Текст книги "Третья пуля"

Автор книги: Стивен Хантер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Сержант Свэггер? Или вы предпочитаете называться «мистер»? – спросил он, протягивая руку.

Он не был похож на человека, в которого когда-то стреляли, и скорее напоминал профессора: брюки из рубчатого вельвета, синяя рубашка, застегнутая на все пуговицы, очки в тонкой оправе. Седые волосы слегка взъерошены, словно перья на птичьей грудке.

– Приветствую вас, мистер Гарднер. Я предпочитаю, чтобы меня называли Боб.

– Проходите, пожалуйста. Зовите меня Гарри. Я очень рад. Люблю поговорить об отце.

– Вот что, – Боб назвал имя, – рассказал мне.

Упомянутый человек работал редактором Вашингтонского бюро журнала «Ньюсуик». Его первая книга носила название «Новые герои. Воины «холодной войны» первого поколения» и содержала биографии некоторых знаменитых сотрудников ЦРУ послевоенных лет. Дабы он согласился побеседовать с ним, Боб заручился рекомендацией их общего друга.

Гарднер провел Боба через хорошо отделанную, хотя и несколько старомодно обставленную гостиную в кабинет, стены которого были заставлены книгами. Он преподавал право в Юридической школе при Джорджтаунском университете, находившемся в нескольких кварталах.

– Садитесь, пожалуйста. Кофе или что-нибудь покрепче?

– Нет, спасибо.

– Мне сказали, вы почти выиграли Вьетнамскую войну одной рукой.

– К сожалению, нет, сэр. Мой единственный подвиг заключается в том, что я вернулся более или менее целым. Все по-настоящему храбрые люди погибли там.

– Уверен, что вы скромничаете. Я слышал слово «величие», произнесенное шепотом по вашему адресу.

– Шептать следовало «счастливый старый чудак».

Гарри рассмеялся:

– Итак, вы хотите поговорить об отце. Вот он действительно был своего рода героем.

– Я понимаю. Ваш отец заинтересовал меня после того, как я увидел несколько ссылок на него в книге «Новые герои». Он носил фамилию Босуэлл и сочинял биографии, которые фальсификаторы из ЦРУ подкрепляли соответствующими документами – создавали «легенды», как это называется в данной профессии, – и под этими личинами наши люди осуществляли деятельность в различных опасных местах.

– Отец не потерял ни одного человека. Ни один агент, пользовавшийся разработанной им легендой, не был арестован. Он очень гордился этим.

– Да, этим можно гордиться.

– Но нужно заметить, Боб, он отличался скромностью. Можете мне поверить. Я пытался написать его биографию и изучил все документы, записи, дневники, незаконченные романы. Отец никогда не брал работу на дом – другими словами, он почти не бывал дома, поскольку проводил в Лэнгли по восемнадцать часов в сутки.

– Понятно.

– Не знаю, смогу ли я чем-нибудь помочь вам. Мне известно не так много. Возможно, будет лучше, если вы скажете, что вас конкретно интересует.

– Да, так будет лучше, – сказал Боб. – Существует вероятность – я не могу представить вам какие-либо доказательства, – что где-то в мире живет человек с «биографией», сочиненной для него вашим отцом. Он до сих пор не разоблачен, что лишний раз свидетельствует о гениальности «создателя».

– Его имя не значится в списке рабочих имен ЦРУ?

– Если бы оно там значилось, он бы его оттуда удалил. Это был ушлый парень.

– Хорошо. Вы можете назвать его имя?

– Вы будете смеяться. Согласно всем документам, он умер в 1993 году.

– Хью Мичум! Да, это в его стиле. Хью был лучшим. Мой отец любил его. Идеальный агент: чрезвычайно смелый, умный и хитрый, но ничего общего с Джеймсом Бондом, которого отец ненавидел. Он не любил внешних эффектов. Ему были не нужны ни признание, ни слава. Лучшим вознаграждением для него являлась работа. Чем-то он напоминал священника, иезуита, преданного своему делу. Хью обычно сидел в кресле, в котором сейчас сидите вы, пил приготовленную моей матерью водку с мартини, его жена-красавица Пегги сидела вон там, отец и мать – здесь, на диване. Все четверо всегда много смеялись.

