Текст книги "Карта того, что внутри (ЛП)"

Автор книги: Стивен Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Потом этот клуб чуть засветился.

Я шагнул на одну ступеньку заднего крыльца, взялся за ручку двери, и увидел, что это за свет.

Заднее крыльцо соседа.

Он вернулся из тюрьмы.

Вместо того чтобы сразу же пригласить помощника шерифа на ужин, как все полицейские сериалы говорили, что бывает, помощник шерифа три следующих дня отвозил меня и Дино в школу. Он слышал о том, что случилось на остановке.

Я просто смотрел в своё окно. Играл заключённого. Меня этапировали к следующему месту содержания. Вооружённый конвой сопровождал меня. Он получил приказ не разговаривать со мной. Я и не собирался пробовать.

По дороге из школы, в большом пустом пространстве перед нашим скоплением домов, он позволил Дино нажать переключатель, включивший сирену. Позже, пока мама разогревала спагетти и тут же забывала, что разогревает, я сказал Дино заткнуться, чтобы слышать телевизор. Он играл грузовиками перед диваном и издавал ртом звуки сирены.

Дино замолчал, и мне пришлось смотреть передачу, которую я и не смотрел.

Я просто ковырял горелые спагетти.

Той ночью, стоя у окна, я был уже в штанах, а не только в трусах. Теперь сторожил пикап помощника шерифа. Зачем? Понятия не имел. Просто чтобы доказать себе, наверное.

Я старался не винить маму. Она не знала, что папа вернулся, и не поверила бы, если бы я сказал, а если бы сказал – он ушёл бы. Так что всё, что я мог, – это смотреть.

Я уснул, прислонив голову к стеклу и стене, и когда проснулся, резко повернулся – успеть увидеть силуэт, делающий последний шаг мимо.

Гостиная была пуста.

Но ты должен становиться более плотным , – сказал я внутри.

Не более невидимым.

Ничто невидимое не могло сделать то, что было сделано с теми четырьмя псами.

И – Дино. Он не бился в припадке уже несколько дней.

Я отодвинулся от окна, идти в постель, потому что ничего не работало, потому что всё было глупым, и почти отвёл взгляд окончательно, когда увидел движение перед домом.

Я думал, что колесо в основании столба тетерболла окажется грузовиком со сломанным шатуном.

То, что я видел сейчас, говорило: может, так оно и было – что грузовик не притащили сюда, но часть его сюда всё же попала.

Колесо, может быть.

Футбольный мяч шёл по кругу вокруг высокого столба.

Я улыбнулся.

Поскольку передняя дверь скрипела и скрежетала – мама говорила, что лучшая сигнализация, – я вышел через заднюю дверь, у комнаты Дино. Он мог спать сквозь что угодно.

Мяч как раз слегка касался столба, когда я зашёл за угол дома, проверяя каждый шаг на предмет острого, прежде чем перенести вес.

Я дал мячу повисеть несколько вдохов, потом взял его в руки и обводил вокруг столба, пока не пришлось обходить самому.

Моя очередь.

– Смотри, – сказал я, и швырнул мяч в точку в земле примерно в шести футах перед собой. Нитка подхватила его в идеальном параболе, швырнула вверх и вокруг – пришлось падать в сторону, чтобы не получить удар. Я продолжал падать, поймал себя на локтях.

Вот почему фары меня не пришпилили.

Я остался лежать, перевернулся на живот.

Пикап просто катился без двигателя.

Когда фары повернули, чтобы осветить фасад нашего дома, они погасли в самый последний момент. Только стоп-сигналы вспыхнули в едва заметной пыли, которую подняли шины.

Помощник шерифа.

Мама вышла на крыльцо – свет не включила.

Помощник шерифа прикрыл дверцу – ровно один щелчок, – и пошёл за ней внутрь.

Я сказал папе: не смотри, не слушай.

Ни одного огня в доме не зажглось.

Я перекатился на спину, уставился прямо вверх.

Мяч просто висел на нитке.

Я понял. Лёжа там, похлопал по карману – нащупать супергероя, о котором только вспомнил, с того дня, когда погибли все псы. Его там не было – прошло слишком много времени, и это были не те штаны.

