Текст книги "Город"

Автор книги: Стелла Геммел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

20

Кровавая лужа на полу растекалась все шире. Скоро кровь начнет шипеть на огне…

Бартелл лежал на боку, с интересом наблюдая, как играют пламенные блики на гладкой поверхности густой лужи.

Он лежал свернувшись клубком, обхватив ладонями рукоять кинжала в боку и пытаясь не двигаться, даже не дышать. Когда вздох приподнимал его ребра, он чувствовал, как воткнувшееся лезвие трется о кость. «Господин, только этот сломанный меч и удерживает в тебе жизнь…» Бартелл до сих пор мысленно видел белое взволнованное лицо подчиненного, мотавшееся над ним туда и сюда: полководца несли с бранного поля. Он хотел вытащить засевший клинок, избавиться от боли. Он знал: хлынет кровь и, вероятно, унесет жизнь, но это не имело значения. Молодой предводитель не давал ему это сделать, осторожно придерживая его руки.

И вот теперь он, старик, лежал на площадке второго этажа, а внизу потрескивало и ревело: первый этаж Стеклянного дома вовсю полыхал. Пламя уже взбиралось по деревянным стенам лестничного колодца. Если вытащить нож, это принесет скорую смерть. Все лучше, чем гореть заживо. Эмли поймет его. Поймет и не осудит…

Он представил себе личико дочери. Потом сообразил, что не помнит, когда последний раз видел ее. Попытался сосредоточиться, но мысли растекались, подобно воде. Перед глазами все плавало лицо того молодого предводителя… Как бишь его звали? Гильяр? Геллан?

В комнате под ним что-то взорвалось. Лицо омыла волна горячего воздуха. Краска, наверное. Или те едкие растворы, которыми Эм обрабатывала стекло… Он открыл глаза. Нужно думать об Эмли. Где она? Почему он думал о ней? Ее босые ножки… Босые ножки, мелькающие вверх по ступенькам…

Он вдруг вспомнил нападение в ночи. Тех двоих. Драку. Нож в боку. Убегающую Эмли…

Он со стоном приподнял голову и увидел вокруг себя пламя. Медленно перекатившись, привстал на колени. Боль в боку заставила мир покачнуться, пришлось ждать, пока вселенная не успокоится. Затем Бартелл на четвереньках пополз вверх по ступенькам. Огонь тянулся к его одежде, трогал волосы…

Тринадцать ступенек. На следующей площадке он дал себе отдых, немного постояв на карачках. Хотелось лечь, но этого он не мог себе позволить, поскольку знал: потом уже не поднимется. Он оглядывался, пытаясь что-то высмотреть в комнатах слева и справа. Нигде никаких признаков Эм.

– Эмли! – хотел крикнуть он, но дыхание было так стеснено, что получился лишь шепот.

Он заставил себя подняться еще на пролет, пядь за пядью, ненамного, но все-таки обгоняя огонь.

Прошла вечность, пока наконец он не увидел перед собой основание деревянной стремянки, что вела в чердачную мастерскую. Он поднял голову и попытался вновь окликнуть Эмли, но лишь бессильно закашлялся. Тело свела судорога боли, перед глазами разлилась чернота. Не стоило и думать о том, чтобы взобраться туда. Это было попросту невозможно.

Но потом сверху донесся звук – размеренное царапанье, словно кто-то скреб сковородку. Он прислушался. Наверху ненадолго притихли, потом звук возобновился. Это вселило в него надежду и даже придало немного сил. Он приподнялся и все-таки полез по ступенькам, перехватывая их окровавленными руками. Ноги казались пудовыми гирями. Минула еще одна вечность – и он высунулся из люка, заглядывая на чердак.

Эмли была примотана веревками к тяжелому креслу. Кресло лежало на боку. Руки и ноги девушки были связаны, во рту торчал кляп – грязная тряпка, вся в краске. Девушка пыталась освободиться, перетереть веревку на запястьях об угол железного сундука. Она лежала лицом к люку. При виде Бартелла глаза у нее округлились. Старик кое-как вытащил непослушное тело из люка и пополз к дочери, ненадолго забыв о своей собственной боли. Добрался и стал обшаривать ее голову, чтобы развязать кляп. Руки совсем утратили ловкость, и наконец, отчаявшись, он просто и грубо сорвал веревку и тряпку.