– Хью был веселым парнем, вне всякого сомнения.

– Ему было бы сейчас лет восемьдесят пять.

– Восемьдесят два. Он с 1930 года.

– Разведчик старой школы. Вырос во Франции, свободно говорил на русском, французском, немецком. Закончил филологический факультет Йельского университета. Сумел использовать свой природный дар в работе.

– Это на него похоже.

– Ничего конкретного о Хью я вам рассказать не могу. С отцом ни о чем конкретном они не говорили. Они неукоснительно соблюдали правила и никогда ничего не записывали. Не доверяли журналистам, хотя одно время отец сам работал журналистом.

– Стало быть, у него это призвание. Я имею в виду, ваш отец, по всей вероятности, выработал собственные приемы сочинения легенды. Она варьировалась от человека к человеку, но в ней прослеживались определенные тенденции, определенные схемы, определенный метод. Возможно, вы знаете эту легенду, могли бы распознать ее или вывести логическим путем. В общем, если вы согласны говорить на эту тему, то могли бы снабдить меня некоторыми дорожными знаками, которыми я руководствовался бы в своем дальнейшем исследовании.

– Не стану спрашивать вас, зачем вам это нужно. Раз за вас ручаются достойные люди и вы воевали за родину – обязательно помогу вам, чем смогу.

– Я не хотел бы говорить, зачем мне это нужно. Спасибо, что не заставили меня лгать.

– Если дело касается войны, могу сказать, что Хью был против нее, насколько мне известно. Я помню их споры с отцом. Он попал на войну в довольно юном возрасте и, кажется, принимал участие в заговоре против Нго Динь Зьема[31]31
  Нго Динь Зьем (1901–1963) – первый президент Республики Вьетнам, погиб в результате военного переворота.


[Закрыть].

– Я этого не знал. Очень интересно, – сказал Свэггер и подумал: «Ну вот, подходящий кандидат в ублюдки. Он мог убить Кеннеди, но позаботился о том, чтобы я остался в живых». – Как бы то ни было, в ходе своего расследования я обнаружил некоторые свидетельства того, что Хью жив, но по какой-то причине скрывается.

– Неудивительно. У таких людей всегда много врагов.

– Он мог бы кое-что прояснить, если бы мне удалось поговорить с ним.

– Если Хью не захочет разговаривать с вами, ничего не получится. Он умный. Хотя, возможно, на старости лет и решит поделиться своими секретами. Их наверняка много, и они должны быть весьма интересными. Хью знает многое о Вьетнаме – он пытался остановить войну, потерпел неудачу и потом воевал, как каждый мужчина. Каждый, за исключением, наверное, вас. Он неоднократно подвергался серьезной опасности. На него охотились. И когда вы с ним встретитесь – хотел бы я оказаться мухой на стене во время вашей беседы, чтобы вас послушать!

– Я всего лишь сельский парень из Арканзаса и много говорить не буду.

– Понятно. Итак, отец. Как он разрабатывал легенды? Это вас интересует?

– Совершенно верно, сэр.

– Все зависело от того, чье влияние он ощущал наиболее отчетливо. Удивительно доброжелательный человек и, казалось, выхватывал факты из воздуха. Нередко он заимствовал образы из фильмов. Сюжет в новостях мог вызвать у него интерес, и тогда он придумывал, каким образом его можно использовать. Кроме того, очень любил ходить по музеям, и нередко картины наталкивали его на ту или иную мысль. Короче говоря, в работе ему всегда требовался внешний стимул. Вас интересует какой-то определенный период времени?

– Середина семидесятых, начало восьмидесятых. Вьетнам уже в прошлом, никто больше не желает думать о нем. Встает проблема Китая.

– Отцу едва ли предложили бы сочинить легенду для китайца.

– Это мог быть американец.

– Мог. Повторяю, это не было его сильной стороной. Он классик. Старая школа разведки. Штат Огайо. Но он не пасовал и перед высокомерными интеллектуалами.

