Текст книги "Карта того, что внутри (ЛП)"

Автор книги: Стивен Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

КАРТА ТОГО, ЧТО ВНУТРИ

Стивен Грэм Джонс

Для Келли О'Коннор: спасибо

Мне было двенадцать, когда я впервые увидел, как мой мёртвый отец пересекает комнату от дверного проёма кухни до коридора, ведущего назад, к подсобке.

Было 2:49 ночи – это я восстановил уже потом.

Я стоял рядом с пыльной шторой, задёрнутой поперёк переднего окна гостиной. Я оказался там не намеренно. На мне были только трусы. Никаких огней.

Лучшее моё предположение: незадолго до этого я смотрел в переднее окно, в заросли и пустоту, раскинувшуюся перед нашим домом. Об этом говорил привкус пыли в горле: на окне лежал тонкий её слой. Наверное. Я вдыхал её носом, потому что лунатики целеустремлённы – их не занимают подробности или последствия.

Если бы лунатикам было дело до подобного, я хотя бы надел бы шорты, а если уж пытался что-то разглядеть снаружи, то и очки тоже.

Лунатизм – это значит быть одержимым, да. Но не чем-то чужим, если по-честному. Одержим ты самим собой. Именно ты сам переставляешь ногу за ногой. Это не имеет смысла, но я не думаю, что это и обязано – по крайней мере в конечном счёте. Если что эта одержимость собой и говорит тебе, так то, что где-то глубоко внутри сидит настоящий ты, который весь день пытается пробиться наверх, выглянуть. Только у него получается, лишь когда защита слаба. Когда ты спишь.

На следующее утро – такова была моя обычная процедура после ночи, проведённой в брожении по дому словно мертвец, – я выходил на солнце и обследовал примятую траву и утоптанную землю на восемьдесят-сто футов перед передним окном. Мама была на работе, мой младший брат Дино прирос к какому-нибудь мультику, так что никто не выйдет на крыльцо, не крикнет: что ты там ищешь?

Если бы пришлось ответить, я бы сказал: ищу то самое, что искал прошлой ночью. Я надеялся, что моё бодрствующее я уловило какую-то закономерность в рельефе утоптанной земли, или зарегистрировало тусклое старое кольцо вытащенной пивной крышки, которое на самом деле поднимает ветхую фанерную дверь и открывает... что? Мне было всё равно. Что угодно. Что-нибудь. Старый склад фейерверков, зарытый труп, заглушённый колодец – неважно.

В тот день, когда я найду что-нибудь, это будет значить, что мои ночные блуждания имеют смысл.

Иначе я просто сломан, правда? Иначе я просто игрушка, которая просыпается ночью и натыкается на стены.

Но в то следующее утро мои шарящие пальцы не нашли ничего существенного. Только обычный мусор: маленькие стеклянные бутылки, несколько болтов с гайками и шайбами, приржавевшими к резьбе, обрывок ошейника и то ли полузарытое колесо давно исчезнувшей машины, то ли колесо машины, закопанной вверх дном и до сих пор на ней.

Второе мне, конечно, нравилось больше. Но чтобы допустить эту возможность, я должен был удержаться от копания по краям этого колеса.

Когда я оглянулся на переднее окно нашего модульного дома, я вполусилы ожидал снова увидеть силуэт мёртвого отца, стоящего в окне. Смотрящего на меня.

Окно было просто окном. Штора задёрнута, как велела мама, чтобы не пускать жару.

Всё равно я не сводил с него глаз.

Как я бы узнал его с расстояния в длину дома – не по лицу и не по сложению. Он умер, когда мне было четыре, и я сам чуть не умирал от пневмонии, когда Дино был год и жил у тётки, чтобы не заразился, когда мама ещё работала в одну смену. Всё, что у меня было, чтобы понять, как он выглядит, – это фотографии и пара смутных воспоминаний.

Нет, я узнал его той ночью, когда он шёл от дверного проёма кухни в подсобку, по силуэту. Из поясницы торчали шипы, верхняя часть икр выпирала неестественно, голова была тяжёлой сверху и как будто колышущейся, так что ему придётся пригнуться, чтобы попасть в подсобку.