– Руки! – в ужасе зашептала она. – Руки, скорее!

Эмли смотрела куда-то ему за плечо. Он увидел в ее зрачках отражение пламени.

Неуклюжие пальцы занялись узлами… Кровь сделала их липкими, поэтому они хоть не соскальзывали, но рана вконец лишила Бартелла сил, а страх за дочь сковал разум. Бесценные мгновения уходили одно за другим, а он все не мог справиться. Когда узлы наконец ослабли, Эм выдернула руки из петель, живо распутала веревку у себя на поясе, изогнулась и освободила ноги.

Бартелл оглянулся. Пламя ревущим столбом вырывалось из люка, цеплялось за деревянные стропила и уже растекалось по потолку. Над полом волнами распространялся дым.

Теперь Эмли была свободна. Нагнувшись, она схватила Бартелла за руку, за плечо с той стороны, где не было раны.

– Окно! – шепнула она.

Он покачал головой. Абсурдная мысль…

– Я не смогу, – прохрипел он в ответ. В горле першило от дыма.

Она схватила в ладони его лицо и низко нагнулась к нему.

– Я без тебя не пойду! – выговорила она с какой-то неумолимой твердостью.

Он только вздохнул. Из последних сил поднялся на ноги и, опираясь на худенькое плечо, проковылял через мастерскую к нужному подоконнику. Эмли распахнула его и помогла Бартеллу оседлать подоконник. Он посмотрел вниз. Переулок Синих Уток терялся где-то внизу. Там были смутно различимы обращенные вверх лица. Впереди маячил в предутренних потемках решетчатый деревянный мостик на ту сторону, доступный лишь кошкам.

Нет. Невозможно.

– Я не смогу, – сказал он дочери. – Я же не кот. Ты еще сумеешь, а я…

– Я без тебя не пойду, – железным голосом повторила она. – И принялась выпихивать его в окно: толкать плечом, лупить по спине кулачками.

Он хотел было поймать ее и выставить впереди себя. Но оказывается, он ослаб до того, что даже с ней справиться было мудрено.

Бартелл чувствовал близость смерти, но забрать с собой еще и Эмли – это было уж слишком…

Сделав страшное усилие, он потянулся вперед и левой рукой уцепился за балку. Эмли помогла ему свесить ногу и найти для нее надежную опору. Бартелл застонал – и оказался на мостике. Он цеплялся за балку, превозмогая боль и темноту, грозившую снова затопить разум. Эмли двигалась следом. Да не просто двигалась, а переставляла с места на место его руки, помогала переносить ноги. Вот он сделал шажок… Эмли мигом ухватила его левую руку и повела ее вперед.

Теперь они были прямо над переулком, и лишь темнота отделяла их от мостовой далеко внизу. В голове у Бартелла чуть-чуть прояснилось, свежий воздух немного охладил пылающий болью бок. Он уже сам потянулся вперед. Еще шажок… У того конца мостика виднелось распахнутое окно, оттуда за ними наблюдали двое мальчишек. В ушах звучали тонкие голоса, напоминавшие галдеж чаек. Кажется, это ребятишки что-то кричали ему, возбужденно тараща глаза. Наверное, подбадривали, чтобы двигался побыстрей.

Он перехватил балку, встал ногами на бревно пониже и прислонился к опоре, давая себе отдых. Позади взорвалось стекло, дохнуло жаром – это лопнуло окно, в которое выбрались они с Эм. Он услышал встревоженные крики – это зеваки разбегались от посыпавшихся осколков. Бартелл поспешно переместился вперед, остро сознавая, что Эм была там, у него за спиной, а значит, ближе к пылающей преисподней. Правая рука заскользила по гладкому дереву, Бартелл едва не полетел вниз, больно ударившись бедром и ухватившись за что-то лишь в последний момент. Рану рвануло так, что перед глазами все расплылось.