– Россия, страны Восточного блока, «холодная война». Традиционные темы.

– Извечный враг. Понятно, – сказал Гарднер. – Этим отец и занимался. Одно слово. Набоков.

Боб воззрился на него с недоумением.

– Набоков, писатель, гений.

– Видите ли, сэр, – сказал Боб, – образование – мое слабое место. Несмотря на все мои попытки немного подтянуться, не проходит и дня, чтобы я не испытал унижения, продемонстрировав свое невежество. Стыдно признаться, но я никогда не слышал ни о каком Набокове.

– Владимир Набоков, русский белоэмигрант, родившийся в начале ХХ века в Санкт-Петербурге. После революции его семья лишилась всего и перебралась в Париж, куда съезжались все белоэмигранты. Ай кью триста пятьдесят три или около того. Говорил на английском, французском и немецком не хуже, чем на русском. Писал сложные, волнующие произведения, всегда со смутным сексуальным подтекстом. Занимался препарированием человеческой души. Кстати, коллекционировал бабочек.

– Ваш отец был его поклонником?

– Страстным. Как и Хью. Они сидели в этой комнате, курили, выпивали, смеялись и говорили о Набокове. Происходило это осознанно или подсознательно, но легенды отца всегда были проникнуты его влиянием. Для Набокова характерен изысканный слог, он любит каламбуры, аллюзии, межъязыковую игру слов – остроумие ради остроумия. Приведу вам пример. Вы слышали о «Лолите»?

– Старик и девочка. Сплошная грязь, насколько мне известно.

– Поверьте мне, это самая чистая из всех грязных книг, когда-либо написанных. Плохой парень – телевизионный сценарист по имени Клэр Куилти, К-У-И-Л-Т-И, – крадет Лолиту и Гумберта и использует в своих целях. Набоков любит играть именами и однажды заставляет Гумберта размышлять на французском о том, «что он находится там», и это звучит, как «qu’il t’y» – то есть К-У-апостроф-И-Л-пробел-Т-апостроф-И. Вы видите? Это игра слов двух языков – фраза на французском, имя на английском.

– Так что и рабочее имя Босуэлл тоже представляет собой игру слов двух языков?

– Это же литература, а не физика, поэтому никакой определенности. Это был намек, тень, призрак значения слова. В случае с русской фамилией существует простой пример. Отец мог выбрать фамилию Бабочкин – ведь Набоков был известен как коллекционер бабочек мирового класса. Таким образом, любой, кому известно, что отец сочинил данную легенду в пору своего увлечения Набоковым и к тому же свободно владел русским языком, может посмотреть список фамилий, и тут же всплывет Бабочкин. Конечно, этот пример примитивен. Если бы он сочинял настоящую легенду, то использовал бы куда более изощренный подход и составил бы цепочку из целого ряда значений слов разных языков, в конце которой оказалась бы фамилия. И никто не смог бы расшифровать ее смысл, поскольку для этого необходимо разбираться в различных дисциплинах, знать различные культуры и владеть различными языками. Он обожал заниматься этим.

– Кажется, я понял, – сказал Свэггер.

– Не хотите взглянуть на кабинет отца? Я ничего в нем не трогал с момента его смерти. По-моему, атмосфера этого кабинета отражает способ его мышления. Может быть, вам это будет полезно.

– Замечательно. Это действительно может мне помочь.

– Тогда прошу. – Гарри жестом пригласил Свэггера подняться по узкой скрипучей задней лестнице, затем провел его по коридору в боковую комнату с окном, выходившим на дверь, увитую виноградными лозами. Боб огляделся: здесь царил дух Найлза Гарднера, сочинителя легенд, носители которых всегда возвращались живыми.

– Здесь отец пытался писать свои романы, – сказал Гарри. – Начало у него всегда выходило блестящим, но ему недоставало усидчивости и терпения. Он никогда не завершал начатое. Доходя до середины, отец настолько менялся интеллектуально, что переставал узнавать человека, который начинал сочинять историю, и больше не испытывал никакого сочувствия ни к нему, ни к его персонажам. Многие гении не завершают свои романы.

