Текст книги "Карта того, что внутри (ЛП)"

Автор книги: Стивен Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Мама, хотя по утрам на это никогда не было времени, села напротив меня, придвинула обе руки – взять ту мою, что лежала на столе.

– Вот почему ты спрашивал о нём, – сказала она.

– Он мой папа, – сказал я ей.

– Ты на него похож, – ответила она. – Никогда не говорю тебе, потому что не хочу расстраивать. Но я помню его ещё со школы. Если бы мы были дома, все бы говорили.

От этого глаза защипало. Я отвернулся, убрал руку.

– Он вернулся помочь Дино поправиться, – сказал я.

Мама не сводила взгляда с моего лица.

– Как бы он нашёл нас здесь, так далеко? – произнесла она, голосом – будто мягко мне в чём-то отказывает.

– Мы его семья, – сказал я.

Мама кивнула, посмотрела мимо меня, в гостиную, и я понял тогда, что она не скучает по нему так, как я.

Именно поэтому он показался мне, а не ей. Именно поэтому та бисерина спряталась в вентиляционных каналах под домом, а не осталась ждать её...

И тут меня накрыло, разом, как волна: я обыскал каждый дюйм каждой комнаты дома, верно. Даже нарисовал план, переводя дюймы в миллиметры на линейке – убедиться, нет ли скрытых комнат, замурованных кладовых.

Всё это было в моей тетради по природоведению.

И пока я искал снаружи – найдя только торжественно захороненный столб для тетерболла и обычный мусор следов человеческого жилья, – я не принял во внимание самое очевидное место, где мертвец захотел бы жить, чтобы быть рядом с семьёй: под домом.

Мы стояли на шлакоблочных сваях, а не на бетонном фундаменте. Именно поэтому приходил хозяин в нашу первую зиму: залезть туда и переобмотать трубы, от которых не было другой изоляции. Говорил – вредители сгрызут снова через год-два, но от мороза мы пока защищены. Так в основном и было.

– Что? – спросила мама, видя, что что-то прокатилось по моему лицу.

– Автобус, – ответил я, поднимаясь с миской.

Она взяла её у меня, изучила меня секунду лишнюю, потом мотнула головой в сторону внешнего мира – иди, уже школа, – и вот мы с Дино рука в руке шагали по колее к остановке, псы провожали нас по другую сторону сетки.

На этот раз, когда парень из моего физкультурного класса толкнул Дино в сторону незнакомого мне ребёнка, пытаясь завести игру, вместо привычного переустройства – обычно я просто перемещал Дино на свою другую сторону – я набросился на этого парня, не сказав ни слова.

Водитель автобуса пришлось нас разнимать. У парня будет освобождение от физкультуры сегодня. Может, всю неделю.

Я даже не слышал, как за нами зашипели тормоза.

Дино просто смотрел на меня – как я стою с тяжёлым дыханием, со слезами по всему лицу.

– Я с ним, – сказал водитель автобуса, руку на плечо Дино, и я кивнул – спасибо – и уже бежал обратно вдоль сетки, скребя пальцами по грубой проволоке, псы снова и снова взлетали к верхушке забора, щёлкая и рыча.

Я бежал быстрее, очертя голову, и как раз добежал до торца дома, когда открылась входная дверь.

Мамина машина завелась с третьей попытки, и она не знала, что должна была бы смотреть за домом. Я был в школе. Обычный день.

Ты на него похож , – сказала она мне.

Я тоже мог представить его дома, вот так. Моего папу в моём возрасте. Прячущегося за бабушкиным домом, мокрое лицо, горы, разворачивающиеся у него за спиной.

Но я мог и видеть, как он поднимается оттуда, выше и выше, тень в перьях уже движется как танец.

Причина, по которой он объявился только сейчас, чтобы помочь Дино, – ему понадобилось долго идти сюда пешком.

– Я не дам им обижать Дино, – сказал я в стену дома, а на самом деле старался говорить так, чтобы он услышал сквозь продуваемые щели юбки.

Внутри в гостиной всё ещё шёл мультик.