Что я хотел сделать – держать его на фоне всех звёзд, чтобы его силуэт мог летать туда-сюда.

Только я уже не был ребёнком.

Я был мужчиной дома. По крайней мере, пока папа не станет достаточно плотным, чтобы его увидели мама и Дино.

Я встал, кулаки сжаты вдоль бёдер.

Пошёл к дому, маршрут взял через переднюю дверь – открыть её, дать ей проскрипеть, – но остановился у пикапа помощника шерифа.

Дверь со стороны водителя открылась легко, без звука.

Я сел за руль, прикрыв ладонью плафон.

Вот он, переключатель сирены.

Я улыбнулся, медленно тянулся к нему – со всем волнением, которое тот принесёт этой ночи, – когда вспомнил, как помощник шерифа направил руку Дино туда, а не к бардачку, к которому Дино тянулся, – потому что в нашей машине мама разрешала ему хранить дорожные игрушки там.

Ещё раз проверив переднюю дверь и все окна – ничего, – я открыл бардачок сам.

Там, в самой глубине, лежал короткий маленький револьвер.

Я держал его с изумлением, осторожно следя, куда направлен ствол, потом снова посмотрел на входную дверь. И прошёл в дом через заднюю, снова проверяя каждый шаг, потому что теперь я был на один пистолет тяжелее – плюс сколько там было патронов.

На этот раз мне не нужно было спать или только что проснуться, чтобы видеть папу.

Я держал пистолет опущенным – ствол к земле – и лишь заглянул в комнату Дино, убедиться, что тот там и не дрожит под одеялом.

То, что я увидел, едва не заставило нажать спуск и прострелить себе ногу.

Папа – мой умерший годы назад отец – склонился над Дино: может, прислушивался к сердцу или шептал в рот. Кончики пальцев упирались в матрас по обе стороны от спящего Дино, одно колено на кровати, одна нога на полу. И он смотрел через комнату, как зверь, прямо мне в душу. Глаза блестели – не светом, а каким-то влажным мраком. Рот тоже – нет, губы. И от них вился дым. От сигарет и пепла, которые я протолкнул за юбку.

Горло у меня перехватило от этой мысли, от этого вкуса, и я закачался в коридоре, между криком и падением, и когда почувствовал тело позади – в задней двери, которая теперь была просто дверным проёмом, потому что я оставил её открытой, – я понял, что всё это потому, что отвёл взгляд от папы в комнате Дино. Что я нарушил зрительный контакт ровно достаточно долго, чтобы папа обошёл правила физического мира и вышел сюда ко мне – для небольшого разговора отца с сыном.

И – просто потому что он не мог получить то, что ему нужно, от моей шеи, это не значило, что рук у него нет.

Большой пистолет дёрнулся вверх почти сам, рука прямая за ним, и палец уже снова и снова тянул спуск в центр той темноты, той фигуры.

То, что я говорил внутри – если вообще говорил что-то: держись подальше от моего маленького брата. Что ты больше не помогаешь. Что прости, прости, но – выстрелы раскалывали мир пополам, на четверти, на осколки.

Вспышки с дула были брызгами оранжевого, прошитыми чёрными полосами, они стробили внутренность коридора ярко-белым. Отдача бросала ствол вверх с каждым нажатием спуска – выстрелы карабкались от середины всё выше и выше.

Пять.

Я выстрелил пять раз.

Первый я услышал глубоко в голове, а другие четыре – в плече, в челюсти, в основании позвоночника.

Я знаю, что для слёз это слишком быстро, но в моей памяти я плакал и кричал, пока стрелял.

Это было хуже всего, что бывало.

Это был мой папа.

Я убивал его снова, да?

Он когтями и зубами пробился назад к нам, и вернулся лучше, вернулся в наряде, который должен был носить, прежде чем его нашло всё остальное.

И он танцевал. Он сейчас танцевал – с каждым выстрелом.

Сначала его правый бок бросило наружу, рука пошла следом, а потом левый – от следующей пули, и тут на миг была чистая пробоина прямо посередине верхней части его головы. Сквозь лицо.

Всего десять минут назад мы играли в мяч с эстафетой.

