и смотрел. Луис замахнулся на него лопатой, и кот растворился в ночи – как в черный омут канул.

Рейчел уже лежала в постели, раздевшись догола, как и обещала. Лишь на шее поблескивал сапфир на цепочке. Томно улыбнулась мужу.

– Что так долго, шеф?

– На кухне лампочка перегорела, пришлось менять.

– Иди сюда. – И, крепко обняв, притянула к себе. Но не за руку. – Санта-Клаус все видит: когда ты спишь и когда бодрствуешь. Луис, дорогой, что это?

– А это кое-что пробуждается. – Луис скинул халат. – Может, вздремнем сначала, до прихода Санта-Клауса?

Жена оперлась на локоть, наклонилась к нему.

– Санта знает, хорошо ли ты себя вел или плохо… Так что будь паинькой. Ты ведь у меня хороший мальчик, правда?

– Вроде бы да. – Луис все еще не мог успокоиться.

– Это на взгляд, а каков ты на вкус?

Как ни хорошо было с женой, близость не принесла Луису привычной легкости и довольства собой, женой, жизнью. Он лежал той рождественской ночью, не сомкнув глаз, слушал глубокое ровное дыхание жены и думал о мертвой вороне на пороге – славный подарок преподнес Чер.

НЕ ЗАБЫВАЙ ОБО МНЕ, ДОКТОР КРИД. Я ЖИЛ, ПОТОМ УМЕР, ПОТОМ СНОВА ОЖИЛ. Я ЗАМКНУЛ КРУГ И ВОТ Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ НАПОМНИТЬ ТЕБЕ: ВСЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. ТИХИЙ КОТ БОЛЬШЕ НЕ МУРЛЫЧЕТ, ОН СТАЛ КРОВОЖАДНЫМ. Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ НАПОМНИТЬ ТЕБЕ: КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В СЕРДЦЕ ТО, ЧТО МОЖЕТ… И ВОЗДЕЛЫВАЕТ. НЕ ЗАБЫВАЙ, ДОКТОР КРИД, Я – ЧАСТЬ ТОГО, ЧТО СКОРО ВЫРАСТЕТ В СЕРДЦЕ ТВОЕМ, ТАМ НЕ ТОЛЬКО ЖЕНА, ДОЧЬ, СЫН… НО И Я. ПОМНИ О СВОЕЙ ТАЙНЕ И ВОЗДЕЛЫВАЙ САД СВОЙ…

Луис не заметил, как уснул.

31

Зима пошла на убыль. Следы подле камина вернули (пусть и на время) Элли веру в Санта-Клауса. Гейдж в то рождественское утро разворачивал подарки на удивление медленно: всякий приглянувшийся клочок оберточной бумаги с узором он отправлял в рот. На это Рождество уже оба малыша отдали явное предпочтение не самим подаркам, а коробкам да оберткам.

Под Новый год заглянули Крандалы – отведать рома со взбитыми яйцами, приготовленного Рейчел. Луис машинально окинул Норму взглядом врача: бледна, почти прозрачна, такое он уже видел. Бабушка бы сказала, что Норма «сильно сдала», что, пожалуй, еще мягко сказано. Руки у старушки, корявые и неуклюжие из-за артрита, покрылись вдруг и сразу коричневыми «печеночными» крапинами. Поредели волосы. Около десяти вечера Крандалы ушли домой, и Луис с семьей встретил Новый год у телевизора. В тот вечер они в последний раз принимали Норму.

В студенческие каникулы погода не баловала: сыро, слякотно. С одной стороны, меньше топить – меньше платить, и Луис радовался оттепели, но в целом настроение было под стать погоде – унылым и подавленным. Он много делал по дому: сооружал книжные полки, посудные шкафчики для жены, уединившись в кабинете, собрал модель «порше». Занятия возобновились двадцать третьего января, и Луис с радостью вернулся на работу.

Тут подоспел и грипп, его вспышка в университете пришлась как раз на первую неделю весеннего семестра. Луис вертелся как белка в колесе, не выходил из лазарета по десять, а то и по двенадцать часов кряду. Домой возвращался не чуя под собой ног… и все же довольный.

С первой учебной неделей кончились и холода: вьюга со студеным ветром сменилась оттепелью. А с ней пришло и несчастье. Луис у себя в приемной осматривал одного студента: как-то у бедняги срастается сломанная рука. Напрасно тот надеется, что Луис разрешит ему по весне играть в бейсбол. В комнату заглянула санитарка, сказала, что Луису звонит жена.

Пришлось идти в кабинет. Рейчел плакала, и у Луиса екнуло сердце: НАВЕРНОЕ, С ЭЛЛИ БЕДА. УПАЛА С САНОК И СЛОМАЛА РУКУ. ИЛИ СВЕРНУЛА ШЕЮ. Сразу припомнились незадачливые хмельные саночники.

– Что-нибудь с детьми? – спросил он. – Говори же, Рейчел.

– Нет, нет. – И она зарыдала еще горше. – Нет, не с детьми. С Нормой. Она умерла утром. Часов в восемь, сразу после завтрака, Джад говорит. Он пришел, тебя спрашивает, а сам такой потерянный… старый. Я сказала, что ты с час как на работу уехал. Слава Богу, Элли в школе, а Гейдж еще несмышленыш.

Луис насупился. Известие, конечно, печальное, но сейчас, как ни странно, думал он о Рейчел, об ее отношении к смерти. Снова ее истерические страхи. И ничего с этим не поделать. Для нее смерть – тайна, ужас, который нужно спрятать подальше от детей. Так же благонравные леди и джентльмены викторианских времен скрывали от детей «ужасную» правду о половой жизни, не пускали их в эту темную пещеру.

– Сердце отказало? – спросил Луис.

– Не знаю. – Рейчел далее не плакала, лишь говорила баском, как всегда, после слез. – Приезжай, Луис! Ведь Джад твой друг, и без тебя ему сейчас плохо.

ДЖАД ТВОЙ ДРУГ.

Да, друг, с неожиданным удивлением признал Луис. Думал ли он когда, что подружится с древним стариком? И дружбу эту рушить нельзя, ведь их связывает тайна. Очевидно, Джад еще раньше проникся к Луису теплыми чувствами. Да, он всегда готов помочь… Вот и той ночью… Что бы ни случилось потом, какие бы сюрпризы вроде обглоданных мышей и дохлых ворон ни поджидали, Луис твердо верил: Джад поступил правильно, даже если и неправильно – двигало им сострадание. И сейчас он, Луис, сделает все для Джада, все устроит, проводит Норму в последний путь.

– Еду! – И он бросил трубку.