«Господин, только этот сломанный меч и удерживает в тебе жизнь…» Да что он понимал, тот глупый юнец? Меч только мешал ему участвовать в битве. Его люди нуждались в нем. Он не мог их оставить.

Эмли видела, как ее отец потянулся к рукояти кинжала, торчавшего в боку. Она поняла, что он вознамерился сделать, и перехватила его руку, надеясь остановить. Несколько мгновений он вяло силился вырваться, но потом оставил попытки, прижался к ней и обмяк. Сознание потерял, сообразила она. Он полусидел у косой балки, она – подле него на корточках, держась одной рукой за бревно, другой – крепко обнимая отца. Босые ноги цеплялись за деревянную опору.

– Отец! Отец! – звала она его, приблизив губы к самому уху в надежде, что он услышит и очнется.

Сзади придвигалось адское пекло. Языки огня уже перекинулись на бревна и ползли следом за ними.

– Бартелл!

Страх и усталость совсем лишили ее сил. Она смотрела на чердачное окно впереди. Всего несколько шагов, но это все равно что сотни. У нее сил не хватит сдвинуть неподвижное тело. Она сама-то еле держалась. Скоро ее хватка ослабнет – и холодные камни внизу примут их тела.

Она вновь закричала в ухо Бартеллу, прижалась головой к его голове и впервые за долгое-долгое время заговорила свободно, ясно и звонко. Она сама даже не знала, произносит ли эти слова, или они звучат лишь у нее в голове.

– Вспомни, отец, тот громадный каменный мост в глубине Чертогов! Ты еще сказал, что он был выстроен для великанов! Мы не знали, где находимся, не знали, куда он ведет. Я была такая маленькая, что ты ставил меня на следующую ступеньку и влезал следом за мной. Ты не бросил меня одну в темноте, в бесконечном мраке Чертогов, хотя тебе было бы гораздо проще спасаться самому! Вот и я тебя на этом мостике не оставлю. Лучше уж я умру с тобой на камнях, чем убегу без тебя! Открой глаза, отец! Мы вместе выберемся на ту сторону!

Но Бартелл ее не слышал…

Эмли в отчаянии посмотрела на окошко впереди. Там маячили три взволнованные физиономии: двое мальчишек и женщина. Пока Эмли смотрела, старший мальчик выбрался на карниз. Женщина схватила его, Эмли видела, как двигался ее рот: она умоляла, запрещала, не пускала… Они спорили, но девушка только слышала, как ревел пожар за спиной. Огонь все приближался. Наконец паренек стряхнул руку женщины, перелез на мост и быстро, уверенно двинулся к Эмли. Всего несколько мгновений – и, легко перемахивая с балки на балку, он оказался подле нее. Эмли с разочарованием увидела, что он был совсем мал – лет десяти, самое большее двенадцати.

– Что с дедушкой? – заорал он, перекрывая треск пламени.

Она показала ему нож в боку у Бартелла. У мальчишки округлились глаза.

– Помоги! – взмолилась она.

Они взяли старика за руки и, что есть мочи цепляясь за бревна, совместными усилиями попытались поднять. Увы – их совокупная сила с безвольным грузом совладать не могла. Эмли раздосадовано вскрикнула и с ужасом оглянулась. Дальние балки мостика уже чернели от жара, от них валил дым, и ветер уносил его в ночь.

Мальчик беспомощно смотрел то на нее, то на огонь. В свете пламени его лицо казалось желтым. Эмли поняла: он успел пожалеть о том, что решился помочь ей.

– Уйди! – сказала она ему.

Но он лишь мотнул головой и снова попробовал поднять старика. Одна ступня Бартелла сорвалась с балки, нога закачалась над пропастью переулка. Эмли крепко обняла отца и яростно шикнула на мальчишку:

– Уйди! Мешаешь!

Лицо у паренька вытянулось, он нехотя повернулся, чтобы идти к своим. Но не успел он перебраться на подоконник, как навстречу выдвинулся еще чей-то силуэт, против света выглядевший темным. Это был взрослый мужчина, и он быстро выбрался к ним на мостик. Только тут Эм узнала в нем того поджарого светлоглазого солдата, что наблюдал за домом. Миновав мальчишку, он живо оказался подле нее. Она вдруг почувствовала, как дрожат руки, измученные непомерными усилиями, а ноги свело судорогой от неудобного положения – на корточках на узком бревне. Эм посмотрела вниз. Бледные пятна обращенных к ней лиц поплыли перед глазами, стали двоиться. Она поспешно отвела взгляд и посмотрела на солдата.