Когда вырастаешь с мёртвым отцом, такого никогда не ждёшь. Это было как мошенничество. Это было лучшее, что когда-либо бывало.

Но теперь это кончилось.

Потому что – я должен был сказать это, хотя бы самому себе – потому что он питался от Дино, я был почти уверен.

Влажные губы. Пустые глаза.

Припадки у Дино начались до того, как я увидел папу, пересекающего гостиную, но это не значило, что он не делал этот путь три-четыре недели к тому моменту, правда?

Дино никогда не ставил рекордов по математике, но со счётом у него шло как-то в общем-то. Он был последним в классе, под особым наблюдением, отставал на класс-другой. Но чем бы там папа из него ни пил, что бы ему ни было нужно для того, чтобы стать целым, вернуться – это было что-то, что было нужно Дино.

Это заставило меня его ненавидеть.

Пятый раз, когда я нажал спуск, – последний выстрел?

Он был самым намеренным из всех.

К тому моменту я держал револьвер обеими руками – стойку я знал из телевизора. Пытался не дать стволу прыгать вверх.

Пятый выстрел лёг в центр. Этот термин я тоже знал из полицейских сериалов.

Дино знал всё о динозаврах, феях и говорящих машинах – из того, что смотрел.

Я знал о справедливости.

И, оглядываясь назад, нам ещё повезло в ту ночь не взлететь на воздух от одного из моих выстрелов, попавшего в газовый баллон.

Я стрелял в кого-то выше меня, хотя. Это значило, что выстрелы были более или менее направлены вверх и продолжали подниматься, пройдя насквозь.

Позади нас был только пустой загон.

С несколькими лишними унциями свинца в нём теперь. Несколькими осколками, осевшими в пыли, покрытыми кровью для насекомых, если у них вообще есть языки.

Всё это – примерно за три секунды.

Целая жизнь, конечно. Но и мгновение тоже.

Мир был так тих после всего этого звука. И потому что я оглох.

Я позволил пистолету грохнуться на пол.

Он упал на ствол, завалился мне на голую лодыжку. Я отдёрнулся, шагнул вперёд – посмотреть, что я сделал.

На спине, прямо за задними ступеньками, лежал сосед, пришедший за мной именно так, как он и говорил. В руках у него намертво был зажат другой дробовик – будто, если просто держаться за него, нельзя будет провалиться сквозь то, через что он сейчас проваливался, потому что длина не позволит, удержит.

Не удержала.

У него не было лица – было месиво пузырящегося красного вместо тела.

Грудь у меня ввалилась, всё тело как-то заколыхалось, и когда я поднял взгляд, рядом стоял помощник шерифа. Голый.

Многие взрослые мужчины просто отвесили бы оплеуху наглому двенадцатилетнему недорослю, который взял пистолет и вот так разрядил его в заднюю дверь – для привлечения внимания.

Не этот помощник шерифа.

Его звали Ларсен.

Годы спустя он будет баллотироваться в шерифы.

В предвыборной речи он, наверное, не упоминал, как вбил мне колено в бок, так что я тряпкой перелетел в стену с обшивкой. Наверное, не писал на плакатах, как не дал мне упасть, а удержал левой рукой – для правого кулака, бьющего в зубы.

Но я был убийцей.

Убийцы получают то, что заслуживают, правда? Теряешь свои права, когда начинаешь укладывать людей, как я только что.

На третьем ударе помощника шерифа мама уже ехала верхом на его руке.

Я тем временем был на ковре, голова повёрнута в сторону открытого дверного проёма комнаты Дино.

Он стоял в нём, лицо расслабленное, тонкая нитка прозрачной воды стекает из-за уха.

Я сделал из него снимок в голове, чтобы сохранить на потом – для всего, что будет: суд, камеры, что угодно.

Снимок у меня до сих пор.

На следующий день никто из нас не вышел из дома. Ни я с Дино – в школу, там всё равно не было оценок, которые можно было бы испортить, – ни мама на работу. Это значило, что придётся искать другую работу, наверное – что-нибудь в ночь вместо дня, но это всё было на потом.

Мы сидели на диване и смотрели что бы там ни шло по телевизору.