Я сел на газовый баллон, съел свой обед на три часа раньше срока и смотрел на юбку дома в ожидании ответа. Пальца, высунувшегося сквозь щель. Глаза, следящего снаружи. Более взрослой версии меня, явившейся нас спасти.

Юбку дома можно было легко отогнуть, я обнаружил. Это была просто жесть или алюминий, гофрированный как картон, но она возвращалась на место, как только отпускал. Поэтому я пошёл к столбу тетерболла, наклонил его, как флаг спускают, и накатил в тысяче зигзагов к дому.

Дальше оставалось только завести верхушку столба в щель и подтолкнуть колесо, чтобы столб удерживал полу открытой.

То, что это сработало так идеально, говорило мне: я на верном пути.

Но войти я всё равно не мог.

Он был моим папой, да. Но он был ещё и мёртвым.

Я ходил взад-вперёд перед домом. Смотрел в темноту как можно глубже, не переступая порог.

Я присел и сказал – тихо, потому что призраки и так всё слышат: – Папа?

Бьюсь об заклад, каждый индейский ребёнок, потерявший отца, делает это рано или поздно. Не знаю, почему это особенно по-индейски. Но думаю, что так.

Он не ответил сразу, но когда ответил, я не мог понять – в ухе это или в голове. В любом случае – как будто он использовал мой собственный голос.

Это было не моё имя, не имя мамы, не имя Дино, и даже не «привет».

Он сказал – что я услышал: Смотри .

У меня мгновенно встал ком в горле. Я упал назад, сел в пыль – мышцы у всех костей сжались плотнее вокруг костей.

Смотри.

Я подался вперёд – решив, что он это и имеет в виду, – но тут шорох за спиной повернул мою голову.

Это был не шелест верхних краёв голенищ, трущихся друг о друга, и не погремушка, зажатая в ладони, чтобы заглушить.

Это был пёс. Стоял прямо там, с длинными нитями слюны до земли.

Он оказался между мной и тем местом, где раньше стоял столб тетерболла. Причина, по которой он просто стоял, – наверное, сомневался, чем заслужил такой подарок. Ждал, когда я окажусь просто миражом, сном.

Который заставлял его пускать слюну до земли.

Сначала, думаю, он пошёл к вырытой яме. За новыми запахами. Может, это была часть его ежедневного маршрута по загону, когда он перепрыгивал через забор, выходил на патруль, на охоту, или что он там делал.

Но теперь вот он я. Поначалу непонятное. Поначалу.

Когда до него дошло, его задние лапы напряглись, сзади взлетела земля, и пасть открылась – рассказать мне, что он собирается со мной сделать.

Я взвизгнул от чистого страха, развернулся и ногами проломил юбку в темноту под домом и только в самый последний момент успел убрать столб тетерболла, чтобы пола закрылась, не пустив пса.

Он царапал по основанию юбки и лаял и рычал так, что остальные псы в конце концов тоже перемахнули через забор – узнать, что тут происходит.

Это я тут происходил.

Я плакал, шмыгал носом, обхватив себя руками, пригибая голову, чтобы не собирать паутину, натянутую под полом гостиной – а если это нижняя сторона гостиной, то чем это место тогда было, правда?

Я бы не произнёс это вслух, даже мысленно.

Я видел, как койоты гонятся за кроликом, когда ничего лучше не найдут. Они не просто немного покопают и бросят – они роют, пока не найдут бьющееся сердце.

Теперь этим кроликом был я.

Псы соседа ждали этого с тех пор, как мы переехали. Единственное, что меня спасало: псы умеют только толкать, но не тянуть, а единственная свободная пола юбки была той, что заходила внахлёст поверх сплошной, – значит, она поддавалась только внутрь, когда-нибудь от бампера машины.

Это не значило, что псы не старались.

Это только бередило нервы, а не наносило постоянного ущерба. Постоянным ущербом стало бы то, когда трое остальных поняли, чем занимался желтовато-белый: совал под юбку одну широкую лопату лапы, чтобы рыть.

Какими бы крупными ни были эти псы и каким острым ни было бы основание юбки, им пришлось бы рыть по-настоящему. Но я был уверен, что они ненавидят меня достаточно. Приз стоил работы.

