Текст книги "Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII"

Автор книги: Стефан Кларк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Как это ни странно звучит, но еще одним изобретением новых бульварных закусочных было меню. Только теперь для парижских ресторанов и кафе стало обычной практикой распечатывать список блюд, так что клиенты с улицы могли зайти и выбрать все что угодно. Старомодные рестораны, как те, что окружали Palais Royal[187]187
  Пале-Рояль (фр. Palais Royal – «королевский дворец») – площадь, дворец и парк, расположенные напротив северного крыла Лувра. – Примеч. пер.


[Закрыть], всегда настаивали на том, чтобы клиенты заказывали ужин накануне. И для парижан это была еще одна причина, чтобы переместиться из старого центра города на бульвары, где вскоре во всю мощь развернулись шикарные новые заведения, такие как Café Anglais («Кафе Англэ») и Maison d'Or («Мезон д’Ор»), где так любил бывать Берти.

Правда, меню было не столь разнообразным, как сегодня. В 1860-х годах «Кафе Англэ» предлагало только суп, одно рыбное блюдо, одно мясное, овощной салат и шоколадный мусс. Впрочем, туда приходили не столько для того, чтобы поесть, сколько ради общения и новых знакомств.

«Кафе Англэ», на углу Boulevard des Italiens (Итальянского бульвара), уже было легендарным местом встреч, когда туда начал захаживать и Берти. В 1866 году он заслужил упоминания в оперетте Оффенбаха «Парижская жизнь». Как описывают его авторы либретто Анри Мельяк и Людовик Галеви, это было:

 
Место, которое вселяет страх в матерей,
Гиблое место для их младых сыновей,
Которые спускают там деньги отцов,
Лишая приданого несчастных сестер.
 

И вот какая здесь царила атмосфера:

 
Взрывы смеха, шампанского бутылей ряды,
Драки и стычки тут, танцы там,
А скрипучее пианино все наигрывает песенки,
Аккомпанируя этим странным кутежам.
 

Кутежи, в которых, по-видимому, с энтузиазмом участвовал и Берти, проходили в основном на верхних этажах. В отличие от нынешних cafés на парижских бульварах, «Кафе Англэ» занимало все пятиэтажное здание целиком. Внизу был общий зал, salle commune. Это было место для деловых обедов, и здесь замужние дамы могли не опасаться косых взглядов. На верхние этажи поднимались через боковой вход по потайной лестнице. Респектабельные дамы никогда туда не заглядывали, дабы не наткнуться на проституток или своих мужей. Там, наверху, находились cabinets privés – приватные кабинеты, – где и устраивали разгульные застолья, которые обслуживали вышколенные официанты, умеющие держать язык за зубами.

Хотя не всем официантам можно было доверять. В «Кафе Англэ» хорошая взятка в нужные руки гарантировала, что общая дверь останется чуть приоткрытой, так что из salle commune можно будет увидеть, кто заходит через черный ход.

Самым известным в «Кафе Англэ» был le Grand Seize – большой кабинет номер шестнадцать. Это был роскошный приватный салон с плюшевыми красными диванами, обтянутыми бархатом стенами, и Берти здесь был habitué[188]188
  Завсегдатай (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть]. А из женщин чаще всего бывала знаменитая cocotte Анна Дельон[189]189
  См. главу 5.


[Закрыть]. Именно в этой комнате, хотя, очевидно, и не в присутствии Берти, одна из его любимых grandes horizontales показала трюк, превративший ее в легенду.

Кора Перл (ее настоящее имя Эмма Крауч) была англичанкой, и родилась она то ли в 1835 году, то ли в 1842-м, в зависимости от того, какой истории вы больше поверите. Дочь виолончелиста и композитора, она обладала хорошими музыкальными способностями – может быть, не столь впечатляющими, как у Гортензии Шнайдер, но вполне достаточными для того, чтобы получить роль в постановке оперетты Оффенбаха «Орфей в аду» в 1867 году. Помимо соблазнительной фигуры и красивой мордашки, ее отличало упорное стремление разбогатеть, причем быстро. Говорят, что в проституцию она подалась после изнасилования и что любовников своих обдирала как липку, а потом еще и унижала.