Но – при всём, что на нём было, – он был абсолютно беззвучен. Никакого шелеста, того, что обычно слышно от фэнси-дансера, когда тот готов выйти или только что закончил.

Дело в том, что мой отец никогда не танцевал. Он не ходил на пау-вау, чтобы бороться за призовые. Одно из немногих, что я о нём помню: он не называл традиционалистов у городской колонки или в магазине «пережитками», как я слышал от других. У него слова всегда перемешивались – у Дино тоже, – так что у него получалось не «пережиток», а «перебежчик».

Отец не был ни пережитком, ни перебежчиком. Он не говорил на языке, не знал историй и не переживал, что не знает. Раз-другой в год подписывался тушить какой-нибудь пожар, но не ради защиты родных земель предков. Потому что при подписании выдавали зелёные шерстяные штаны. Их он продавал охотникам к осени. Раз в год, рассказывала мама, он обычно приходил домой в трусах – со свёрнутой в плотный комок двадцаткой в руке, чтобы резервационные псы её не вынюхали.

Вот мой папа, каким я его знаю.

Но в год-два после того, как он то ли утонул, то ли его утопили – истории ходят разные, и каждая имеет смысл, – когда мы ещё жили на резервации и его сёстры иногда нас смотрели, они рассказывали нам об отце в нашем возрасте, когда его глаза ещё были широко открыты от мечтаний.

Он был помешан на луках, стрелах и повязках на голову, говорили они, – игрушечных, из торговой лавки. Я представляю: когда ты вырастаешь в ковбойских краях, то западаешь на сёдла, сапоги и аркан. Когда вырастаешь в индейских краях, телевизор объясняет тебе, как быть индейцем. И начинается это с луков, стрел и повязок. Они – захватывающая часть твоего наследия. И их всегда найдёшь в сувенирной лавке.

В те годы отец всегда сидел на трибунах пау-вау, рассказывали его сёстры – ну, мне и Дино, но Дино было год-два, так что истории, думаю, просто пролетали мимо него.

Меня же это задело. Что отец смотрел на тех танцоров с предельным вниманием, повязка туго стянута поверх волос. Как будто пытался впитать всё это, чтобы наполниться. Чтобы стать этим.

Кто бы не захотел надеть костюм фэнси-дансера? Это был бы очевидный следующий шаг.

Пышные накладки на спине, нарукавники, бисер, крутые мокасины до колена – и боевая раскраска. Она делает тебя похожим на убийц-инопланетян из космических фильмов. Когда лицо вот так – чёрное с белым – ты автоматически прищуриваешься как стрелок, как будто смотришь на Америку через столетия.

Я могу представить отца, прищуривающегося вот так на трибуне все те годы назад. Он притворяется. Он ждёт.

– Он был бы лучшим танцором среди нас, когда выпрямился бы снова, – сказала мне одна из его сестёр. Сама она не танцевала, но, проигрывая это снова в голове, я думаю, она говорила обо всех индейцах на всей резервации – может, даже на всей цепочке пау-вау. Она говорила, что если бы отец направил ту же энергию и дальновидность на свой наряд и свою программу, что и на поиск приключений после заката, его никто бы не смог остановить.

Вот как принято говорить о мёртвых, особенно о мёртвых индейцах. Всё о нереализованном потенциале, а не о реальных достижениях.

Мой отец, мой папа – он мог бы стать лучшим фэнси-дансером среди нас.

Вот почему я узнал его в ту первую ночь, когда он пересекал гостиную, потом кухню.

Его сапоги. Его накидки. Его силуэт фэнси-дансера.

В смерти он стал тем, кем никогда не смог в жизни.

И теперь он вернулся.

Или – был здесь несколько шагов.

Моё сердце колотилось от того, что я хотел назвать страхом, но что на самом деле было надеждой.

Наш дом, как я сказал, был модульным.

Можно уехать с резервации, но уровень дохода всё равно поселит тебя в резервационный дом, правда? Я однажды слышал, как мама говорила это по телефону, и оно прилипло к внутренней стороне моей головы так, что я понял: я буду коситься на этот уголок изнутри черепа всю оставшуюся жизнь, наверное.