Тот успел протянуть руку и схватить Бартелла за плечо.

– Пусти! – сказал он девушке. – Я понесу!

Она лишь с ужасом взирала на него, не торопясь передоверять ему беспомощного отца. Но был ли у нее выбор? Этот незнакомец мог оказаться и спасителем, и убийцей. Она в любом случае не очень-то могла ему помешать.

– Решай быстрее, времени мало. – Он посмотрел куда-то за ее плечо.

Эмли кивнула и немного ослабила хватку.

– Свяжи ему запястья! – велел ей мужчина, осторожно опустившись подле них на колени.

Она с новым испугом уставилась на него, потом сообразила, что было у него на уме. Живо сдернула матерчатый кушак и перекрутила его. Солдат держал, а она обматывала кушаком широкие запястья отца. Эм затянула узел так надежно, как только могла.

Солдат осторожно повернулся на балке и подставил спину:

– Перекинь его руки мне через голову!

Она так и сделала. Пока они возились, Бартелл вроде начал приходить в себя. Во всяком случае, его руки на шее солдата отчетливо сжались.

– Ты же не поднимешь его, – прошептала Эм.

– Есть идеи получше? – Солдат посмотрел на нее даже с некоторым любопытством.

Не дожидаясь ответа, вдохнул поглубже и стал разгибать колени, отрывая Бартелла от бревна. Однако старик перевалился у него на спине, солдата мотнуло, нога соскользнула. Он тяжело упал на колено, при этом левая рука проехалась по косой балке – разорвалась и ткань, и кожа под ней. Для охваченной ужасом Эмли время замедлило ход, она видела, как солдат ухватился за нижнюю балку, как буграми вздулись мышцы у него на плечах… Он передвинул Бартелла поудобнее, и тут-то Эм увидела у него на предплечье знакомый знак в виде буквы «С», белый на незагорелой коже. То самое клеймо, о котором расспрашивал ее Бартелл… которое он рисовал в грязи Чертогов когда-то давно… да и теперь порой в задумчивости чертил… Кто же он, этот незнакомец, отмеченный непонятным клеймом?

Солдат между тем застонал от усилия, рванулся вверх – и, выпрямившись, оторвал-таки Бартелла от балок моста. Тот глухо охнул, прижимаясь к его спине. Очень медленно, бережно перемещая руки и ноги, мужчина потащил свою ношу к спасительному отверстию окна. Эмли, пугливо оглядываясь назад, следовала за ним как можно ближе и, если удавалось, поддерживала Бартелла за поясной ремень, силясь облегчить солдату работу.

Когда они приблизились к окошку, женщина и двое мальчишек вылезли навстречу – и все сообща они затащили Бартелла через подоконник внутрь. Как только солдат смог снять его руки со своей шеи, он без промедления метнулся обратно и схватил за руку Эм.

В это же мгновение у нее за спиной взревело пламя, пыхнуло жаром и раздался треск, на который откликнулись пронзительные голоса снизу. Едва Эм успела ступить на карниз, как мост рухнул у нее за спиной. Солдат помог девушке удержаться. Она благодарно улыбнулась и спрыгнула с подоконника так легко и изящно, словно выходила из богатой кареты.

Оба тут же упали на колени подле Бартелла.

– Надо вытащить нож, – сказал солдат. И посмотрел на молодую женщину, мать мальчишек. – Неси чистые полотенца, тряпки, что еще там… Будем кровь останавливать!

Вдвоем они затащили Бартелла на низкий топчан, и мужчина извлек нож из раны. Внимательно осмотрел ее и прикрыл чистой ветошью. Та промокла так быстро, что у Эм оборвалось сердце. Солдат бросил окровавленную тряпицу и прижал к ране чистую ткань. Затянул повязку, грубоватую, но надежную, и поднялся.