Светский репортер под псевдонимом Зед ярко обрисовал, как работал ум Коры: «Однажды у нее дома мы увидели огромный гроссбух, разделенный на три колонки. В одной были перечислены имена ее клиентов, в большинстве своем людей публичных или наших друзей. Во второй она фиксировала даты их… визитов. В третьей колонке значились суммы, пожертвованные каждым паломником за оказанное ему гостеприимство. И здесь же содержались – да простит меня Бог – ремарки, не всегда лестные».

Мстительное остроумие Коры не пощадило даже Берти. Когда он послал ей огромную корзину редких орхидей, она выказала презрение к этому жесту (несомненно, потому, что ему это обошлось недешево, а ей не принесло ощутимой выгоды) – пригласила к себе друзей и, разбросав цветы по полу, станцевала на них хорнпайп[190]190
  Английский матросский танец, обычно сольный. – Примеч. пер.


[Закрыть].

Возможно, Берти был чересчур романтичным. Большинство мужчин слишком хорошо знали, что купить (временную) любовь Коры можно только за наличные – один любовник добился ее расположения, отправив ей коробку marrons glacés, глазированных каштанов, каждый из которых был завернут в 1000-франковую банкноту.

Кора – вполне в духе времени – не стеснялась выставлять напоказ свое растущее богатство. Она купила роскошные апартаменты недалеко от Елисейских Полей и украсила розовую мраморную ванну своими инициалами, инкрустированными золотом. И, чтобы поддерживать такой образ жизни, она устроила скандал. Отчасти благодаря ее широко известному роману с Наполеоном III она стала первой cocotte, удостоенной титула grande horizontale. У нее было и другое прозвище – Plat du Jour, что переводится как «блюдо дня», – которое она заработала однажды вечером в кабинете Grand Seize «Кафе Англэ».

Там проходил званый ужин, и Кора заключила пари, что никто из присутствующих мужчин не сможет разрезать на куски блюдо, которое подадут следующим. Мужчины сделали ставки, и Кора покинула комнату. Спустя несколько минут официанты внесли огромное блюдо. Сверху, украшенная веточками петрушки, размещенными на стратегически важных частях тела, лежала обнаженная Кора Перл. Это блюдо дня Париж помнит и поныне[191]191
  Хотя сегодня его подают, пожалуй, только профессиональным футболистам.


[Закрыть].

Во время Exposition Universelle 1867 года аморальные развлечения в «Кафе Англэ» перестали быть прерогативой верхних этажей. В городе было так много богатых туристов, что даже в salle commune залетали на промысел профессиональные «ночные бабочки». Совсем как хостес в стриптиз-клубах, они раскручивали клиентов на выпивку и угощение, зарабатывая при этом нехилые чаевые, и надеялись найти мужчину, который сможет заплатить чуть больше, чем стоимость суточной аренды комнаты в их пансионе. Далеко не все было гламурным в Париже Наполеона III.

* * *

Другим излюбленным местом отдыха Берти в Париже конца 1860-х годов – и самым дорогим – было café с подходящим названием Maison dé От («Золотой дом»), которое позже сменило вывеску и стало называться Maison Dorée («Позолоченный дом»), видимо признавая, что его прелести были наносными.

Café занимало большое здание на Итальянском бульваре, через дорогу от «Кафе Англэ». Как писал Courrier Français («Французский курьер»), еженедельный журнал того времени, «Мезон д’Ор» был первопроходцем в своем жанре: «С него началась эпоха café splendide[192]192
  Роскошное кафе-ресторан (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть], где от картин, зеркал, золота и роскошной мебели слепит глаза. Повсюду медальоны, подвески, светильники, скульптурные панели и богатая лепнина на потолках». Говорили, что его винный погреб насчитывает 80 000 бутылок.

Днем «Мезон д’Ор» посещали в основном банкиры, которые устраивали здесь деловые обеды и старались произвести впечатление на клиентов, подобно тому, как это делают нынешние шикарные отели Парижа. А вечером café зажигало огни, заманивая jeunesse dorée[193]193
  «Золотая» молодежь (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть] и мужчин постарше, умеющих сорить деньгами. Берти начинал в первом качестве и вырос до последнего, так что ему сам бог велел стать здесь завсегдатаем.