Однажды я прочитал, что у детёныша слона нет пищеварительных ферментов, необходимых для жизни. Но он может их получить – и получает – поедая навоз матери.

Вот она, старая индейская история.

В общем, дом, который мы снимали, был площадью 1140 квадратных футов. Это я знал из наклейки на задней стенке кухонного шкафа под раковиной.

Квадратные футы ни о чём не говорят.

Для целей доставки наш дом был почти двадцать футов шириной и примерно втрое длиннее. Замеры я производил с помощью Дино, который удерживал рулетку неподвижно каждые двенадцать футов – с красным эскимо, таявшим у него в левом кулаке, – так что несколько дюймов могли потеряться.

Двадцать футов ширины – звучит как трейлер, я знаю; мы в одном тоже жили. Разница между трейлером и модульным домом в том, что модульный привозят и он там в общем-то остаётся, а трейлер сохраняет колёса и дышло, на котором его тянут, – чтобы при нужде мог кочевать. Юбки у обоих не переживают зиму, обшивка примерно та же, и если у тебя есть по одному такому, можно потереть их друг о друга, как воздушные кукурузные чипсы, и получить дом побольше и поинтереснее.

Я говорю всё это потому, что на следующей неделе после того, как я увидел отца, я обыскал каждый дюйм этих 1140 квадратных футов в поисках следов его прохождения.

Я хотел найти хоть один потерявшийся бисеринок, одно случайное ярко-синее перо. Даже восковой след на дверном косяке – там, где он мог дотронуться, стирая зуд со щеки.

Он вернулся и смотрит за нами, я знал.

Из-за этого я стал строже с Дино – доказать, что был хорошим старшим братом в отсутствие папы. Что я тяну его ношу.

Ещё из-за этого я начал осторожно расспрашивать маму об отце. Какой была его первая машина? Последняя? Где она его встретила? Что он делал? Он сам дал мне имя, или она? Какая была лучшая драка в его жизни? Сколько он мог поднять, если надо было?

Это вопросы девятилетнего, я знаю, а не шестиклассника. Но думаю, когда говоришь о папе, отматываешь годы назад – чем больше становишься ребёнком, тем больше он становится папой, правда?

И вот мы ели хрустящие рыбные палочки под игровые шоу ужина, а мама пожимала плечами, жевала и рассказывала мне какие-то истории. Не те, о которых я спрашивал, а те, что она помнила с тех пор, как он был в выпускном классе, а она во втором. Как папа однажды явился в школу с полностью обритой головой – что-то доказать учителю. Или как однажды она видела его стоящим у озера: он швырял в воду мусорный пакет с обувью – ботинок за ботинком.

До выпускного он не дотянул – кто вообще доходит? – но всё равно был там в тот день, хлопал громче всех, улюлюкал для каждого, кто пересекал сцену, и, по маминым словам, это, наверное, были первые или вторые выходные, которые ему пришлось провести в тюрьме.

Когда он умер, его не сразу нашли. Племенные копы, я имею в виду. Но все знали, где он. Наверное, некоторые ребята из моего собственного класса даже прокрались туда посмотреть, притащенные старшими братьями и сёстрами, – то есть они знали, что мой папа мёртв, раньше меня.

Это потому что грузовик, который он вёл, сломал шатун, который он не мог себе позволить заменить? Или потому что он был пьян, споткнулся и не смог встать?

Истории ходили разные, и мама говорила нам: правда любого из вариантов не вернёт его к жизни, и что – она говорила так только когда совсем падала духом – нам, может, всё равно было лучше. Иначе мы бы никогда не уехали.

Теперь я ходил в школу с более высоким процентом выпускников, и драк было меньше.

Ещё не было псов, улыбающихся нам из-за каждого угла, не было знакомых лиц в проезжающих машинах, не было снега, сходящего с гор так же, как раньше – но это всё должно было того стоить в конечном счёте.