– Не давай ему двигаться, – велел он женщине. – Захочет пить, напои. – И повернулся к Эмли. – Он у тебя крепкий. И выживал после худших ран, чем сегодня.

– Спасибо, – прошелестела она.

Наглотавшись дыма, она почти утратила голос. Но что тут можно выразить словами? Поэтому она лишь улыбнулась и кивнула.

Солдат посмотрел на нее. На перемазанном сажей лице странно выделялись глаза в светлых ресницах. Эмли запоздало вспомнила, что этого-то человека она так боялась. А еще она почувствовала, что смущается и краснеет. С чего бы?

– Кто ты? – прошептала Эм.

– Меня зовут Эван Броглан. – Он откашлялся, избавляясь от наполнившего легкие дыма. – Много-много лет назад твой отец спас мне жизнь…

Она не ответила, и он спросил:

– А ты, наверное, Эмли?

Она кивнула.

– Скажи-ка мне вот что, Эмли… Твой отец когда-нибудь упоминал человека по имени Фелл Эрон Ли?

Часть четвертая
Добродетельный сын

21

В раннем детстве Фелл жил большей частью по чужим людям. Позже, в казармах и полевых лагерях, где в основном проходила его жизнь, он слышал, как товарищи рассказывали о своих матерях. Послушать их, это все были святые женщины, истинные ангелы: добрые, улыбчивые, полные участия и любви. Сам он считал себя напрочь лишенным сопливой чувствительности. Когда суровые и жесткие мужики чуть не слезы с глаз утирали, ему трудно было такое понять. А временами становилось даже противно. Он много раз видел, как насиловали и калечили женщин, – и отворачивался, и окаменевшее сердце в его груди даже не екало. После чего та же самая солдатня, которая творила все эти непотребства, всхлипывала над винными кружками, повествуя о своих добродетельных матерях и нежно любимых сестренках, таких невинных и чистых…

Фелл матери не помнил. Лишь иногда во сне всплывало лицо совсем юной женщины, почти девочки… мягкие губы, целующие его лоб… запах молока и чистого белья… Однако самым ранним его воспоминанием стала долгая и страшная поездка, когда его передавали с рук на руки впотьмах, при факельном свете. И пахло гарью, конским потом и кровью.

Он вырос в больших казармах с другими мальчишками, сплошь чужеземцами. Их приучали состязаться друг с дружкой, поощряли за драки, вознаграждая за отвагу и силу, за умение пользоваться оружием и кулаками. Не разрешалось только убивать, потому что каждый был по-своему ценен. Если же возникала дружба – таких немедленно разводили по разным казармам.

Всех учили говорить на одном языке. По мере взросления они постигали устройство человеческого тела, оказание первой помощи на поле боя, искусство доставки грузов, начатки счисления и даже чуточку философии. То есть получали образование, весьма неплохое для будущих солдат. И лишь на пороге возмужания Фелл осознал, что не всех мальчишек воспитывали одинаково.

И еще позже он осознал: не все воспитанники были несчастны. Некоторым детство казалось благословенной порой.

Ему было не более шести лет, когда однажды его грубо растолкали посреди ночи и велели одеваться. Стояла зима, гулкие каменные стены спального помещения успели вобрать все тепло, воздух был ледяным, а пол скользким. Под нетерпеливыми взглядами двоих рослых солдат перепуганный мальчишка торопливо натягивал шерстяные штаны и стеганую курточку. Занемевшими от холода пальцами он пытался застегнуть ремень с коротким мечом, который ему было велено всегда держать при себе, но один из взрослых остановил его.

– Не понадобится, – проворчал он и, схватив за запястье, быстрым шагом потащил вон.

Мальчик только успевал ногами перебирать. Его наполовину вели, наполовину тащили по залитому лунным светом дворцу. Они пересекли небольшой плац, где мальчики упражнялись днем, потом целую вечность шли через громадные конюшни. Кони с доброжелательным любопытством поглядывали на него из своих денников. Мальчик пытался разглядеть Пику, кобылку-пони, на которой учился ездить, но так и не увидел ее. Потом его провожатые быстро миновали широкую резную дверь, и они оказались в самом что ни есть Алом дворце. Мальчик никогда прежде здесь не бывал. Какие высокие всюду потолки! Факелы в руках у военных бросали отблески на светлый камень, выхватывали из тьмы резные каменные лики, но достигнуть сводов не могли. Здесь было гораздо теплей, чем в казармах, так что мальчик наконец перестал дрожать. Потом его ноздрей коснулся дивный аромат жареного мяса, и пустой живот откликнулся громким урчанием.