«Мезон д’Ор» привлекал и известных писателей: Александр Дюма-отец, автор «Трех мушкетеров», учредил газету в этом здании; один из персонажей Бальзака закатил здесь разорительный ужин; café упоминается и в романах Пруста из цикла «В поисках утраченного времени» – главный герой, Сван, приходит сюда искать свою любимую, Одетту, и, не находя, влюбляется в нее еще сильнее[194]194
  По скромному мнению автора, именно из-за такого щегольства Пруста невозможно воспринимать всерьез.


[Закрыть].

Café притягивало настолько богатую, модную и влиятельную клиентуру, что вскоре прославилось как «сердце, разум и желудок бульвара». Хотя, присвоив ему такое прозвище, парижане обошли вниманием другие части тела, которые тоже трудились в приватных кабинетах наверху.

Внутреннее устройство «Мезон д’Ор» мало чем отличалось от «Кафе Англэ». Ресторан был разделен на две части: одна – с парадной дверью и выходом на бульвар, а в другую можно было попасть только со стороны боковой улицы Лаффит. Здесь, в приватных кабинетах, женатые мужчины могли вновь почувствовать себя холостяками, уверенные в том, что Madame[195]195
  Мадам (фр.), здесь имеется в виду жена. – Примеч. пер.


[Закрыть] ничего не узнает, если только сама не развлекается в одном из соседних кабинетов, что повышает риск столкнуться с ней на лестнице, спускаясь к выходу на улицу Лаффит.

Даже и без женского общества, богатые мужчины встречались здесь для незаконных азартных игр, поэтому конфиденциальность была необходимым условием. Популярный анекдот тех времен: двое незнакомцев приходят поздно вечером на верхний этаж «Мезон д’Ор» и пытаются попасть в кабинет. Путь им преграждает человек, спрашивая, зачем пожаловали.

– Поиграть в карты, – говорят они.

– Не соблаговолите ли вы назвать свои имена? – просит завсегдатай.

– Ни за что! – отвечают они.

– Très bien[196]196
  Очень хорошо (<фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть], проходите.

Самым престижным в «Мезон д’Ор» был кабинет номер шесть, хотя в какой-то момент его репутация приватного места оказалась под угрозой. Клиенты стали жаловаться, что официанты отказываются наглухо закрывать портьеры, лишая посетителей полного уединения. Только позже обнаружилось, что напротив поселился богатый англичанин, который приплачивал персоналу за возможность наслаждаться вуайеризмом.

Для Гастона Жоливе и его друзей был зарезервирован отдельный кабинет, и их любимым развлечением стала игра с приглашением soupeuses sensationnelles – сенсационных сотрапезниц. Тот, кто приводил самую скандальную даму, не платил за ужин. Гастон рассказывает историю своей минуты славы. Как-то вечером в театре он бродил по коридорам в поисках женского общества. Прямо перед ним прогуливалась странная пара – одна женщина «весьма упитанная», а ее подруга «тощая, как маринованная селедка». И тут он узнал голос «толстушки» – это же певица Тереза, которую он слушал в «Алька-заре» прошлым вечером. Гастон подходит к дамам и приглашает Терезу – конечно же вместе с ее худющей подругой – на ужин после спектакля. Она колеблется, но Гастон намеренно роняет шляпу, чем вызывает у нее смех, и это решает все.

После спектакля Гастон сопровождает Терезу и ее компаньонку в «Мезон д’Ор». С торжествующим видом он заходит в кабинет, заказывает самые дорогие блюда, зная, что расплачиваться будут его друзья. Тереза тоже уплетает за обе щеки, так что за десертом ей приходится расшнуровать корсет, и ее пышные телеса вырываются на волю.

Все идет как по маслу, пока один из приятелей Гастона не начинает слизывать десерт с пальцев Терезы, предлагая проводить ее домой. На улице его поджидает карета. Бедный Гастон остается не у дел. Уже Берти такого точно не случилось бы.