И, насколько я мог судить, нигде в доме не было ни бисера, ни перьев, ни боевой раскраски. Никаких следов того, что папа проходил здесь. Я даже проверил мешок пылесоса, хотя мы почти не пользовались пылесосом, потому что запах горящих ремней всегда заставлял нас есть рыбные палочки на улице.

Но это не значило, что я прекратил искать.

Если следов не найти, может, я смогу восстановить, что он делал.

Снова и снова, всё медленнее и медленнее, я ходил тем путём, что видел: от кухни до подсобки. Около четырнадцати футов – чуть длиннее, чем рулетка. Я осматривал каждую спинку стула, каждый угол журнального столика, каждую стену, мимо которой он мог пройти, мимо которых он мог провести кончиками пальцев так, как я представляю, мёртвые прикасаются к твёрдым вещам: с изумлением.

Потом я пошёл в обратную сторону, рассудил, что он должен был пройти через гостиную до кухни, верно? А значит, прошёл прямо у меня за спиной, пока я стоял там во сне и смотрел на подъезд, – то есть, может, мой спящий мозг услышал, как снаружи подъехал его призрачный грузовик. Тот грузовик со сломанным шатуном – грузовик, который он уничтожил, а тот, может, уничтожил его. Я услышал его и встал посмотреть, как он идёт, но во сне оказался слишком медлителен. Он, наверное, уже входил в переднюю дверь, пока я раздвигал штору, а потом шёл у меня за спиной, пока мои спящие глаза пытались разглядеть что-то в темноте. Чистая случайность, что краем глаза я уловил движение, этот всплеск побудил меня проснуться, повернул голову – едва успел поймать, как он выскальзывает из кухни.

В подсобку.

Мама застала меня там, когда вернулась с работы.

У меня был её рулон скотча, я отрывал куски и прикладывал к каждой поверхности в этой комнате, пытаясь поднять что-нибудь, что доказало бы: я видел то, что видел.

– Джуниор? – произнесла она, стоя в дверях.

Объяснять я не стал. Вместо этого спросил: нет ли в этой комнате тайных отсеков, или старых фотоальбомов, или ящика со старой одеждой, что-нибудь вроде того?

Она не ответила, просто продолжала смотреть.

– Что ты читаешь? – спросила она.

Наши вопросы разминулись, как всегда.

Ещё одним следствием возвращения папы было то, что я стал нетерпеливее с мамой. Быстрее отмахивался от неё. Конечно, это могло быть просто частью двенадцати лет. Но я думаю, это был ещё и способ встать на сторону папы.

Я не претендую на то, что я умный, или добрый, или правый, или что-то такое.

Меня зовут «Джуниор», в конце концов. Я сын своего отца.

Когда наступило два тридцать той ночи, я стоял, вросши в ту самую точку у переднего окна. Даже те же самые трусы. Единственное отличие – теперь у меня были очки. Я надеялся, что они не всё испортят.

Я ещё сделал кое-что – просто на случай, если это было ключевым: «умертвил ноги». Это я подслушал в новой школе: если оба твоих ноги затекут и ты всё равно пойдёшь на них, можно случайно шагнуть в другой мир. Я решил, что, наверное, именно это со мной и случилось прошлой ночью – ноги были онемевшие, но я шёл на них, вплоть в какое-то другое... не измерение, не думаю, а вроде как на полшага в сторону, или глубже, или мельче, где я мог видеть больше, чем обычно.

Разница была в том, что я не спал. Чтобы компенсировать, я стянул скакалку Дино – она должна была учить его считать, если вообще что-нибудь способно было, – и обмотал её вокруг бёдер, пока ногти на ногах не начали темнеть.

Теперь меня беспокоило, что, придя заранее, чтобы наверняка ничего не пропустить, я также гарантировал, что к 2:49 ноги снова будут живые, и я буду стоять на той же дневной глубине, что и каждый другой день.

В 2:43 кожа снаружи каждой ступни начала покалывать и щипать. Я инстинктивно затопал с ноги на ногу, потом просто стоял и смотрел вниз на то, что происходит. Кровообращение. Всё рушилось.