Помех было столько, что почти не понять было, кто есть кто.

Когда мама наконец выключила его громоздким старым пультом, изогнутый зелёный экран отразил нас троих.

Помощника шерифа не было.

Мама не просто царапнула его. Она выросла на резервации. Она начала драться на школьном дворе, дошла до стычек на парковках, однажды засадила вазой кому-то в лицо на поминках. Когда помощник шерифа в итоге ушёл, он ушёл, прихрамывая, и крутил рукоятку своего окна не той рукой.

Больше никаких помощников не приехало. И шерифа тоже.

Я смотрел на свой силуэт в экране телевизора, уверенный, что в следующий раз, когда его включат, этот контур останется, но заполнится моим лицом. ИНДЕЙСКИЙ ПОЧТИ-ПОДРОСТОК ЗАСТРЕЛИЛ СОСЕДА ИЗ-ЗА ПИТОМЦЕВ – или что-нибудь такое.

Но. Однако.

Где все?

Почему я всё ещё здесь?

Не потому ли, что я использовал «запасной ствол» помощника шерифа – я знал этот термин, – а не его штатный табельный пистолет? Сдать меня – значит сдать себя?

Не сходилось.

Большую часть ночи я был в полузабытьи, мама пыталась остановить кровь из губы, носа и уха. Это был не шок, но и не полное бодрствование.

Теперь я был в полном сознании. Насквозь. Сердце колотилось.

Когда помощник шерифа уехал, он уехал один.

До этого он уезжал с мёртвым – уликой, – сложенным в кузов пикапа.

На этот раз просто уехал – оставил нам разбираться.

Мне разбираться.

Я выбрался из-под маминой руки и одеяла, переложил руку Дино с себя на маму, и первым делом – к раковине, за кружкой воды, которую не хотел. Просто нужен был предлог выпутаться из гостиной.

Потом – в ванную, которая не нужна была, в конце коридора.

По дороге я чуть приоткрыл заднюю дверь.

Тела не было. Крови не было.

Я сглотнул ком, вышел, чтобы убедиться. Потом спустился по трём деревянным ступенькам, стопы наготове к заусенцам, которые я знал, что заслужил.

Примерно в десяти футах справа одна секция юбки... она не хлопала на место, нет. Медленнее. Этот кусок гофрированной жести, или алюминия, или чего там, – его удерживали и осторожно возвращали в тщательный нахлёст.

Дыхание участилось. Я споткнулся о ступеньку – нога провалилась к консервной банке-пепельнице, край банки ободрал лодыжку, пятка бухнула в пепел – запах дыма поднялся в воздух кругом.

Но я всё ещё мог видеть. Нужно было видеть.

В земле были борозды от волочения.

Не от сейчас – а от, как я прикинул, от того времени, когда меня колотили в ковёр в коридоре. Когда я смотрел в комнату Дино.

Папа.

Если кошка и насекомые и то, что он пил из Дино, смогли вернуть его достаточно далеко, чтобы утащить под дом взрослого пристреленного человека, – что с ним сделает труп взрослого пристреленного человека?

Я втянулся обратно в дом, закрыл дверь, повернул задвижку, и ненавидел, что должен был называть её так в голове.

После выходных, которые прошли в основном за тем, что я всю ночь стоял в дверях комнаты Дино, а потом засыпал на диване под мультики, мы снова стояли на остановке. Шестиклассники и даже семиклассники либо давали нам место, либо не придумывали, что ещё можно сделать с моим лицом сверх того, что уже сделано. Мама сказала: если школа попытается вызвать службу опеки, пусть заодно позвонят в управление шерифа.

Проходя мимо соседской сетки, псов, которые нас донимали, больше не было. И хозяина тоже.

Как скоро его хватятся? Он под надзором? Скоро пропустит явку к инспектору, потом следующую?

Под домом я больше не был.

Но там должно быть гнездо из слипшейся шерсти, травы и слюны, пульсирующее внизу. Уже не прижатое в угол, а, наверное, врытое в землю – на случай, если я вдруг отогну все юбки разом, пущу свет. Я не был уверен, видел ли я в скрытых частях головы, как папа пытается забраться в труп, носить его как ещё один наряд, или как он всасывает его в себя. Всё, что я знал: если откопаю его там, под домом, окажется труп в дырках от пуль – труп соседа, с которым у нас уже была плохая история.