IV

Прогулки по ночному Парижу Берти совершал не в одиночку.

Его жена, разумеется, крайне редко получала приглашения, даже в респектабельный театр на приличную пьесу.

Бедная глухая Александра все равно бы не расслышала театральный диалог, так какой был смысл тащить ее с собой? Только один раз за все время правления Наполеона III Берти на несколько дней привозил Александру в отель «Бристоль». Это было в мае 1869 года, когда они возвращались домой из семимесячного путешествия по Египту, Турции и полям крымских сражений (можно себе представить, каково было Александре хромать по русским степям и слушать описания кровавой резни). Как раз в это время она была беременна и отдала последние силы балу в Компьенском дворце, куда их пригласили Наполеон и Евгения, так что вряд ли Берти пришлось долго уговаривать утомленную принцессу отдохнуть в «Бристоле», пока он прогуляется по городу.

В ночных похождениях его обычно сопровождали кто-нибудь из английских братьев по оружию или французские приятели. Общительный, постоянно стремящийся к развлечениям, Берти чувствовал себя как рыба в воде в заряженной тестостероном компании молодых самцов, которую так ярко описывают Гастон Жоливе и граф де Мони. Элитные парижские клубы были конечно же рады принять английского принца в свои ряды, и очень скоро Берти уже был членом привилегированных жокей-клуба, яхт-клуба, Клуба Елисейских Полей и Артистического союза, где регулярно собирались богачи, жаждавшие безудержного веселья.

Аристократы и миллионеры-нувориши, по выражению Мони, сходились для «азартных игр, курения и бахвальства». Мужчины по вечерам отправлялись на спектакль или в ресторан и далеко за полночь, когда шампанское еще бурлило в крови, возвращались в клуб, занимавший обычно шикарный особняк или просторные апартаменты. Там, по словам того же Мони, «до рассвета – в узком кругу – мужчины вели самые непристойные разговоры, дурачились, как школьники, и если бы все это видел священник – его хватил бы удар». За закрытыми дверями элитные французские «жеребцы» притворялись ослами и устраивали родео, пока не валились на пол от усталости. Все это, конечно, после похожих скачек с актрисами в приватных кабинетах cafés.

Берти взял Наполеона III за пример для подражания и, приехав в Париж, был основательно подкован теоретически. Он легко влился в веселую компанию отвязных парижских самцов и охотно болтался вместе с ними по ночным улицам Города Света. Это легко объясняет тот факт, что вскоре Берти был знаком со всеми самыми порочными парижанками. Он совершал и самостоятельные выходы, правда, в более изысканное общество – salon[197]197
  Салон (фр.) – литературно-артистический кружок из людей избранного круга, собирающихся в частном доме. – Примеч. пер.


[Закрыть].

К тому времени как Берти впервые посетил salon, эти великосветские тусовки были частью парижской жизни уже на протяжении веков. Здесь собирались самые богатые и модные парижане и вели интеллектуальные беседы; часто приглашались ставшие известными люди искусства.

Статус и степень влиятельности хозяина (или чаще хозяйки) салона определял калибр гостей. Самой «крутой» была, естественно, императрица Евгения, которая могла позвать любого на свои «понедельники», так называемые Lundis de VImpératrice[198]198
  Понедельники у императрицы (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть]. Евгения, восседая в своем кресле, в окружении прекрасных dames du palais, задавала тон разговорам, развлекала гостей ужином и танцами.

Все эти soirées[199]199
  Суаре (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть] были в высшей степени стилизованными. Мужчины, в черных сюртуках, бриджах ниже колена и чулках, играли роль галантных кавалеров, обольщая самых изысканных женщин Парижа. По первому зову Евгении в Тюильри стекались иностранные королевские особы (частым гостем был и Берти), самые успешные дипломаты (прежде всего, конечно, те, у кого были очаровательные жены), да и вообще, все те, кто стал фаворитом недели. Ученый Луи Пастер, известный как изобретатель технологии пастеризации[200]200
  Стоит отметить, что Пастер изначально придумал технику консервирования вовсе не с целью уберечь людей от употребления несвежего молока, а исключительно для сохранения полезных свойств и вкуса вина. Для француза XIX века это было в приоритете.