– Шевелись, парень! – проворчал провожатый. – Нам что, нести тебя?

Маленький Фелл никак не мог угнаться за широко шагавшими взрослыми, спотыкался и чуть не падал, больно выворачивая руку, зажатую в жесткой мужской ладони.

– Он же мелкий еще, Флавий, – снисходительно отозвался второй солдат. – Ну, подождет император минутку… Лев Востока все равно никуда не уйдет!

Названный Флавием усмехнулся и чуть придержал шаг, перестав тащить мальчика волоком. Фелл благодарно посмотрел на второго, рыжеволосого. Тот ответил суровым взглядом.

Наконец они пришли в такое место, где залы были не только высокими, но еще и необозримо просторными, а резные лица на стенах сияли, как солнце. Торопливо шагая подле рослого солдата по зеленым полам, похожим на лед замерзшего озера, мальчик почувствовал себя особенно маленьким и ничтожным. Он увидел впереди мерцающие двери, охраняемые с обеих сторон вооруженными воинами. При их приближении створки распахнулись словно бы сами собой. Они вступили в просторную комнату. Таких больших помещений Фелл еще не видел. В ней было полно народу – мужчин и женщин, и все они повернулись к вошедшим. Стих шум голосов, прекратились все разговоры. Двое солдат остановились, а потом, отвечая какому-то незримому знаку, зашагали дальше. Перед глазами мальчишки мелькали подолы драгоценных нарядов, мечи в блистающих ножнах, унизанные тяжелыми кольцами руки в самоцветных браслетах, лодыжки в золотых обручах… Толпа расступалась, безмолвно освобождая дорогу.

Миновав многолюдное сборище, двое взрослых и мальчик вышли на пустое место и здесь остановились. Рыжий наклонился к его уху и коротко шепнул:

– Только разреветься не вздумай!

Мальчик был напуган и сбит с толку всем происходившим. Нотка сострадания в голосе солдата привела к тому, что глаза у него и впрямь защипало. Он сглотнул, изо всех сил удерживаясь от слез. Посмотрев вперед, увидел огромное темное кресло: в ширину больше, чем его кровать в длину, и устлано мягкими подушками. Посредине восседал мужчина, светловолосый и светлобородый. Он что-то пил из сверкающего кубка, беседуя с очень рослым мужчиной, стоявшим у трона. О чем – маленький Фелл, конечно, не слышал. Разговор все длился. Мальчик даже задумался, позволено ли ему будет сесть на пол, – ноги спросонья отказывались так долго стоять.

Однако в это время светловолосый повернулся к нему… и вся усталость тотчас оказалась забыта, ибо вместо глаза у этого человека зияла пустая глазница. Дыру покрывала коркой черная засохшая кровь.

– Это и есть тот щенок? – спросил мужчина, подаваясь вперед в своем кресле.

В зале послышались смешки.

– Его зовут Эриш, – сказал рыжий. – Он у нас уже скоро два года.

Светловолосый поднялся на ноги. На миг показалось, будто он готов пошатнуться. Кто-то даже шагнул вперед – поддержать, но он отмахнулся. Подойдя к Эришу, опустился перед ним на корточки, так что жуткая глазница оказалась прямо у мальчика перед носом:

– Ты хорошо себя ведешь?

Эриш снова ощутил, как подступили к глазам слезы, но, вспомнив предупреждение рыжего, сосредоточился на здоровом глазе собеседника. Тот был черен и холоден, как вода в глубоком колодце.

– Да, господин! – с заученной четкостью ответил мальчишка.

– Я – твой император. Зови меня государем, дитя.

Единственный глаз не моргал.

Эриш совсем запутался, он не знал, к чему все это, но вдруг его осенило, и он громко ответил:

– Да, государь!