Можно было рискнуть и решить, что неважно, что делает моя кровь и связана ли она как-нибудь с моим мозгом так, чтобы слегка подтолкнуть зрение в нужную сторону, или... Я сделал это: прямо там сел и затянул ноги снова, туже, чем раньше, и сунул скакалку между зубами вместо узла, как в прошлый раз.

На этот раз было больно. Думаю, потому что вся кровь, которой только что разрешили вернуться на место, только начала делать разворот, всасываться обратно к сердцу, а я её снова отрезал. Ощущение, как будто ступни – воздушные шарики. Хотя не должны были вообще ни на что быть похожи.

Я тянул туже, закрыв глаза, откидываясь назад, и тут дёрнулся вперёд, потому что пёс Чаклхед провёл по моей голой спине своей облезлой, свалявшейся шерстью.

В следующий миг я вспомнил, что Чаклхед не поехал с нами сюда. Он жил теперь на улице, нагуливал жир к зиме – или сам становился жиром для кого-нибудь покрупнее.

То есть?

Я развернулся, пустив рукоятку скакалки по касательной мимо рта – она отхватила кусок губы, – и оказался один. Это был не кондиционер и не вентилятор. Мама держала вентилятор почти всегда в своей комнате, а кондиционер, присосавшийся к заднему окну за телевизором, заржавел намертво.

Я встал, забыв, что должен следить за расплывчатыми фарами перед домом.

Это было перо, коснувшееся кожи моей спины? Горностаевый манжет нарядного мокасина? Лёгкое касание иглы дикобраза от костюмной накидки?

Отец дотронулся кончиками пальцев до спины своего старшего сына, потому что это всё, на что он был способен?

Я потянул руку как можно дальше за спину.

Ещё одно, что я усвоил в школе – «поцелуй из фляжки». Это когда пьёшь после понравившейся девочки, или она пьёт после тебя.

Это было что-то похожее, наверное.

Если папа прикоснулся ко мне, то было какое-то обратное отсчётное время, за которое я мог дотронуться туда, куда он дотронулся, – и это бы имело значение.

Было без десяти три. Потом – три. Завтра в школу.

Я привёл зону в порядок, убедившись, что нет никаких следов ночных занятий – никакое объяснение не покрыло бы меня здесь, почти голого со скакалкой и молитвой, – и прошёл по нескрипящим частям пола в свою комнату, остановившись заглянуть к Дино для верности.

Он конвульсировал в постели.

Не впервые.

Мама клялась, что не выпила ни капли, пока носила его, но всё же, и в последнее время всё чаще и сильнее, он был как будто... как будто что-то в его голове не доходило до конца. Вроде как он не осваивал цифры и буквы, хотя в третьем классе давно должен был. Школа уже подключила его к специальной программе обучения, но теперь говорили о специальных классах и специальных учителях, которые говорят таким мягким и ласковым голосом, что становится жутко, – как будто сейчас съедят.

На остановке автобуса, если я не вмешивался, другие ребята перекидывали его между собой, как в пинбол. Дино не возражал. Думаю, ему нравилось быть частью игры.

Но в последние месяц-два он начал зависать посреди еды, или за игровым шоу, или просто стоя у окна.

И вот теперь это.

– Мам, – позвал я – достаточно громко, чтобы разбудить её, но не так, чтобы она расшиблась, несясь по коридору, – у Дино опять припадок.

Пятый или шестой. Из тех, о которых мы знали.

К тому времени, как мама пришла с тёплой тряпкой, в которую свято верила, я уже вложил Дино между зубы ногу одной из его superhero action figures. В вестернах всегда суют в рот ремень или бумажник. Там обычно не от припадка, а от пули, но принцип тот же, я рассудил.

Через несколько минут Дино успокоился.

Я поднялся, чтобы идти спать.

– Что это у тебя? – сказала мама.

Я посмотрел вниз. На шее у меня, оказывается, ещё висела скакалка.

– Воды захотел, – соврал я, как будто это было хоть каким-то объяснением, и подтвердил свою ложь, добравшись до раковины на ощупь.

На обратном пути по линолеуму кухни голая нога ударила что-то, что ракетой улетело в сторону. Что-то лёгкое, пластиковое и круглое.