[Закрыть], был приглашен, чтобы продемонстрировать императрице и ее друзьям один из своих новых микроскопов. Видимо, он демонстрировал собравшимся разницу между кровью человека и лягушки. Хочется думать, что Евгении хватило остроумия заказать в тот вечер на ужин cuisses de grenouille[201]201
  Лягушачьи лапки (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть].

За пределами императорского двора успех салона во многом зависел от умения хозяйки привлечь не только людей, носящих звучные аристократические имена, но и знаменитостей, в числе которых были – это же Франция – писатели, художники и философы. Еще в XVII–XVIII веках хозяйки салонов обычно сами были grandes dames[202]202
  Гранд-дамы (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть], но все изменилось при Наполеоне III, и теперь cocotte могла конкурировать с герцогиней на равных за место на социальной лестнице.

Salon звучит, конечно, солидно, хотя это слово означает всего лишь гостиную. Гости располагались в продуманно расставленных креслах с угощением, подавали прохладительные напитки. Именно гости были призваны оживить декор гостиной своими блистательными нарядами или речами, так чтобы на следующий день le tout Paris[203]203
  Весь Париж (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть] услышал о потрясающей вечеринке. Светские рауты в Лондоне, которые устраивал Берти, можно было бы назвать salons, если бы уровень интеллектуальной беседы был чуть повыше и все не сводилось бы к подсчету куропаток, подстреленных в Норфолке, и рассказу о чьей-то голове, облитой виски. Парижские salons стремились к иным забавам, даже если его хозяйка была куртизанкой.

Берти, как известно, частенько посещал salons австрийского посла Рихарда фон Меттерниха, очень популярного в Париже не только по причине политической важности Австрийской империи во франко-прусской игре мускулами, но еще и потому, что был женат на своей ослепительно красивой племяннице Паулине. Супруги проживали в Париже с 1859 года, и Паулина была хозяйкой самого блистательного салона Европы. В конце 1860-х ей только что исполнилось тридцать лет, и она была на пике своей красоты. С портрета, написанного придворным художником Францем Ксавером Винтерхальтером, на нас смотрит сладострастная молодая брюнетка, уверенная в том, что ей подвластен весь мир. Неудивительно, что она стала «близким другом» Наполеона. Трудно сказать, насколько эта дружба была бескорыстной, но, учитывая то, что Паулина была еще и близкой подругой Евгении, а император вел безостановочную кампанию обольщения все то время, пока Меттернихи находились в Париже, можно с уверенностью утверждать, что молодая красавица не поддалась на его ухаживания.

Красота Паулины не ограничивалась внешностью. Она отличалась безграничным энтузиазмом и жизнелюбием, что, несомненно, тотчас привлекло к ней Берти. Говорят, что это она научила парижан кататься на коньках (Евгения сама стала большой поклонницей этого вида спорта), убедила женщин в том, что они могут курить сигары, не утратив женственности, что было особенно близко сердцу Берти.

Берти посещал и salon Матильды, скандальной кузины Наполеона, в ее особняке на улице Курсель, в шикарном квартале недалеко от Оперы. Это были собрания для избранных, но все-таки с уклоном в demi-monde[204]204
  Полусвет (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть], где встречались Париж респектабельный и порочный. Единственное, что смущало Берти, так это то, что Матильда культивировала образ хозяйки литературного салона и привечала людей творческих, таких как Гюстав Флобер, русский писатель Иван Тургенев и поэт-романтик Теофиль Готье. Картина Себастьена Шарля Жиро «Салон принцессы Матильды на улице Курсель» изображает модных, хотя и несколько скованных, людей в интерьере роскошной гостиной. На фоне ослепительных люстр, канделябров, золоченых панелей и мягких ковров мужчины и женщины в вечерних нарядах ведут светскую беседу. Мужчины в сюртуках и белых рубашках с высокими воротниками, женщины – в платьях с открытыми плечами. Их всего восемь, и выделяется одна престарелая матрона в кружевном чепце. Имеется пианино, но оно простаивает без дела. Нет, определенно, это не то веселье и не те шалости, которых искал Берти, находясь в Париже.