Я сглотнул, и звук был громким в ушах.

Глаза немного привыкли. Настолько, что солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели и швы в юбке, показывал хотя бы очертания.

Я воображал, что здесь будет пахнуть как в норе, что будет влажно и липко.

Всё было просто сухим и мёртвым.

Я колотил боком кулака по днищу гостиной, хотя видел, что мама уже уехала. Мамы на многое способны, я знал. Не исключено, что она каким-то образом услышит мою нужду через тринадцать миль с работы и налетит на эту стаю с голыми руками.

Вместо ответного стука или шага я получил лицо, полное мелкой пыли – я не успел закрыть глаза.

Потом что-то оказалось на моей руке – что-то с ногами. Я панически отпрянул в стойку или трубу, трясь всей рукой, как будто она горела, и мотылёк ударился мне в лицо. Я мгновенно понял, что это такое, но всё равно дёрнулся назад – в ту же стойку или трубу, или что там было, почти потеряв сознание от удара.

Псы оживились.

Мне больше не нужно было изображать раненого кролика. Я просто им был.

Теперь каждый раз, когда желтовато-белая лапа тыкалась под юбку за новой порцией земли, казалось, будто она тянется вниз прямо из солнца.

После каждой нескольких горстей лапу сменял нос – вдыхал мой страх.

Я отодвигался как можно дальше. Не слишком рационально думал. Всё, что я понимал: чем больше расстояние между мной и ними, тем дольше они будут меня находить.

Если можно отсрочить боль, отсрочиваешь. Даже когда она неизбежна. Особенно когда речь идёт о зубах.

Дальше всего я мог забиться прямо под маминой спальней.

По всему пути туда – только земля и старые мёртвые сорняки, которые, наверное, были живыми, когда этот дом сюда привезли. Они превратились в мумии самих себя, мумии, рассыпавшиеся меньше чем в пыль, когда я их касался. Дважды я ударился головой о что-то острое под домом, и когда начал пригибаться, ударился плечом и спиной ещё три раза – что-то там наверху рвало рубашку и резало, казалось.

Я снова ударил кулаком в пол – просто чтобы сказать, что пробовал, что сделал всё, что мог, – и отполз в самый дальний угол юбки. Мысль была: можно пробиться с этой стороны – отсюда внахлёст мне помогает, – сделать какой-то самоубийственный рывок на крышу насосной, на которую я магически взлечу. Страх даст мне крылья, не знаю.

До щели света в юбке я не добрался.

Вместо этого рука наткнулась на... гнездо?

Оно было одновременно липким и шершавым – будто тот, кто тут жил, натаскал под дом все обломки и мусор, а потом обслюнявил их, пока те не размягчились и не приобрели форму.

Только – нет, не гнездо. Я ощупывал руками, прослеживал очертания.

У гнезда открытый верх.

Это больше напоминало лопнувший кокон.

С пространством внутри, достаточно глубоким, чтобы вместить троих меня.

Первая мысль – рысь: именно из-за рысей, говорят, у соседа столько псов – рыси когда-то воровали дедушкиных кур, теперь это вечная война. Только это совершенно не пахло кошачьим. Не пахло вообще ничем. А у животных всегда есть запах, правда? Даже у хищников – именно поэтому они идут против ветра: не хотят, чтобы их запах забежал вперёд и выдал.

У этого охотника запаха не было.

Он мог прийти с любой стороны.

– Даже через входную дверь, – услышал я себя.

Папа?

Я не сказал этого на этот раз. Не знал, хочу ли, чтобы это оказалось правдой. Не знал, может ли то, что здесь начиналось, вызреть или выпупариться в такой силуэт, который я ощутил, пересекающим гостиную у меня за спиной. Который видел, пересекающим кухню.

Но ведь надо же откуда-то взяться, правда?

Я сказал себе – да, надо.

Потому что призрак – он по сути бесполезен, он просто видение, фантом. Нет никакого смысла в том, что он вообще может взаимодействовать со светом, не говоря уже о полу, человеке или одежде. Значит, ему нужно какое-то органическое начало, верно?