Сердце отреагировало в момент удара о стену под столом, а руки – почти одновременно с тем, как оно коснулось решётки обогревателя в полу.

Рот назвал это, пока вещица ещё падала по вентиляционному каналу:

– Бисерина.

Одна-единственная бисерина.

Она была размером со всё остальное в мире.

После школы я взял Дино за руку, как только автобус отъехал достаточно далеко. Если кто увидит – ему это не поможет, так мне казалось. Наверное, и мне тоже – но у меня хотя бы была идея, в основном из боевиков, что я могу пойти по-росомашьи, выбраться из любой кучи тел.

Это, думаю, думает каждый индеец: ну да, нас колонизировали, ну да, забрали все земли, ну да-да-да, всё это обычное. Но всё же, внутри, спрятан – нет, спит в ожидании, свернулся клубком, – какой-то боец в духе Безумного Коня. Какой-то убийца, умный и хитрый, в тайной рубашке-обереге, которая реально работает.

Только скажи это вслух – и убьёшь того самого Безумного Коня, которого прячешь внутри.

Потому ходишь с этим знанием: он там есть, если понадобится.

Но стараешься не нуждаться в нём. Ждёшь, пока автобус не скроется облаком пыли, и лишь тогда берёшь руку младшего брата, пока оба идёте мимо дома соседа. Шаткое строение, которое изначально, может, было конюшней, а может – дом на колёсах с зарытыми колёсами. Кругом металлическая сетка – обычно достаточно высокая, чтобы удержать его четырёх псов. Но когда Дино идёт своей дёрганой походкой, это активирует в них что-то охотничье, и они бросаются на сетку, иногда даже в кровь разбивая об неё морды.

Взяв его за руку, я сдерживал его дёрганье – псы только лаяли, не переходили в убийственное рычание.

И снова проскочили, и чтобы доказать Дино, что мы не полные трусы, прямо у конца сетки я начал издавать в горле звук раненого кролика – так, чтобы рот не двигался, чтобы никто в той шаткой дегтярной избушке с тремя оцинкованными трубами не заметил, что я что-то делаю.

Но псы поняли.

Они рванули к сетке – только в углу она была выше, от останков того, что в 1910 году, наверное, было курятником, и это всё, что они могли сделать: лаять. Знай они, как обойти, могли бы перемахнуть через забор, подрезать нам жилы на пути к крыльцу и устроить себе послеполуденный пир детским мясом. Но псы тупые.

В общем, нас подрезала мама.

Она ждала – была не на работе.

Выбежала нас встретить, и это было такой неожиданностью среди дня, что я проглотил звук раненого кролика и как-то обмяк, позволил затащить нас на заднее сиденье нашей большой тяжёлой машины.

Она объяснила – за рулём и с сигаретой, – что произошло: в комнате отдыха на работе у одной из её коллег-мам заболел ребёнок в школе, так что он был там с ней, завёрнутый в одеяло у мультиков. Первое последствие – мама не могла поймать последние пятнадцать минут мыльной оперы, которую, по её словам, не особо смотрела. Второе последствие – стряхивая пепел в большую латунную пепельницу комнаты отдыха, она теперь смотрела совершенно другие рекламы. Нацеленные на аудиторию, интересующуюся роботами, динозаврами и истребителями, – не витаминами, гигиеной и отдыхом.

Это значило, что она проследила движения action figure на экране, и это всколыхнуло прошлую ночь: Дино, бьющийся в постели, – и она уже выходила, оставив сигарету, скручивавшейся дымком в пепельнице. Даже не отметилась – просто понеслась домой ждать нас на крыльце.

Потому что она знала.

Я не говорю, что она была идеальной мамой, но она всегда выбирала нас – что бы ни было вместо. Когда мы уехали с резервации, это было ради меня и Дино. Не ради неё. В отличие от папы, она не продолжала жить своими школьными годами спустя пять лет после школы. Но у неё были свои сёстры, один живой брат, тётки и дядья, и кузены, и всё остальное – вроде сети, в которую можно упасть, если понадобится.

Но она обменяла всё это. Потому что, говорила она, не хотела, чтобы кто-нибудь из нас когда-нибудь тонул в воде, в которой тонуть не обязательно.