Вероятно, поэтому его чаще видели в салонах кокоток, где атмосфера располагала к флирту и было меньше шансов, что какой-нибудь писатель начнет бубнить о необходимости перехода к реализму и современном романе. Во время одной (по крайней мере) из своих поездок в Париж в период между 1867 и 1870 годами Берти отправился с визитом к grande horizontale Ла Пайве на Елисейские поля, дом 25. Это великолепное здание сохранилось до наших дней, и сейчас на первом этаже находится ресторан. В конце XIX века двор этого дома, да и сама центральная улица Парижа были забиты богатыми экипажами.

Картина «Суаре у Ла Пайвы» кисти Адольфа Монтичелли передает царящее здесь более зажигательное настроение, чем в салоне у Матильды, и Берти это было, конечно, ближе. Декор – настоящий китч: стены как будто из чистого золота, —

и гости отрываются на полную катушку. Их одиннадцать, восемь из них – женщины, и три соблазнительницы стоят на столе. Шалун в белом цилиндре держит под мышками по девушке и, кажется, распевает непристойные куплеты, если судить по ошеломленному выражению на лицах слушателей. На переднем плане женщина в алом платье лихо опрокидывает в себя бокал шампанского, и можно предположить, что впереди долгая, насыщенная событиями ночь. Шампанское рекой, легкомысленные песенки, показная роскошь и распутные женщины. Вот ради чего приезжал в Париж английский принц.

Но какими бы ни были развлечения – изысканными или грубоватыми, – парижский salon был идеальной средой обитания для Берти, искушенного светского хищника. Его французский телохранитель Ксавье Паоли, который был рядом с ним в течение многих лет, выразил это предельно точно: «Неважно, в каком кругу, будь то в политическом салоне или театре, в клубе, на скачках или в ресторане, его любопытству не было предела. Он заинтересованно слушал мнения других людей, наблюдал за их отношениями. Сам он говорил немного, но его талант слушателя был достоин восхищения. Своей приветливой открытостью он сразу располагал к себе, а его громкий заразительный смех внушал доверие».

Одним словом, Париж Наполеона III превратил молодого Берти во французского плейбоя-искусителя.

V

Все это было слишком хорошо, чтобы длиться долго, и финал был совсем близок – по крайней мере, для Наполеона. Еще в 1861 году литературный критик Уильям Реймон указал на роковую ошибку Второй империи. В парижских театрах, говорил он, костюмы актрис могли быть вызывающе откровенными, но текст пьесы не должен был содержать никаких политических аллюзий. Режим стремился держать французов – во всяком случае, парижан – в постоянном эротическом дурмане, потому что, как выразился Реймон, «пока парижане веселятся, правительство может спать спокойно». Но за ослепительным фасадом роскоши и безудержных сексуальных удовольствий уже слышалось раздраженное ворчание менее привилегированных классов наполеоновской Франции, и вскоре оно переросло в убийственный рев.

Берти на себе почувствовал ранние симптомы грядущей катастрофы, и это лишний раз доказывает, насколько глубоко распространилось недовольство во французском обществе. В 1869 году он попытался организовать вечеринку в версальском Малом Трианоне – дворце, который Евгения незадолго до этого превратила в музей, посвященный памяти его самой знаменитой хозяйки, Марии-Антуанетты. Наполеон и Евгения одобрили идею Берти и предложили ему своих шеф-поваров и персонал для мероприятия, как и императорский сервиз, чтобы стол выглядел по-королевски.

Однако Берти затевал вечеринку совместно с парочкой своих парижских друзей, которые никогда не бывали на приемах в Тюильри, да и в других загородных резиденциях Наполеона тоже. Когда эти повесы услышали, что гостей будут угощать блюдами, приготовленными императорскими поварами и поданными на тарелках, украшенных золотым вензелем N, они тут же отказались от этой затеи. Чтобы богатые парижане упустили возможность повеселиться? Для Берти это было потрясением. Оказывается, Франция была далеко не так беззаботна, как он всегда думал.