Я всё ещё кивал, соображая.

Когда возвращаешься из мертвых, ты дух, ты ничто, просто остатки намерения, какая-то несвязанная память. Но потом – что, если кошка пробралась в тёмное место вроде этого? Что, если та кошка пришла сюда умирать, потому что её сбила машина или ударила сова, и она лежит в углу, задыхаясь в одиночестве. Только в этом состоянии, когда она ранена вот так, когда эта кошка не следит за собой, как обычно, – что-то другое может прокрасться. Что-то мёртвое.

Именно рана открывает дверь, я знал. Разложение.

Но кошка – не человек.

Теперь та кошка, которая не умирает, только задыхается, должна ждать, пока не вберёт в себя что-то ещё, и что-то ещё, и третье, и четвёртое, и наконец пятидесятое. По одному червю за раз. Можно так выстроить себя, если уплотнить всё вместе. Если помнить, каким ты был.

А если кто-то в жилой части дома наверху – тоже тебя помнил.

Папа вернулся, потому что любил нас, да. Но ещё и потому, что я в него верил.

– Папа! – крикнул я тогда, снова колотя в пол дома плашмя ладонями.

Лицо у меня было в грязи, я знаю: пыль оседала в слёзы и сопли.

Там, где псы рыли, теперь было больше дневного света. Почти достаточно.

Я отполз в гнездо, туда, где папа был перерождён, и левая рука нащупала что-то более правильное по форме, чем всё остальное.

Я поднял это. Видно не было.

Три толчка в сторону – вот щель между двумя панелями. Совсем чуть-чуть света.

Я поднёс находку.

Это была superhero action figure Дино.

Она была целой, как будто её никогда не прокусывали.

Я улыбнулся, понял: это именно то, о чём я говорил маме. Именно. Папа здесь, чтобы починить Дино. Помочь ему. У меня в руках было доказательство.

Я сунул её в карман.

Теперь всё было в расчёте времени.

Только – проблема была в том, что псов четверо, а не один. С одним я мог дождаться, пока он не заберётся под юбку, и тогда пролезть с этой стороны, мчаться к насосной. С четырьмя, однако, им пришлось бы пролезать по одному. Значит: если я пролезу в тот момент, когда один залезает, трое ожидающих своей очереди услышат меня и ринутся за угол дома.

А если дождаться, пока все четыре залезут, первый доберётся до меня, пока четвёртый ещё будет лезть, – и я никогда не успею выбраться.

Выигрышного варианта не было.

Я сказал маме, что мне жаль. Я сказал Дино его цифры до двенадцати и попросил не смеяться над «восемью», как он всегда делал. Это может быть смешным – его смешной снеговик, – но пусть это будет тайно смешным, и просто продолжает: дальше, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

Я сказал папе, что это не его вина. Что он никогда бы нас не бросил. Что тот грузовик, наверное, сломал бы шатун в любой день.

К тому моменту я уже плакал навзрыд. От страха, от жалости к себе. Я уже даже представлял: что найдёт Дино, когда придёт один с остановки. Псы, наверное, вытащат меня на улицу. Буду ли я ещё телом? Будет ли он с ним играть, как с белкой или кошкой, которых они разодрали? И вырастет ли он потом, зная, что это было его бедро, которое он перевернул три раза – посмотреть, сколько земли к нему прилипнет?

Мама, конечно, поймёт сразу.

Я надеялся, что она не будет винить себя за то, что переехала сюда. Я надеялся на многое, кроме того, что произошло наконец, в самый последний миг, когда желтовато-белая морда уже была под юбкой, щёлкая и рыча, в безумии.

Что произошло – шаги пересекли пол нашего дома с весом. С нетерпением. Тяжёлые шаги.

И тогда дверь открылась, закрылась, и первый пёс завизжал.

Потом следующий, и следующий, и желтовато-белая голова, застрявшая под юбкой, осталась там. Только теперь изо рта шла кровь.

Дыхание моё сорвалось дважды – я вот-вот закричу, не мог с собой справиться, это поднималось из глубины, которую я не мог заткнуть, – и я вскочил, просто чтобы уйти отсюда, из этого места, из этой картины, из всего, и во что я встал, это была стойка или труба, или я не знал что, только что она была в тысячу раз тверже меня.