– Очень жаль, – сказал Боб. – Наверняка ему было что сказать.

Полки, простиравшиеся вдоль всех стен от пола до потолка, были заполнены книгами, располагавшимися в алфавитном порядке. Многие на иностранных языках, а из тех, что на английском, Бобу были знакомы лишь несколько произведений Хемингуэя и Фолкнера. Ему бросились в глаза некоторые несообразности. Например, на одной из полок он увидел четыре керамические фигурки синих птичек – папа, мама и двое птенцов. На другой стояла на редкость сентиментальная картинка, или, скорее, иллюстрация, изображавшая шесть вязов на фоне сельского пейзажа. Самый странный предмет находился в центре стола, заваленного бумагами с машинописным текстом: пишущая машинка «ундервуд», серого цвета, необычно высокая, сложной конструкции. Вокруг нее стояли жестяные коробки со скрепками, лежали шариковые ручки – и пистолет.

– Вижу, что привлекло ваше внимание. Да, по какой-то причине отец был привязан к этому старому пистолету и не желал расставаться с ним.

Гарри небрежно поднял его за ствол, и Боб тут же узнал «Маузер С-96», часто называемый «Ручкой метлы» за характерную форму рукоятки, составляющей со сложной по конструкции ствольной коробкой угол, приближавшийся к 90 градусов. Эта рукоятка уникальна тем, что не содержит обоймы, которая помещается в похожей на ящичек конструкции, располагающейся над спусковым крючком. Благодаря длинному стволу пистолет выглядит причудливо неуклюжим и в то же время красивым.

– Уверен, вы понимаете в этом гораздо больше моего, – сказал Гарри, протягивая оружие Бобу.

Свэггер оттянул назад защелку затвора на ствольной коробке – это был настолько ранний переходный тип эволюции полуавтоматической технологии, что у него отсутствовал затвор-кожух, открывающий патронник. Тот оказался пустым.

– «Маузер», носящий прозвище «Ручка метлы», – произнес он.

– Абсолютно точно. Уинстон Черчилль ходил с таким в кавалерийскую атаку при Омдурмане в 1898 году – тогда это было новейшее оружие. Думаю, отец хранил его потому, что тот напоминал ему о временах классической разведки. Ну, знаете, Европа в тридцатые годы, Коминтерн, «Буревестники», Кембриджская пятерка, гестапо, «Голуаз», Рабочая партия марксистского единства, романы Эрика Эмблера и Алана Ферста и тому подобное. В то время разведка была окружена ореолом романтики, в противоположность жестокой войне, чреватой обменом ядерными ударами и возможной глобальной катастрофой.

Свэггер внимательно разглядывал этот солидный старомодный кавалерийский пистолет. Заряжать его непросто, особенно сидя в седле: десять патронов приходилось один за другим вставлять в желобки обоймы, вжимая их туда пальцем. Едва ли кому-нибудь захотелось бы заниматься этим под огнем дервишей. Свэггер поворачивал пистолет в разные стороны, очарованный его уродливой красотой или красивой уродливостью. На деревянной рукоятке была вырезана цифра 9, обозначавшая калибр.

– Вы ведь никому не скажете? По современным юридическим правилам округа Колумбия, его хранение незаконно.

– Можете не беспокоиться, это останется в тайне.

– Если хотите, можете просмотреть бумаги. Когда отец умер в 1995 году, сюда нагрянули люди из ЦРУ и устроили настоящий обыск. Они забрали несколько документов и сказали, что остальное не содержит государственной тайны.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Боб, – но я думаю, в данный момент в этом нет необходимости. Возможно, когда я соберу больше информации и выясню, что конкретно мне нужно искать, то опять приеду к вам, если вы не возражаете.

– В любое время. Как я уже говорил, беседа об отце – всегда удовольствие для меня. Это была великая эпоха и великая война. Ведь мы выиграли ее, не так ли?

– Говорят, – ответил Боб.