Лето 1869 года было последним в истории Второй империи. В Фонтенбло продолжали по привычке съезжаться богатые, остроумные гости, но атмосфера больше напоминала Берлин конца 1920-х или Нью-Йорк перед нашествием СПИДа – безудержное, как в последний раз, веселье не могло длиться дальше. Придворная знать, грубо говоря, слишком долго тискала друг друга, пока полыхал Рим.

В самом деле, после Всемирной выставки 1867 года все ухудшающееся здоровье императора в каком-то смысле отражало состояние французского общества. Французы все отчетливее понимали, что король-то голый.

Наполеон, возможно, добился значительных успехов в модернизации своей страны, но его внешняя политика была полной катастрофой. Так, например, он поддержал Южную Конфедерацию во время Гражданской войны, что, понятное дело, вызвало недовольство американского правительства. Эта ошибка привела к débâcle[205]205
  Разгром (фр.) – Примеч. пер.


[Закрыть] в Мексике, которую Наполеон пытался превратить в подобие французской колонии. Еще в 1864 году, в попытке заключить союз с австрийцами – соперниками опасной Пруссии, он помог возвести на мексиканский трон брата австрийского императора, Максимилиана, который и стал Empemdor[206]206
  Император (исп.). – Примеч. пер.


[Закрыть]. Когда в апреле 1867 года революция грозила смести франко-австрийской режим, вмешались все те же недовольные американцы, выступившие на стороне революционеров. Наполеон видел, как раскачивается маятник народного гнева, и приказал французским войскам немедленно отплыть домой, оставив Максимилиана без поддержки. Неизбежное случилось, и в тот миг, когда тело Максимилиана изрешетили пулями, рухнули надежды Наполеона на франко-австрийский альянс.

В то же время соперничество Франции с Пруссией в корне изменило судьбу Люксембурга. Чтобы досадить пруссакам, в марте 1867 года Наполеон предложил выкупить герцогство Люксембург у его хозяина, короля Голландии. Люксембург был сильно укрепленной буферной зоной между Францией и ее воинственным германским соседом, так что это было равносильно тому, чтобы приобрести готовую линию Мажино. Хитроумный план Наполеона удался вдвойне – во-первых, его предложение, стоившее Франции пять миллионов гульденов, было принято, и, во-вторых, он здорово разозлил Бисмарка, канцлера Пруссии. Разозлил настолько, что Бисмарк приказал королю Голландии не продавать Люксембург французам. Учитывая то, что в то время почти все европейские нации были связаны друг с другом противоречивыми договорами, голландский король сослался на соглашение с Пруссией, по которому он должен был получить одобрение Бисмарка на продажу Люксембурга, и – неожиданно для всех – сделка с Францией была сорвана. Наполеон не попался на удочку и попытался силой завладеть Люксембургом, и это обернулось для него окончательным унижением.

Наполеон был подавлен, и не потому, что уже мысленно представлял себе, как будет наслаждаться очарованием Люксембурга без необходимости предъявлять паспорт; гораздо больше он переживал из-за реакции французов – националистов до мозга костей, – которые не простили ему эту публичную пощечину. Даже помпезная «Экспо-1867» не могла полностью отвлечь от этих печальных событий его патриотически настроенных граждан.

Несмотря на внешние признаки уверенности в себе, Наполеон ш все отчетливее сознавал, что нельзя удержать régime[207]207
  Власть (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть] только балами и парадами, и принял некоторые меры, чтобы успокоить своих граждан. В январе 1870 года он убедил умеренного республиканца, Эмиля Оливье, стать chef du gouvernement (премьер-министром). Оливье смягчил цензуру в прессе, убрал непопулярных политиков и сместил Османа, который по-прежнему залихватски сносил бедные парижские кварталы, обогащая спекулянтов недвижимостью. Оливье так стремился скомпрометировать этого человека, что даже послал армию на подавление забастовки на заводе металлоконструкций в Лё Крезо в Центральной Франции, в результате чего погибли шестеро рабочих.

Если подумать, на протяжении почти всей истории Второй империи республиканские и революционные идеи витали в воздухе, даже если их глушили пьянящие ароматы духов и вин наполеоновского двора.