Всё было испорчено.

Скоро папа будет достаточно плотным – просто постучит в дверь. Только стучать он не станет, я знал.

Всегда думал – думаю, любой бы думал, – что когда возвращаешься из мертвых, как он, то либо приходишь за тем, кто тебя убил, либо потому что скучаешь по своим, хочешь им помочь.

По тому, как всё выходило, оказывалось: может, и можно вернуться, стать тем, кем всегда хотел быть, – только для этого нужно держаться за своих людей и пить их досуха, оставлять шелуху. После этого уходишь в свою новую жизнь, во второй шанс. С семьёй, которая тебя больше не держит.

Несправедливо.

Он будет выступать на пау-вау, брать все призы, уходить в трейлеры и домики для приезжих и задние сиденья с каждой новой девушкой, и никто никогда не узнает, что ему пришлось сделать с нами, чтобы так танцевать. Через несколько лет он, наверное, и осядет на какой-нибудь другой резервации, заведёт ещё двух сыновей. Не сломанных. Таких, которых можно чему-то учить, которым можно рассказывать истории.

Мне хотелось забросить наш эстафетный мяч с такой силой в землю, чтобы весь столб завалился.

Конец игры.

Школа была школой, как всегда.

Учителя читали нам из поурочных планов, поднимались руки, раздавались порции еды. В туалете, на доллар, который я стащил из маминого кошелька, я купил тюбик коричных зубочисток. В этой школе они были последним писком – все пытались переплюнуть жгучесть предыдущей пачки. Я вставил одну между зубами, но жидкая корица в тюбике нашла порезы на губе и дёснах и выжгла глаза.

– В точку, – сказал парень, который мне её продал, хлопнул по плечу и оставил меня у держателя бумажных полотенец.

После школы я заставил Дино смотреть со мной полицейские сериалы. Что значило: он делал то, что всегда – стекал с дивана, будто я не замечу, вытаскивал игрушки из-под журнального столика и водил, летал и ехал ими по ковру между мной и телевизором.

То, по чему я понял, что папа чует его, что сейчас прямо под этой частью пола, – шоу ушло в сплошные помехи.

Значит, он поднялся. Вылез из земли, выбрался из своего кокона, – как бы это ни работало. Это уже не имело значения. Разобраться во всём не изменило бы того, как всё должно идти.

Что мы могли против него?

Ничего.

Даже если бы он не был мёртвым и не призраком, он всё равно был бы нашим папой, правда? Что может сделать шестиклассник и третьеклассник и мама против папы? Когда пьяны – можно уйти, спрятаться. Но единственное, что собирался пить папа, – это мы.

Дино, по крайней мере.

Было ли это тем, что мне следовало сделать, чтобы спасти себя и маму? Оставить Дино как жертву? Обменять его на нас обоих?

Никто из копов в моих сериалах никогда бы так не сделал. Даже с самым страшным преступником.

Потому что справедливость. Потому что так правильно.

Дино запустил superhero action figure вверх – пикировать обратно на конвой динозавров: динозавры на прицепах грузовиков, все в ряд, – и я узнал её: та самая, которую я вытащил из-под дома. Значит, она осталась у меня в кармане, мама нашла в стирке и вернула в комнату Дино. Естественный жизненный цикл игрушек. Даже тех, которых прокусили, частично переварили, а потом каким-то образом возродили целыми.

Причина, по которой я так отчётливо видел эту фигурку – белый снег позади на экране.

Когда она пикировала вниз, полицейский сериал прояснился.

Вместо того чтобы говорить Дино: делай это снова, – и в жизни не сделает, – я ждал, когда это произойдёт само.

Тираннозавр отбил супергероя, и тот кувыркнулся вверх, в потрескивающий белый снег на фоне, потом собрался, прицелился, пошёл вниз, левый кулак вперёд, и когда он бросился на этого открытого, готового к бою, тяжёлого металлического тираннозавра, мой детектив на экране защёлкнул наручники на ещё одном преступнике. Картинка была достаточно чёткой, чтобы видеть крохотный ключик, который он держал в зубах и сплюнул вниз в решётку ливнёвки у бордюра – просто чтобы показать этому плохому парню, как скоро он выберется из этих наручников.