В ту ночь в номере вашингтонского отеля у Боба не было необходимости засыпать, чтобы отыскать насущную тему для размышлений. Ее поднял Гарднер. Пистолеты. Этот древний «маузер» его отца принадлежал к юрскому периоду развития полуавтоматического оружия. Однако он что-то значил для сына, хотя тот и не производил впечатления человека, способного использовать его – сгоряча или хладнокровно.

Свэггер включил ноутбук, вышел в Интернет и в скором времени получил основную информацию о пистолете С-96, узнав дополнительные, не известные ему до этого детали. Помимо всего прочего, он выяснил происхождение цифры 9 на рукоятке: во время Первой мировой войны немцы помечали таким образом пистолеты калибра 9 мм, дабы отличать их от С-96 более ранней версии, имевших калибр 7,65 мм. Педантичные немцы закрашивали вырезанную цифру 9 красной краской, благодаря чему они получили название «Красные девятки» – хотя на пистолете Гарднера краска уже стерлась. Свэггеру пришло в голову: Красная Девятка. Четыре синих птицы. Синяя Четверка. Зеленые деревья. Зеленая Шестерка.

Боб задумался. Что это может быть? Радиокоды? Координаты на карте? Псевдонимы агентов? Способ запоминания числа 946? Или 649. Или 469.

Его размышления принесли лишь головную боль и чувство отупения. Это не его игра. Он вернулся к своей.

Зайдя на сайт GunsAmerica, этот обширный кладезь знаний об огнестрельном оружии, он нашел кое-что еще: «S&W M&P».38 – тот самый пистолет, за которым Ли Харви Освальд вернулся домой в разгар охоты на него. Его изображение заняло весь экран, и Боб сразу же узнал изящные, сбалансированные формы великолепного дизайна, разработанного больше ста лет назад – изысканную симфонию овалов и выпуклостей, поразительное воплощение классического эстетизма.

Боб продолжал ломать голову, пытаясь понять, почему Освальд подверг себя такому риску, вернувшись домой за пистолетом, который мог захватить с собой утром. Может быть, он собирался пристрелить заодно и генерала Уокера, в качестве красивого жеста, обращенного к миру, с которым он прощался? Или же предполагал застрелиться в случае, если его схватит полиция?

Но выстрелил он из пистолета не в генерала Уокера и не в себя, а в человека по имени Дж. Д. Типпит, который, подобно отцу Боба, выполнял свой долг и получил за это пулю.

Далласский полицейский Типпит стал забытой жертвой того кровавого дня. У него имелось описание убийцы. Он направился в Оук-Клифф и заметил человека, идеально подходящего под описание. Тот шел по Десятой улице в Оук-Клифф, возможно, слишком поспешно. Типпит следовал за ним в полицейском автомобиле, затем остановился, окликнул его и предложил сесть в салон. О чем они говорили, осталось неизвестным. Казалось, они договорились, поскольку Освальд спустя некоторое время вышел из автомобиля и пошел дальше. Но Типпит передумал, вновь окликнул его и вышел вслед за ним. Нет смысла удивляться, почему в тот век значительно меньшей политкорректности он не повел себя с подозреваемым более агрессивно, не взял его на мушку и не надел наручники, прежде чем разобраться с ним. Он предпочел деликатный подход – и в результате получил три пули.

Но удивление вызывает не столько деликатность Типпита, думал Свэггер, рассматривая контуры тупоносого револьвера на экране, сколько готовность Освальда к убийству. Известно, что тот обладал вспыльчивым характером и легко вступал в драку, но при этом он был всего лишь ничтожным болтуном. Возможно, он верил в свою способность выпутаться из любой ситуации с помощью языка. Возможно, решил, что и на этот раз ему удалось сделать это. Когда его окликнули во второй раз и он увидел, как полицейский выходит из автомобиля, ему стало ясно, что все пропало. Повинуясь мгновенному импульсу, Освальд выхватил пистолет и открыл огонь.

Его нервы были на пределе, соображал он плохо и лишь понимал, что нужно действовать. Он застрелил полицейского, поддавшись панике. То, что произошло дальше, представляется еще более странным и уже совсем не вяжется с этими самыми особенностями. Почему Освальд подошел к распростертому на асфальте телу Типпита и выстрелил ему в голову? В этом у него было никакой нужды.