Только теперь один из нас давал сбои. А она была единственной, кто мог отвезти его к врачу среди дня.

Мы просидели в приёмном покое почти до ужина, но скорая наконец взяла Дино на рентген его тела третьеклассника. Не из-за того, что давало сбои и заставляло его зависать и трястись, – это было в голове, – а из-за героической ступни, о которой мама была уверена. В комнате отдыха на работе она вспомнила action figure, которую я дал ему укусить. Он лежал рядом с ним в постели, как только Дино успокоился. И у него не хватало одного красного сапожка.

В комнате отдыха я потратил все три доллара, что оставила мама, съел два медовых кекса и выпил один горячий шоколад из кофейного автомата. Насыпал зернистого сахара с кофейного столика на второй кекс, а несколько часов спустя, шагая через парковку и держа маму за руку, вырвал прямо перед припаркованной машиной скорой помощи и не мог понять, что происходит.

Мама пыталась оттащить меня от рвоты – медово-кексовой каши, прорезанной тёмно-шоколадными прожилками, – но я потянулся назад, разглядывал её, пытаясь заключить сделку: я вырву этот героический сапожок вместо Дино. Пожалуйста. Всё равно это моя вина.

Мир так не работает.

Дину оставалось просто есть как обычно и ждать, когда этот кусочек пластика найдётся в туалете. Следить за ним нам не обязательно. Можно было, сказал доктор, но на самом деле признаком того, что он где-то застрял, будет спад аппетита у Дино.

Только – что, если аппетит пойдёт на убыль из-за того, что происходит в его голове, из-за чего он не может выучить цифры?

Маме кончились сигареты, так что она взялась за руль обеими руками и не смотрела на заднее сиденье даже через зеркало.

Уже после отбоя, всё ещё пытаясь заключить сделки, я незаметно вытащил из комнаты Дино одноногого супергероя, прошёл с ним на кухню, поддел решётку вентиляционного канала, бросил его в темноту, а потом попробовал не спать – ждать папу, снова идущего через кухню, – но уснул в углу под столом и не проснулся, пока утром мама не накрыла меня одеялом.

Всю следующую неделю – ничего. Дино ел как всегда, мама купила ещё блок сигарет, а я начал откапывать то, что убеждал себя считать не легковушкой в переднем загоне, а грузовиком. Тем грузовиком. Потому что призракам нужны якоря в физическом, живом мире, правда? Может, дело было вот в чём: там, на резервации, папа угробил грузовик, сломал шатун, и грузовик остался. Но кто-то его подобрал, притащил сюда с планами использовать на запчасти – или у него был двигатель от другой машины, подходящий к коробке передач.

Что произошло вместо – грузовик бросили, а хозяин хотел, чтобы участок выглядел чисто, так что вырыл яму трактором, потом столкнул туда грузовик – так, что торчало только одно колесо, как последняя рука тонущего. Дай солнцу и снегу пару лет поработать над этим колесом – и вот оно уже распалось на металлический корд, а потом и он исчез. Просто ржавый обод, о который какой-то тупой ребёнок когда-нибудь расшибёт голень, а потом вспомнит об этом, когда мёртвые начнут ходить.

Я копал весь день, и то, что я убедил себя считать кожухом полуоси, торчащим из того ржавого колеса, оказалось трубой, приваренной к нему, с единственным звеном цепи, прикреплённым к верхушке трубы, закопанной в двенадцати футах позади меня. Такое крепление – цепное звено на трубе – я видел раньше, в прежней школе. Это был старый столб для тетерболла.

Я поставил его. Он качнулся туда-сюда и осел – как будто в ожидании того, что дальше.

Я понятия не имел, что дальше.

Посмотрел на дом, убедиться, что Дино не ускользнул с крыльца, – и штора на окне только опускалась на место.

Внутри у меня всё похолодело.

Мама была на работе.

Я сделал один шаг назад – просто инстинкт, – а потом уже бежал к крыльцу, потом вверх по фасаду крыльца, не по ступенькам, и через дверь, в темноту внутри.