Эмиль Золя отражает эту атмосферу политической нестабильности и уязвленной национальной гордости в своем романе «Нана». Пока Вторая империя катится к закату, Нана – олицетворение своего времени – задает тон. После встречи с Берти она меняет любовников как перчатки, унижая мужчин, разрушая их судьбы, доводя одних до самоубийства, а других – до криминала. В мае 1869 году она попадает на скачки в Лонгшам, новый ипподром в западной части Парижа. Здесь присутствуют Наполеон и Евгения, но все взгляды прикованы к Нана, которая окружена собственным двором поклонников, и дамы из высшего общества едва скрывают свою зависть.

Берти сидит в императорской ложе, и Нана разглядывает его в бинокль. Она находит, что он пополнел и обрюзг за те полтора года, что они не виделись. Нана отпускает язвительные замечания по адресу придворных прихлебателей.

«К тому же, знаете ли, эти люди меня больше не поражают!.. – говорит она своим друзьям. – Я слишком хорошо их знаю… Нет к ним моего уважения, конец уважению! Внизу ли грязь, вверху ли, грязью она и останется…» Про Берти она высказывается тоже не слишком лестно: «Взять хотя бы его. Даром что принц, та же сволочь». Похоже, что начала рушиться англо-французская дружба, которая крепла со времен Крымской войны и первого визита юного Берти в Париж.

В заезде участвует и кобыла по кличке Нана, аутсайдер, принадлежащая одному из ее любовников. Однако фаворитом считается английская лошадь, и друзьям Нана невыносима мысль о ее возможной победе. «Это будет возмутительно, если выиграет англичанин!» – огорченно воскликнул Филипп, охваченный патриотическим пылом. Мучительное беспокойство овладело задыхавшейся в тесноте толпой. Снова поражение!

Но в финале захватывающего заезда побеждает французский аутсайдер, и Нана слышит, как весь ипподром ликует, выкрикивая ее имя: «Да здравствует Нана! Да здравствует Франция! Долой Англию!»

Если бы нечто подобное произошло на самом деле, бедный Берти, наверное, почувствовал бы, как рушится мир грез. Неужели французские возлюбленные отвернулись от него? Неужели они настолько непостоянны?

В случае Наполеона III ответ был громким «oui»[208]208
  Да (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть]. Он слетел с властного Олимпа так же внезапно и стремительно, как это произошло в недавнем прошлом с куда более жесткими диктаторами вроде Николае Чаушеску в Румынии и Муаммара Каддафи в Ливии.

И очередной спор между правящими европейскими династиями положил конец затянувшемуся празднику правления Наполеона III. Когда в июне 1870 года королева Испании Изабелла отреклась от престола, испанское правительство предложило трон немцу, Леопольду из рода Гоген-цоллернов, католику, женатому на португальской принцессе. Наполеон выразил недовольство смыкающимся вокруг него кольцом немцев, и Леопольд отказался от предложения, но французский император закусил удила и потребовал официального письменного отречения, подтвержденного прусским королем, заявив, что отказ будет трактоваться как casus belli.[209]209
  Казус белли, повод для объявления войны (лат.). – Примеч. пер.


[Закрыть] Канцлер Пруссии Бисмарк встал в позу, несмотря на (или, что более вероятно, в ответ на) угрозы Франции, и 19 июля 1870 года, вместо того чтобы устраивать пикник в Фонтенбло, Наполеон объявил войну. Сам он считал, что военный конфликт обречен на провал, но был вынужден пойти на этот шаг, поскольку французский народ и его политики жаждали прусской крови.

Вскоре стало очевидно, что французские офицеры слишком долго щеголяли в парадной форме, соблазняя дам, а тяжелая промышленность бросила все силы на производство поездов и прогулочных яхт, напрочь забыв о вооружении. Собрав армию, вдвое превосходящую силы противника, под командованием неопытных офицеров, уступающую в боевой мощи новейшей прусской артиллерии, Наполеон натянул походные сапоги и поплелся на восток, объявив, что готов принять «смерть на поле боя».