Похоже, никто не обратил на этот нюанс особого внимания, но Свэггеру он не давал покоя. Боб допускал, что человек, за которым шла охота, охваченный паникой и потерявший над собой контроль, мог выстрелить из страха за свою жизнь. Но после этого он наверняка моментально повернулся бы и убежал.

Вместо этого Освальд преодолел разделявшие их три метра, наклонился над лежащим человеком и произвел выстрел с такого близкого расстояния, что должен был видеть его лицо и фонтанчик крови, брызнувший из головы. Зачем? Это не имело никакого смысла в данной ситуации и совершенно не соответствовало его убеждениям и предыдущему поведению.

Он никогда не испытывал ненависти к Джону Кеннеди. Он не был ни психопатом, ни маньяком, ни заговорщиком. Убийство президента он совершил отнюдь не из личных побуждений и не из простого желания пролить кровь. Однако с Типпитом он расправился, проявив ничем не оправданную жестокость.

Зачем?

На следующий день состоялась первая остановка в большом путешествии Хью-Лон, как Свэггер называл свое расследование. Из Джорджтауна он отправился в Хартфорд, где выяснил, что Хью Обри Мичум действительно родился в 1930 году в семье Дэвида Рэндольфа Мичума и Роуз Джексон Данн, проживавших по адресу: посольство США в Париже, Франция. Он также выяснил, что Лон родился пятью годами ранее в семье Джефри Джеральда Скотта и Сьюзен Мэри Данн, проживавших по адресу ранчо Грин-Хиллс, Мидленд, штат Техас. Сестры Данн предпочли произвести на свет своих сыновей в больнице «Эпископалиан хоспитал» родного Хартфорда.

Оттуда Свэггер перебрался в Нью-Хэйвен, старый город с обветшалыми по большей части домами. Значительную его часть занимал Йельский университет, чьи башни увивал плющ, а здания факультетов прятались в уютном окружении вязов и дубов. В университет он не пошел. Кто станет помогать старику с ковбойским акцентом, похожим на Клинта Иствуда в один из его неудачных дней?

Общественная библиотека выглядела более гостеприимно и демократично. В ней имелись подшивки номеров «Йель дейли ньюс», содержавших самую различную информацию. Листая старые страницы с заметками о давно минувших и забытых триумфах на прославленных полях Нью-Хэйвена, Боб испытал странное чувство, будто он оказался на другой планете, столь далекой от убожества его родных мест, раскинувшихся среди холмов Полк-Каунти, штат Арканзас. Каким замечательным местом, судя по всему, был Йель в сороковые годы!

Из двух кузенов Лон Скотт был более заметным, особенно в качестве защитника и полузащитника «Булдогс». На многих старых фотографиях был запечатлен этот особый тип американской мужской красоты: квадратное лицо с симметричными чертами, крупный нос, мощная нижняя челюсть, дружелюбная улыбка. Уверенность в себе являлась таким же врожденным свойством этого человека, как светлые волосы и орлиный нос, сломанный однажды во время матча. Свэггер помнил, как Лона – в то время звавшегося Джоном Томасом Олбрайтом – похоронили на утесе, высящемся над Хард-Багин-Вэлли, в пустынных горах Уачитас в 1993 году, после выстрела Ника Мемфиса с дистанции пятисот метров, разнесшего ему голову. Неужели дошло до этого? Да, к сожалению. Три тачдауна в матче против Гарварда, первенство в лиге по количеству набранных очков, не говоря уже о том, что четыре года подряд он выигрывал чемпионат Лиги Плюща[32]32
  Название ассоциации восьми самых престижных частных университетов Новой Англии.


[Закрыть] по стрельбе из винтовки в положении стоя и лежа. Жаль, что война не продлилась чуть дольше, поскольку навыки Лона как стрелка и игрока в американский футбол принесли бы немалую пользу армии США, в каких бы войсках он ни служил.