Люди у него за спиной опять засмеялись.

– И что нам с ним делать? – Император выпрямился. – Флавий, твое мнение?

– Все его родные мертвы, – ответил ворчливый солдат. – Надо бы и ему… того. Иначе в будущем не оберемся хлопот.

– А ты что скажешь, друг мой, Шаскара? – Император кивнул и повернулся к рыжему.

– Флавий прав, – пожал плечами тот. – Это семейство истреблено. Вплоть до самых отдаленных тетушек и кузин. Минует лет десять – никто о них и не вспомнит. Между тем на этого мальчишку уже потратили свое время лучшие преподаватели Города. К тому времени, когда ему придет пора стать воином и драться за Город, он давно будет его верным сыном.

Мальчишка смотрел то на одного, то другого, гадая про себя: чье семейство истреблено? О чем вообще говорят?

– Что ж, друг мой… – Император хлопнул рыжего по спине. – Будем надеяться, нам не придется жалеть, что сегодня послушали твоего совета. Гальяр!

Из тыльной части комнаты тотчас возник солдат – огромный, бородатый, в полном вооружении. При виде его придворные стали переговариваться. Раздался смех, какие-то возгласы, смысла которых Эриш не уловил. Когда бородач приблизился, мальчик увидел: он нес что-то круглое, насаженное на палку. Приветственные возгласы стали громче, император заулыбался. Он сделал знак солдату, и тот со стуком опустил палку на пол перед мальчишкой. На ней торчало что-то вонючее, позеленевшее и лохматое. Штуковина смахивала на одну из тех резных голов при входе во дворец, только эту не то плохо сделали, не то вовсе испортили. Зачем солдат показывает ему ее? Он непонимающе вскинул глаза на императора: может, тот объяснит?

– Это твой отец, малыш, – сказал государь, указывая на смердящую зелень. – Разве ты своего папу не узнаешь?

Эриш не очень понял, что все это означало. Зато он успел успокоиться, ни о каких слезах больше не было речи. Кажется, император чего-то от него ждал, но вот чего? Он никак не мог догадаться.

Светловолосый обвел взглядом громадный зал.

– Отныне, – сказал он, – отцом тебе будет Город. А ты станешь ему добродетельным сыном!

* * *

Его настоящее имя было Эриш, но жившие в Алом дворце много лет называли его просто Щенком, хотя случай, породивший прозвище, был довольно скоро забыт.

Он рассказал товарищам по казарме, что видел императора и называл его государем. Большинство в ответ фыркали. Как выяснилось, многие из мальчишек в разное время встречались с самодержцем, а кому не привелось, нипочем не желали в том сознаваться. Мальчик присматривался к лицам рослых бородачей с оружием, каждый день попадавшихся навстречу, и время от времени видел то «друга моего» Шаскару, то человека по имени Флавий. Шаскара с ним не заговаривал, но разок подмигнул. Мальчик бережно сохранил в памяти это мгновение, пронеся его сквозь изматывающие упражнения, бесконечные часы фехтования и занятия словесностью, особенно тягостные для того, кто голоден и озяб. Все ученики довольно скоро выучились красть с дворцовых кухонь съестное. Эриш, неизменно бдительный и осторожный, с изумлением обнаружил, что и наставники, и повара смотрели на это сквозь пальцы. Правда, если воришек ловили с поличным, наказание было суровым. Били их так, чтобы только увечий не причинить.

Он был самым младшим и маленьким, и первым непростым уроком, который ему пришлось усвоить, – это необходимость сидеть тихо и не высовываться. Еще он обзавелся не то чтобы друзьями, просто необходимыми союзниками, в лице двух братьев, которых звали Сандер и Томи. Они держались друг дружки, чтобы при случае отбиваться от парнишек постарше. Потом однажды утром он проснулся и увидел, что постели братьев пусты. Собравшись с духом, он подошел к учителю фехтования и спросил, куда они делись.

Это был немолодой человек с продубленной кожей, ветеран множества битв, с глубоким старым шрамом поперек бритого черепа. Он сердито посмотрел на мальчишку, и Эриш съежился, ожидая затрещины: этот сшибет с ног не задумываясь.