Но сериал меня больше не волновал.

Той ночью, когда мама задержалась слишком долго в каждой из наших комнат – как будто хотела сказать «прости», непонятно за что, – и когда она остановилась с посудой на кухне, я прокрался в комнату Дино с моим шипящим тюбиком зубочисток. Их особая убойность, как я слышал, – одна капля перцового баллончика, украденного из маминой сумки.

– Повернись, – сказал я Дино, и он сделал это без вопросов, и это заставило меня ненавидеть себя и весь мир.

Синяк за ухом – я должен был с первого взгляда узнать в нём кран. Там кожа так плотно натянута на кость – не схватишь никакой кожи. Там нет мяса, нет мышц.

Именно это делало это место хорошим для папы? Он что-то тянул изнутри костей Дино? Коленные чашечки у него тоже такие же сырые? Косточки на запястьях?

Неловким он при этом не становился.

Он становился медленным. Цифры ускользали из головы. В рот моего мёртвого отца.

Синяк стал хуже – глубже, темнее, шершавее, так что мне напомнил кошачий язык.

Я откупорил тюбик, намочил указательный палец и обмазал им всё это жгучим красным.

Дино напрягся, каждая мышца его маленького тела сжалась, но он не повернул голову.

Это для него не было новым.

– Чтобы тебе стало лучше, – прошептал я ему.

Глаза у него были крепко зажмурены. Он кивнул – да, ладно, давай, – но я уже закончил.

Я легонько подтолкнул его боком пальцев.

Он посмотрел на меня и выдохнул – прозрачная слюна нитью потянулась в подушку, и мне это напомнило озёрную воду. Ту, в которой люди тонут.

Стоя там, я пообещал себе: если у меня когда-нибудь будут дети, я буду другим.

Это обещание каждый индейский ребёнок даёт когда-нибудь.

Но ты искренне говоришь это. Так искренне, изо всех сил.

Второй раз, когда я увидел мёртвого отца, пересекающего кухонный дверной проём в коридор к подсобке и к комнате моего младшего брата, – это был технически мой тринадцатый день рождения. При всём, что произошло за ту неделю, единственным, кто вспомнил, оказался учитель физкультуры. Все мы заносили даты рождения в анкету физподготовки, а он для чего-то развесил их на стене в порядке этих дат.

Без него я, наверное, тоже забыл бы.

Ноги у меня были холодные, ногтевые пластины синие.

На этот раз я использовал шнурки, чтобы пережать кровообращение. Потому что они лучше держат узлы. И делал каждую ногу отдельно, чтобы сразу не грохнуться.

Притвориться спящим я не мог, и рисковать этим тоже не хотел – я не знал никакого триггера для лунатизма, но устал стоять на страже прошлые несколько ночей. И от того, что лицо пыталось срастись в какое-то подобие себя. Я пару раз задрёмывал, то есть. По крайней мере, я знаю, что просыпался, когда верхняя губа присыхала к оконному стеклу – причина именно верхней: когда лицо медленно скользит к окну и мышцы шеи бросают его во сне, оно сползает, пока верхняя губа не закатывается на мокрое, – это останавливает медленное падение.

Когда я втягивал язык обратно в рот, привкус был металлический. Не имело смысла, но, может, у стекла нет своего вкуса. Может, именно поэтому напитки в нём подают.

Что я хотел – это видеть сны. Или нет, я хотел большего. Я хотел видеть сны и помнить их.

Следующий раз я проснулся потому, что меня что-то разбудило, я знал.

Это другое пробуждение – когда в маленьких косточках уха ещё живёт призрак звука.

Это скрипел пол в гостиной.

Значит, папа теперь был плотным. У него был вес, который он отдавал – и о котором надо было думать.

Может, он сам только сейчас это понял.

По крайней мере, второго скрипа ещё не было.

В стекле я видел его отражение – смутное и близкое.

Полный наряд. Тот фэнси-дансер, которым он всегда хотел быть.