О Хью информации значительно меньше. Он не принадлежал к числу мачо, доминировавших на последних страницах «Йель дейли ньюс», и был всего лишь посредственным игроком баскетбольной команды «Булдогс». Помимо сообщений о его скромных спортивных достижениях – лучшая игра: восемь очков против «Браун», – он фигурировал лишь в одной заметке, где говорилось о его избрании в совет «Йель ревю». Боб не смог заставить себя читать стихи Хью, написанные им на старших курсах. Он был способнее Лона и в отличие от него окончил университет с отличием.

Вернувшись в Вашингтон, Свэггер приобрел по Интернету подшивку журнала «Американский стрелок», органа Американской оружейной ассоциации, которую ему доставили в номер. Он всю ночь напролет просматривал журналы, отслеживая сообщения о блестящих победах Лона на соревнованиях по стрельбе национального уровня. Однажды Боб даже наткнулся на фотографию с изображением Лона, стоявшего с кубком на том самом пьедестале, на котором с тем же самым кубком стоял он сам примерно двадцатью пятью годами позже. На фотографии можно было увидеть его отца, улыбавшегося из-за спины столь достойного сына. Спустя всего несколько лет после этого события Лона разбил паралич – от шеи и ниже.

На следующий день, после непродолжительного отдыха, Боб отправился в Библиотеку Конгресса, где пролистал оружейные журналы пятидесятых годов в поисках сведений о Лоне. Выяснилось, что тот пользовался не меньшим почтением, чем Джек О’Коннор, Элмер Кейт и другие, если так можно выразиться, интеллектуалы винтовки той золотой эпохи. Боб не нашел никаких сообщений о несчастном случае, явившемся причиной паралича, или его «смерти» в 1965 году, но после паузы начали появляться статьи Джона Томаса Олбрайта, которые регулярно публиковались в течение последующих двадцати пяти лет.

Это потребовало еще одной поездки: Уоррен, штат Виргиния, окрестности Роунока, где «погиб» Лон. Свэггеру удалось выяснить там только то, что ему уже было известно: смерть была грубо сфальсифицирована, все документы являлись поддельными, все газетные сообщения основывались на пресс-релизе из похоронного зала. Тело, естественно, кремировано, а прах развеян.

Боб не знал, что ему делать дальше. Никто не следил за ним. Никто не пытался его убить. Казалось, как только он потерял след Хью, тот потерял его след, пусть даже оставалось неясным, существует ли вообще Хью Мичум.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

«Изящный стиль в прозе требует присутствия убийцы», – сказал великий русский писатель. Мы позаботимся об этом.

Я, бесспорно, убийца, но стиль в моей прозе лишился блеска, если он когда-нибудь в нем и присутствовал, после четырех десятилетий сочинения административных отчетов, которые никто не читал, публикации нескольких исследовательских работ и составления бесчисленных отчетов о проведенных операциях. Отнюдь не способствуют изяществу стиля количество ежедневно выпиваемой мною водки и произвольность функционирования моей памяти. «Говори, память!» – приказываю я ей. Она отвечает грубостью. Возникает вопрос: послужат ли воспоминания стимулом для моего закосневшего воображения, дабы написанное можно было бы читать, или же эти записи выродятся в бессвязную околесицу и полную бессмыслицу. Это было бы стыдно. Я многое могу сказать.

Ибо, хотя и будучи скверным писателем, я являюсь великим убийцей. Никогда не нажимал на спусковой крючок, но посылал сотни, даже, возможно, тысячи людей на смерть, планируя и санкционируя убийства, рейды, вооруженные нападения. Щеголяя в широкополой шляпе, с тяжелым шведским автоматом через плечо, который, правда, так ни разу и не выстрелил, я в течение года контролировал осуществление программы «Феникс» во Вьетнаме, в процессе которой убито не меньше пятнадцати тысяч человек, включая тех, кто был действительно виновен. Я занимался организацией тайных операций, в ходе которых совершались все известные человеку грехи. После этого возвращался домой и спал в теплой постели в уютном доме в Джорджтауне или Тан Сон Нхуте. Вероятно, вы правы, презирая меня. Но вы не знаете и половины правды.