Однако учитель внезапно вздохнул, словно от усталости:

– Они отправились домой, Эриш. Они вернулись домой.

Воодушевленный его разговорчивостью, Эриш отважился негромко спросить:

– А я когда поеду домой, господин?

– Если будешь прилежно учиться. – Наставник присел рядом и положил руку ему на плечо. – И усердно упражняться в поле, тогда император однажды отпустит тебя домой.

Это обещание очень долго придавало мальчику сил. Он делал все, что ему велели, часами просиживал над книгами, не щадил себя в упражнениях, бегал быстрее и залезал выше других, не знал страха в кулачном бою, стал непобедимым в битвах на мечах и ножах. Еще он выучился занимать свои мысли чем-то иным, когда мальчики постарше пытались его задирать. Годы шли, и надежда постепенно испарилась, но к тому времени ее место заняла непреклонная, твердокаменная выдержка и выносливость.

Летели годы. Он так и не уехал «домой», зато сам стал старшим учеником. Ему исполнилось тринадцать лет, это был настороженный подросток, державшийся особняком. Тогда-то и настал для него день возмужания.

Когда раза два или три в год мальчишек отправляли в леса за южной оконечностью Города, это рассматривалось как приятная перемена, вносившая разнообразие в обучение. В лесу их заводили подальше и оставляли одних с поручением до указанного срока выйти к заданной точке, будь то сторожевая башня, верхушка холма или скальный обрыв. Это называлось «свободным полетом», возможно, потому, что ребята на некоторое время вырывались на свободу из тесных каменных стен и жесткой дисциплины училища. Времени на поход им обыкновенно давали с запасом, поэтому пребывание в лесу составляло своего рода каникулы. Правда, самые младшие первого раза неизменно ждали со страхом.

Эриш, однако, больше не был ни самым маленьким, ни самым слабым. Не был он и самым старшим в группе из восьми юнцов, но все остальные, в том числе и успевшие превратиться в молодых мужчин, Эриша предпочитали не задирать.

Они выехали из казарм с рассветом, а после полудня углубились в густые дубравы и заросли серой ольхи. Эриш сразу почувствовал, что никогда раньше здесь не бывал: деревья стояли реже, чем в его предыдущие «полеты», подлесок выглядел не таким непроницаемым. Они проезжали большие участки леса, поваленного бурями либо землетрясениями. Их он тоже раньше не видел. Впрочем, обратную дорогу запоминать было без толку – их везли слишком извилистыми путями. Следуя за своими провожатыми, двумя неразговорчивыми солдатами, они вскоре покинули лесной большак, и лошади гуськом двинулись по оленьей тропе. Стояла осень, ночи были холодными, листва успела опасть. Солнце начало уже клониться к горизонту, когда солдаты наконец нарушили молчание: велели им спешиться и собрали коней. После чего отбыли прочь, оставив восьмерых мальчишек на широкой поляне, среди шуршащей палой листвы.

Самые старшие – крепыш и забияка по имени Ранул и тихий темнолицый паренек, звавшийся Сэми, – стали выбирать направление движения, и Эриш счел их выбор справедливым. Ранул объявил во всеуслышание, что до заката им следует пройти как можно дальше на север, и мальчишки двинулись в путь. Однако дорогу им очень скоро преградил глубокий овраг, заросший кустами и заваленный погибшими деревьями. Здесь Ранул вполне здраво решил, что лезть туда в надвигающейся темноте слишком опасно, и они встали лагерем на ночь.

Зажгли костер. Ранул и другие старшие принялись развлекаться, дразня и запугивая малышню. Но впереди у них было полным-полно времени, к тому же все устали после долгой поездки верхом. Ранул с приятелями удовольствовались тем, что наобещали двоим младшим всяких ужасов, и завалились на боковую. Эриш наблюдал за происходившим, но не вмешивался. Ранул был на два года старше, но Эриш видел, как его самого задирали и унижали когда-то, и понимал его жажду отыграться хотя бы и на неповинных. Он не чувствовал презрения к Ранулу из-за такой слабости, разве только из-за того, что тот не в силах ее скрыть.