Лицо залило холодом, в пальцах защипало – как будто они засыпают все разом, – и единственное, что я знал, пока мир сужался от чёрного до ещё чернее – это рвануться к той одной полосе света, которую я видел.

Очнулся я в объятиях мамы. Всё ещё светило солнце. Она прижимала меня к себе и кричала – кому-то, на кого-то.

Это был сосед. Он стоял на коленях, руки за спиной. Перед ним лежал переломленный пополам дробовик. Именно так я понял, что это дробовик.

Когда я смог видеть лучше, там был помощник шерифа. Высокий. Его шляпа была на земле. Я переводил взгляд с шляпы на голову, будто не понимал, что они могут разделяться.

Сирены в воздухе были машиной скорой помощи – за рассечённой у меня головой.

Когда санитары потянулись ко мне, я отшатнулся от их чудовищных силуэтов, дыхание снова стало глубоким, и мама пошла со мной. Шестнадцать швов. Я их не чувствовал. Не чувствовал потому, что думаю, я наконец впал в шок – меня вели мимо нашего крыльца, где псы рыли землю. Где всё ещё стоял столб тетерболла с колесом, теперь стоя.

Весь перед нашего дома был забрызган кровью, которая засохла, пока я был без сознания.

И – по этой версии – по всей видимости, я снова начал лунатить, как только сознание выпустило контроль.

На глазах каждого уничтоженного пса лежали полоски чёрной ткани. Даже желтовато-белая собачья голова, оставшаяся под юбкой, была вытащена наружу и тоже завязана. На ней повязка была больше похожа на маску. Язык вывалился и распух.

Всё время, пока мне накладывали швы, сосед кричал, что я угроза, что я ненормальный, что так нельзя. Что человек не может вот так разделаться с четырьмя псами, и любой человек, который это делает, заслуживает усыпления – это его богом данный долг, и ему всё равно, сколько помощников пришлёт округ.

Даже когда помощник шерифа провожал его на заднее сиденье патрульной машины, тот не унимался.

Он пришёл с ружьём – за псами. Ближайшие несколько дней он домой не вернётся, сказала мне мама. А когда вернётся, будет под строгим приказом самого шерифа, наверное. Она разгладила мои волосы с неразрезанной стороны головы и сказала: если я даже ушибу палец ноги в будущем, сосед, скорее всего, сядет в тюрьму.

Дино просто стоял у маминой ноги и смотрел на меня.

Теперь я был братом, который схватился с псами по соседству и победил.

Только это был не я.

Помощник шерифа это тоже как будто знал, думаю. На его работе видишь, что человеческое тело способно и на что нет, наверное. Оцениваешь место происшествия с порога, чтобы правильно распределить ответственность. И кое-что сводится к простым законам природы.

Может ли невысокий двенадцатилетний вот так наброситься на стаю псов, когда каждый из них тяжелее его?

Не говоря о том, что, по их словам, я был в полудрёме, когда мама добралась туда – вызванная Дино, который не умел считать до двенадцати, но смог разобрать её номер на стене и набрать его в телефоне.

Вот это и было настоящим чудом того дня, по-моему.

Мама просто снова прижала меня к себе, когда скорая и помощник шерифа уезжали. Когда наконец стало тихо.

Там, где она нашла меня, – рассказала она, – я был наполовину пролез под юбку в углу, под её спальней. Это был не совсем вопрос. Но я мог бы ответить, думаю.

Не ответил.

Она не спрашивала про своё последнее чёрное кухонное полотенце. То, за которым мне пришлось бы войти в дом из его ящика. Ключ у меня был, но зачем я запирал бы за собой дверь? Зачем вообще выходил наружу – с псами-то? Зачем вообще был дома?

Только: то, как я разодрал полотенце на ровные полоски, – я представлял, что сделал бы это зубами, начав разрыв с края, потом тянул ровно вниз по прямой, три раза. Руки в крови – не от того, что не зажимал голову, и не от того, что колотил ими об землю с колесом в основании столба тетерболла, а от того, что хватал четырёх псов с обоих концов и разрывал каждого пополам.