Дино бился в припадке перед своим любимым мультиком, и – это я помню отчётливее, чем что-либо в своей жизни, – пересекая гостиную к нему, хотя там было всего десять футов, это было всё в замедленной съёмке, будто ковёр был высоким, а я маленьким, и надо было продираться, бороться, тянуться вперёд, потому что всё это занимало так долго.

Изо рта у Дино шли пузыри, глаза почти закатились, пальцы выгибались за пределы суставов, локти подтягивались, штаны были мокрые от мочи.

Я засунул палец между его зубами – дал ему что-то кусать – и держал его, пока дрожь не прошла.

Он возвращался постепенно, как обычно. К концу уже смотрел следующий мультик и, думаю, ещё не заметил, что штаны мокрые.

– Эй, – сказал я. – Видел, что я там нашёл?

Он посмотрел на меня, словно только сейчас заметил, что я здесь.

– Где там? – спросил он.

Я кивнул в сторону улицы.

Он вернулся к мультику – убедиться, что это момент, от которого можно отвлечься, – потом встал со своим пакетом чипсов, и – это я и проверял – он не пошёл к окну смотреть. Он пошёл к входной двери, распахнул её и изучил загон через застеклённую дверь.

– Это флагшток, – сказал я ему.

К тому времени, как мама пришла домой, мы подняли нарисованный от руки пиратский флаг – более или менее. Поскольку чёрного фломастера не хватило, чтобы бледно-жёлтое банное полотенце выглядело устрашающе, мы взяли одно из двух оставшихся чёрных кухонных полотенец мамы. Лицо и кости были из скотча.

Я думал, нас ждёт взбучка, но вместо этого мы ели соус болоньезе на крыльце и смотрели, как пиратский флаг хлопает на ветру, вырывается из узла, взмывает в небо, опускается по другую сторону соседской сетки.

Псы набросились на него, едва он коснулся земли. Наверное, он был на вкус как полтораста ужинов сразу.

– И ладно, не любила это полотенце, – сказала мама, откинулась в кресле и долго выдыхала дым в сумерки, и впервые, думаю, я был рад жить именно здесь.

Ощущение не продлилось долго.

Той ночью – хочу сказать, что это было сном, но я никогда не помню снов. Или, может, я через них хожу.

Ничего не произошло. Насколько мне известно.

Я просто уснул, хотя не собирался, и проснулся в постели – ступни чистые.

Если Дино ночью бился в припадке, он не прикусил язык и не ушибся.

Всё было настолько хорошо, что я решил – это как будто обязывает меня выполнить свою часть сделки, о которой я только сейчас начал догадываться.

– Папа вернулся, – сказал я за хлопьями, в суете и ругани буднего утра перед школой.

Мама шла через кухню – за вторыми штанами Дино в подсобку. Она сделала ещё шага три, потом остановилась – как будто переслушивая в голове, – и оглянулась на меня.

– Чего? – произнесла она.

– Папы, – сказал я, намеренно делая следующий большой, шумный глоток ложкой. Никакого зрительного контакта.

Мама посмотрела в гостиную – убедиться, что у Дино включены мультики, а не мы.

– Не понимаю, о чём ты, Джуни, – сказала она.

Я ненавидел это прозвище.

Я снова опустил ложку в миску.

– Я видел его позавчера ночью, – сказал я, пожав плечами, как будто это ерунда. – Он другой теперь. Лучше.

– Где ты его видел? – спросила мама, теперь глядя на меня в полную силу.

Она думала – я знаю – что у соседей только что вышел кто-то из заключения и теперь стоит у забора, наблюдает за маленькими мальчиками, которые переехали по соседству.

– Здесь, – ответил я, кивнув на кухню. – Он шёл в подсобку.

Мама смотрела на меня ещё.

– Твой отец никогда не стирал, – произнесла она наконец. – Не думаю, что вернётся с того света гнать белое.

В гостиной мультик нарастал и обрушился – мы оба прислушались под него: не слышен ли каблук, бьющий в конвульсии о ковёр.

Дино был в порядке. Сосал йогурт.

– Он теперь фэнси-дансер, – сказал я. – Видел бы ты.