Мой папа.

Горло у меня дрожало. Моё сердце было бы его барабанным боем.

– Когда ты умер, – сказал я ему – как будто копил с четырёх лет, – я весь плакал. Ты, наверное, знаешь. Только это было не из-за тебя. Я плакал, потому что мама плакала. Из-за твоих сестёр. Я даже не мог вспомнить, как ты выглядишь, – до поминок.

Никакого ответа.

Но – я слушал каждой частью тела – наконец был выдох.

И дышать он тоже снова учится, значит.

– А Динёр, – сказал я, – он вообще тебя не помнит.

Мой план состоял в том, чтобы это как-то выпотрошило его. Но план держался на предположении, что ему всё ещё не всё равно.

По-настоящему мы ему были нужны лишь для того, чтобы превратиться в будущее, которое он уже считал своим.

Если я смогу помешать.

Я резко развернулся, superhero action figure зажата в кулаке как оружие – я понятия не имел, что она может ему сделать, просто знал: она связана, и потому что часть её прошла через Дино, она имеет значение, является какой-то нитью привязанности, – но его уже не было: ушёл, продолжил путь. Может, секунды назад.

Если он уже достаточно плотный, чтобы скрипеть, чтобы дышать, – может, это была последняя ночь. Может, этой ночью он выпьет Дино досуха, оставит его с открытыми глазами и мёртвым в постели, ещё одна трагедия на черте бедности.

И поскольку Дино уже и так замедлялся – или, по-настоящему, упирался в потолок, – он был единственным, от кого папа мог взять под конец. Это делало что-то в Дино таким, чего не было во мне, чего не было в маме.

И всё же, чтобы Дино вот так умер, нам с этим жить, продолжать – такого не будет.

Мама сложится в себя по сто раз на день, не сможет работать ни одной смены год, два, а я пойду вниз к остановке с доской, и не остановлюсь, пока там не останется ничего. А потом за мной придёт помощник шерифа, как всегда знал, что придётся, и мама уедет со мной на Бьюике – прямо через загон, в горы, в память о горах, обе руки на руле, и это уже способ, которым индейцы умирают вечно.

И это убьёт нас папа.

Я покачал головой – нет – против всего этого и побежал в коридор, добрался как раз вовремя, чтобы видеть, как папа выкатился из комнаты Дино, широко открыв рот, так что стало видно: там не зубы – там морщинистая чёрная мышца, как червь.

Он отшатывался, пытался стереть с губ жгучее, что я там оставил. Корицу, перцовый баллончик.

Чтобы установить такую связь с Дино, какую он устанавливал, ему нужно было прикоснуться самой своей сырой частью к той туго натянутой коже за ухом Дино.

Хотя я не планировал, что он зайдёт так далеко.

Предполагалось, что мы ещё в гостиной стоим в большом противостоянии.

Предполагалось, что я прохожу прямо мимо него на кухню и окунаю супергероя в воду, оставленную мамой – вымачивать кастрюли.

Он однажды тонул, мой отец. Я собирался утопить его снова.

Он должен был стоять там в гостиной, изрыгая белую пенистую воду, падать на колени, тянуться ко мне, умоляя остановиться. Я бы не остановился.

У меня не было настоящего плана, что делать с телом, с трупом, который совершенно не поддастся объяснению для мамы, – но сначала убить его. Потом разберусь с остальным.

Только сейчас он бился в коридоре. В заднюю дверь.

Она распахнулась, и он вцепился в обе стойки на миг – достаточно долгий, чтобы я увидел: глаза у него уже не блестящие чёрные. Зрачки или радужки, или что там, – всё ещё слишком большие, больше человеческих, – такие нужны для жизни в мёртвом пространстве под домом, – но по краям уже появилось белое.

Именно по этому я мог понять, что он смотрит на меня.

Именно по этому видел всё, что он хочет со мной сделать.

Я рванул вперёд, руки уже вытянуты, и вытолкнул его до конца, потом встал там, грудь ходит ходуном.

Он не взлетел в небо. Правила такого не предусматривали, видимо. Он мог быть снаружи, мог быть внутри.

Но раз он плотный – гравитация могла его тянуть.