Я тот самый человек, который убил Джона Кеннеди, тридцать пятого президента страны, во славу которой мною пролито столько крови. Я не нажимал на спусковой крючок, а только лишь изучил обстановку, составил план операции, подобрал людей, наделенных соответствующими способностями, снабдил их всем необходимым, определил безопасные пути отхода и сочинил для них алиби, что, как выяснялось впоследствии, стало излишним. Когда был нажат спусковой крючок, я находился рядом. После этого мой стрелок отложил винтовку в сторону, и мы тут же погрузились в траур вместе со всеми остальными, оплакивая свои жертвы. Никто не останавливал нас, никто ни о чем не спрашивал нас, никто не интересовался нами. В четыре часа мы уже сидели в баре отеля «Адольфус».

Это было, как вам, должно быть, известно, идеальное преступление. Эти шесть – а может быть, восемь или десять – секунд в американской истории изучались больше, нежели промежуток времени между тем моментом, когда Алик, бедный маленький болван, произвел первый выстрел и промахнулся, и тем, когда мой кузен произвел последний выстрел и попал. Тем не менее за все эти годы, во всех расследованиях и попытках осознать произошедшее, во всевозможных версиях, изложенных в трех тысячах с лишним книг, никому не удалось приблизиться к раскрытию нашего небольшого, в высшей степени профессионального и надежно законспирированного заговора. До сих пор.

Я сижу на своей веранде. Мне восемьдесят три года, я здоров и надеюсь прожить по меньшей мере еще двадцать лет. Передо мной простирается луг, за ним долина, подернутая багровой дымкой, лес, река. Земля, насколько хватает глаз, принадлежит мне, и ее патрулируют сотрудники службы безопасности. В большом доме позади меня слуги, белокурая любовница, шеф-повар, массажистка (и время от времени, по совместительству, любовница), спортивный зал, девять спален, банкетный зал, внутренний бассейн, самый тщательно продуманный и совершенный развлекательный центр на свете и целый комплекс средств связи в реальном времени, с помощью которых я управляю своей империей. Все это – результат хорошо оплачиваемой и плодотворной деятельности. Я сто́ю больше, чем несколько небольших стран, вместе взятых.

Спустя пять десятилетий в мою жизнь вошла опасность. Угроза разоблачения, отмщения и гибели. Поэтому я сижу здесь, нежась в теплых лучах солнца, за столом, на котором лежат юридические документы и стоит стакан с шариковыми ручками, и пишу собственную историю. В любой момент в течение нескольких следующих дней может раздаться телефонный звонок, и мне скажут, усугубилась ли угроза или исчезла вовсе. Но поскольку я привык завершать начатое, то постараюсь закончить эту рукопись, каким бы ни стал исход разворачивающейся драмы. Если мою работу не прервет пуля, рукопись будет храниться в сейфе. Возможно, когда я умру, она обнаружится и не оставит камня на камне от всех бытующих ныне версий событий пятидесятилетней давности. Возможно, она исчезнет, брошенная в печь, подобно санкам Гражданина Кейна[33]33
  Речь идет о культовом фильме Ормона Уэллса «Гражданин Кейн» (1941).


[Закрыть]. Это не в моей власти, и, следовательно, меня не волнует. Я знаю только то, что впервые предаю эту историю бумаге. Говори, память.

Хотя по натуре я сдержан, довольно поверхностен и не склонен к самоанализу, считаю необходимым изложить краткие сведения о своем происхождении. Меня зовут Хью Обри Мичум. Я происхожу из уважаемого в Хартфорде семейства Мичумов. Мои предки – старые янки, трудившиеся машинистами и жестянщиками и возделывавшие весьма трудоемкие угодья Коннектикута. Они были известны своей предприимчивостью, спокойными и строгими чертами лица, густыми волосами и немногословностью, и через каждое поколение тонкой черной нитью проходили алкоголизм и меланхолия. Моя личность сформировалась под влиянием трех наставников, и я хочу коротко остановиться на них.