Около сумерек помощник шерифа вернулся на личном пикапе и осветил фарами фасад нашего дома – свет, проникавший в окно, был достаточно ярким, чтобы бросить тень меня и Дино на заднюю стену у телевизора. Мы стояли в окне, глядя на него.

Он собрал то, что осталось от псов, поднял остатки в кузов пикапа, потом шагнул на крыльцо, и мы отступили назад.

Мама говорила с ним у двери вполголоса – слов не разобрать, – и в конце они не обнялись. Но думаю, могли бы.

Ради папы я делал вид, что не замечаю.

После тушёного мяса из банки – нашего с Дино любимого, потому что к тушёнке прилагалось неограниченное количество крекеров, с которых можно было слизывать соль, – мама ввернула другую лампочку на крыльце и долго водила граблями туда-сюда по земле перед крыльцом.

Другую лампочку она взяла потому, что когда включила прежнюю для помощника шерифа, она светила красным – была подёрнута или забрызгана кровью. Я так и не видел сам этот патрон, только кровавый свет, который он размазывал по крыльцу. Помощник шерифа выкрутил его, швырнул в кузов пикапа, как ничего особенного. Просто ещё один мусор, который выбросят в какую-нибудь яму на краю поля.

Крупное он забрал, и теперь мама вгоняла мелкое в землю.

Я думал – из этого теперь может вырасти что угодно.

Когда мама вошла, было видно: она хочет задать мне тысячу и один вопрос – но вместо этого мы просто смотрели детектив с крутой машиной, потом она укутала нас обоих в постели, поцеловала, как раньше.

Я проснулся часы спустя – решил, что наконец-то сплю, потому что не чувствую, как стою. Значит, я парю, правда? Нет. Значит, ноги снова онемели. Я «умертвил ноги», выйдя из кровати. И у меня было отчётливое ощущение в горле, что я только что что-то говорил.

Из этого следовало сразу два вопроса: что я говорил? и кому?

Я был один на кухне, холодильник за спиной открыт, холодный воздух на задней стороне бёдер.

– Спасибо, – сказал я темноте, ночи. Потому что это, казалось, то, что следовало сказать – за тот день. За псов.

Вместо того чтобы идти обратно в постель, как обычно, как разумно без одеяла, я обошёл скрипящие части пола до дивана и лёг, запрокинув голову на подлокотник. В мёртвом экране телевизора был блик от лампы, и я смотрел на него, моргая как можно реже, потому что как только этот луч света прервётся – это что-то будет означать: что-то прошло между мной и им. Если это придёт справа – папа закончил с починкой Дино. Если слева – только начинает.

Я хотел снова его увидеть. По-настоящему. Не просто думать о том, каким он, наверное, был в моём возрасте. Не просто выстраивать его образ из маминых рассказов. Не просто видеть его через слова его сестёр, которые помнили только лучшее. Я хотел увидеть его таким, каким видели его псы – в полном наряде с раскрашенным лицом.

Ещё бы они завизжали. Хотя это уже не имело значения.

Даже смерть его не смогла остановить. Четыре крупных пса мало чем рисковали, правда?

Когда огни шоссе наконец заслонились – это было не потому, что я задрёмываю, – там была фигура.

Дино.

Он называл моё имя, искал меня.

По всей его спине и животу были ругательства и рисунки, которых мама не видела, потому что он уснул в школьной одежде за детективом-с-машиной. За ночь ему стало жарко, и он стянул рубашку.

– Динёр, – произнёс я, не садясь.

Он обернулся на звук, лицо пустое, ни на что не рассчитывает. Я провёл его в ванную и тёплой тряпкой со временем оттёр все слова, которые написали на нём в автобусе. Все рисунки, нарисованные на нём, пока меня не было рядом.

Мысленно я говорил папе, что мне жаль. Что в следующий раз и во все следующие разы я буду рядом.