Он упал назад со ступенек, жёстко приземлился на утоптанную землю. Значит, у меня ещё было время рвануть назад на кухню, окунуть супергероя в посудную воду и держать там. Только – потребовалось бы две-три минуты, правда?

Это были бы две-три минуты без прямой видимости на него. Две-три минуты, которые он мог провести с Дино.

Может, именно столько ему и нужно.

Я ударил фигуркой о резиновый край дверной коробки – ничего не произошло.

Выбора не было. Кухня. Надо попробовать.

Когда папа сделал первый шаг ко мне, я уже падал назад, одна рука к панели в коридоре – направить себя к свечению конфорочного огня, который мама всегда оставляла включённым, единственная часть плиты, всегда работавшая, когда нажмёшь кнопку.

Я уклонился от толстых кончиков пальцев, тянувшихся ко мне, и это выбило меня из равновесия – я поскользнулся на линолеуме кухни, ударился о стул, отправил его кувыркаться в гостиную, правая рука уже тянется к ручке дверцы холодильника. Поймал – едва, как едва ловят – но дверь открылась, и я качнулся с ней дальше наружу, пока колено, или плечо, или голова папы не ударили в дверь, остановив её в середине дуги.

Она захлопнулась обратно, унося свой свет, и кончики, кажется, среднего и безымянного пальцев тоже, и тут папа уже стоял там, его наряд делал его намного выше холодильника, темнота оставляла его всё ещё силуэтом.

Я упал спиной к шкафу, острая металлическая ручка давила в плечо.

– Не... не Динёра, – сказал я, и потянул одну руку за спину – как будто ею же опереться и встать.

Но в той руке была superhero action figure.

Она скользнула в холодную воду, и тут —

– тут вода плескалась вокруг нас. Вокруг обоих.

Ночь. На улице. Воздух почему-то резче. Нет: тоньше.

Мы были на резервации.

Деревья кругом, кроме того места, где мы сейчас стояли. Под нами была вода.

Мы стояли на мелководье озера, и – я был выше, я был взрослым. Своего лица я не видел, но руки, руки, сапоги – я их не знал. Никогда не знал.

Потом меня накрыло: так же, как при лунатизме я был в каком-то смысле заселён сам собой, – вот что я делал сейчас. Только теперь я был заселён кем-то другим. Кем-то прежним. Кем-то, кто пробрался к угасающему костру, обходя весь берег озера, – онемев ноги, оставшись открытым для того, чтобы я мог его заселить. Кем-то, кто искал моего папу с тех пор, как мой папа бросил в кювет определённый грузовик, пробив блок цилиндров.

У меня был доступ и к воспоминаниям владельца этого грузовика, и я помнил их как свои собственные: два дня назад папа – «Парк» в этом воспоминании – пришёл, потому что знал, где есть лось. Видел его дважды за прошедшую неделю. Дважды.

Это была не какая-нибудь здоровенная корова, говорил папа. Говорил Парк. Это был настоящий бык.

Забудь о мясе. Такие рога – Парк знал одного человека в городе, который взял бы полторы тысячи за них в бархате. Ружьё он уже одолжил, а бензопила у него была своя. Нужен только грузовик – засесть у поворота у маленького пруда, снять высококлассного лося, отпилить голову, сразу к тому человеку – рога завёрнуты в полиэтиленовые пакеты, чтобы бархат не высох и не облетел, пока доберётся.

Полторы тысячи, на двоих.

И грузовик вернёт с полным баком, даже.

Лёгкие деньги. Самые лёгкие.

Вот так, хотя я знал лучше, я снял квадратный ключ со связки, перебросил через стол, и не видел грузовика четыре дня. До вчера.

Он стоял у дороги, брошенный, уведённый с места.

Шатун через капот не торчал по-настоящему, но я быстро разобрался в сути дела.

На работу в тот день я не вернулся. И весь следующий день тоже.

Парк охотился на лося. Теперь я охотился на Парка.

Нашёл я его у угасающего костра – пивные банки выложены по кругу. Только по дороге к нему Парк стал папой. Не потому что он изменился. Потому что изменился я.

Я стоял в воде, смотрел на него как дух, поднявшийся из глубины.