За левым ухом у Дино был синяк. Который никак не мог быть от губ. Я видел, как ребята в школе делают это другими способами. Лучший – это так называемый «дядюшка Сэм» на подбородке: зажать кожу подбородка крепко, в чернослив, пока кто-то не подлетит сверху и не шлёпнет по этой руке, оставляя синяк. Но ещё был способ вроде удара по мышце руки. Я не видел его вблизи. Насколько я мог судить, нужно было щипнуть чью-то кожу между первыми двумя костяшками, потом сплюнуть на неё и сильно скрутить.

Вот какой образ у меня остался от автобусной поездки Дино домой.

Я провёл его за плечи обратно в постель. Всю надпись я смог стереть, но не синяк за ухом. Синяк не отмыть, сколько ни три, какой бы горячей ни была вода.

Синяк был большой – должно быть, старшеклассник, с такими руками.

И сколько людей прошлись по нему своими слюнными дорожками?

Я ненавидел их всех. Ненавидел так, что от этого жгло глаза.

Я укутал Дино, поцеловал, как мама – он был уже в полудрёме, наверное, не понимал, кто именно, – и когда я выпрямился, взгляд скользнул по отражению в его окне.

В дверях комнаты Дино стоял мужчина.

Со всех сторон от него торчали перья.

Это была просто форма, тень в стекле, но я знал его.

Я закрыл глаза, дал ему уйти.

Утром через два дня на остановке Дино сам досчитал до девятнадцати. А потом упал в припадок – худший из всех.

Одна из девочек, носившая книги перевязанные ремнём, а не в сумке, побежала назад – остановить маму.

Скорая приехала во второй раз. По триста долларов за вызов.

Приехал и помощник шерифа – просто стоял, смотрел. Но после подошёл к медику-водителю и сказал ему что-то, и тот захлопнул металлический блокнот так, что маме пришлось отвернуться, чтобы поплакать.

Когда помощник шерифа подошёл к ней говорить, она подхватила Дино на руки и побежала домой, утащив меня за собой.

Я не понимал, что происходит.

Помощник шерифа какое-то время сидел там – я смотрел в окно своей комнаты, – потом дал задний ход, тихо уехал, левая рука похлопывала по внешней стороне дверцы пикапа – жест, который почему-то позволил мне почувствовать, кто он такой.

Поскольку мама больше не могла пропускать смены – опаздывать тоже было уже нельзя, но это уже немного поздно говорить, сказала она, – мне позволили остаться дома с Дино. Она объяснила: когда болеет брат, ты тоже считаешься больным.

Мы, однако, не болели.

После того как она ушла, я привязал воздушный шарик-мяч ниткой от воздушного змея к футбольному мячу и организовал нам тетербол – в утешение за то, что случилось в автобусе.

Мы перебрасывались мячом, но его острый угол больно бил по голове и боку, так что в итоге мы играли иначе: бросали мяч, как положено бросать футбольный, как он и хотел, наверное. Побеждал тот, кто заставлял его обмотаться вокруг столба больше раз до касания. Считать обороты должен был я, но я делал это вслух, так что Дино мог подхватывать, помогать мне заканчивать слово каждой цифры.

Обнаружил: если бросать немного вниз, получается больше оборотов. Я объяснял Дино, пока он не понял, – у него когда-нибудь будут друзья в гостях, и нужно знать, как выигрывать хотя бы в одной игре.

Когда он усвоил – бросай вниз, чтобы шло дольше, – я дал ему победить три раза этим приёмом. Между бросками я всё время поглядывал на тёмные щели между секциями юбки дома. Смешно: изнутри это были щели света, а снаружи – щели темноты.

Я воображал папу, наблюдающего за нами из этой щели.

Его мальчики, его сыновья.

Мы справимся, говорил я ему.

С нами всё в порядке.

Тем вечером, после кукурузного хлеба с фасолью, запечённой внутри, как делала бабушка, я достал тетрадь по природоведению. Ту с картой внутреннего пространства нашего дома. Перевернул страницу, составил таблицу. По вертикальной оси – припадки Дино. По горизонтальной мог придумать только одно – придурки на остановке.

Была ли корреляция? Было ли это у него нервным? Давление или толчки активировали что-то, что и так уже шло не так?

Я дырявил кончиком ручки угол страницы, пытаясь всё это додумать, и наконец решил: нужно больше данных.

Только начал следующую страницу – со страшным силуэтом фэнси-дансера, которого собирался сказать маме, что просто придумал, – когда в дверном проёме появился Дино.

– Шоу, – сказал он.

Я вздохнул самым взрослым вздохом старшего брата, с видом отложил тетрадь и протащился через комнату, через гостиную.

Его шоу, он был прав: теперь поверх картинки лежал слой статики.

– Скажи, когда станет лучше, – сказал я ему, вышел через заднюю дверь, сел на землю, стал крутить основание высокой антенны, ловя сигнал, дверь оставлена открытой, чтобы Дино мог крикнуть, когда найду нужное положение.

Мама вышла и села на заднем крыльце, закурила, посмотрела на горизонт – и, думаю, на меня.

– Ты говорил об отце, – произнесла она.

– Уже лучше? – крикнул я Дино, потому что я почти дошёл до полного оборота основания антенны, а провод должен был вот-вот намотаться.

– Он играет с игрушками, – сказала мама, пожав плечами – что поделать.

Я оставил антенну.

– Это естественно, – произнесла мама, прищурившись на пару фар на шоссе, может быть. Или просто выстраивая слова. – Ты... в том возрасте, в котором ты сейчас, – именно тогда по-настоящему начинает нужен отец.

Я оторвал комок земли, швырнул в газовый баллон – просто посмотреть, как он рассыплется о всё это серебро.

– Я в порядке, – сказал ей.

Это та самая ложь, когда тебе двенадцать. И во все другие годы тоже.

Маме никогда не говоришь ничего, что могло бы её волновать. У мам и так хватает поводов для беспокойства.

– Нужен мужчина в доме, – произнесла она всё равно, потом вдавила сигарету во вторую ступеньку сверху и положила окурок в консервную банку, которую держала под лестницей, – как будто прятала.

Через несколько минут после того, как она ушла назад, чтобы начать укладывать Дино, до меня дошло, что она говорила, – нет, что спрашивала: а что, если этот помощник шерифа однажды придёт на ужин? Или проволочит через всю утоптанную землю боронку, чтобы что-нибудь могло из неё вырасти?

Я швырнул ещё один ком земли в газовый баллон – совсем промахнулся – и тут же упал на колени, загребая к себе все комья и камни, которые мог нашарить, чтобы метнуть прямо в сердце этого баллона.

Попал. Попал. Промах. Попал.

Дыхание было тяжёлым.

Юбка дома была прямо у меня за спиной.

Я развернулся, оглядел её снизу доверху, все её четырнадцать дюймов длинной треугольной темноты, и наконец – как в обмен – вытащил все мамины старые окурки из консервной банки и вталкивал их в щель один за другим. Подношение.

Потом поставил банку обратно, но уронил набок – как будто ветер, – чтобы можно было сделать последнюю затяжку по всем этим сигаретам.

В голове я шагал по плану из тетради по природоведению. Был человечком, мерящим шагами коридоры, заглядывающим в каждую комнату. На patrol.

Телевизор не работал, говоришь?

Уж не потому ли, что кто-то был прямо под полом на этом самом месте? Не потому что хотел лучше слышать это шоу, а потому что его младший сын сидел прямо перед этим экраном.

У индейцев нет ангелов-хранителей – если бы они были, они очень настойчиво шептали бы нам, когда к горизонту приближались определённые корабли, – но помощники есть. Думаю, обычно это должно быть животное.

Может, когда нужно больше, получаешь человека.

Может, тогда отцу дают особое разрешение вернуться, пока он остаётся скрытым.

Пока никто не пытается его раскрыть.

Это значит – да, это я убил тех четырёх псов. Это я положил разорванное на четыре полосы чёрное кухонное полотенце им на глаза.

И это моя вина, что мультик не работает без помех.

Просто на удачу я вытащил ещё один ком земли – большой, плоский, – прицелился хорошенько и швырнул изо всех сил в бок газового баллона.

Он рассыпался именно так, как я хотел: большое пыльное облако, вздымающееся и рассеивающееся.