Текст книги "Посланец. Переправа"

Автор книги: Станислав Вторушин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 4

В гостиную мы вошли нагруженные двумя бутылками сока и полудюжиной жестянок с печеньем. Алена выудила их из буфета и всучила мне: дескать, на месте разберемся, что из этого можно употребить в пищу. Она помогла мне разложить принесенное на кофейном столике и, не присаживаясь, с гордостью уведомила о том, что испытывает вдохновение отлить. Отправляясь воспользоваться «нужником» (так она на этот раз выразилась), сестра захватила с собой телефон и свою непременную цацку – наушник в виде золотого скарабея. Должно быть, на случай экстренной связи… С подковырками, задевающими мое обиталище, я давно смирился и редко удостаивал их вниманием. В действительности, Алена неплохо здесь освоилась и лишь из принципа продолжала поносить дом, главным недостатком которого считала его хозяина. Точнее, тот злополучный казус, что хозяином числился именно я, ее возлюбленный брат, чье истинное место, по убеждению Алены, было совсем в иных эмпиреях. Вот только сказать этого она мне не могла, не нарушив заключенного между нами соглашения. На деле, ей очень нравилось проводить со мной вечера, сидя в приглушенном свете гостиной, где, забравшись с ногами в огромное кожаное кресло, она могла часами рассказывать мне о всяческой чепухе, постепенно теряя нить и обессиленно засыпая посреди очередного рассказа…

Вместо привычного маршрута ноги почему-то понесли Алену в сторону моей спальни. К ней прилагалась ванная комната чуть большего размера, чем та, что была отведена для гостей. Провожая взглядом сестру, я смутно припомнил вчерашний вечер и одну досадную оплошность, которую, кажется, допустил. Мой поздний холостяцкий ужин, очевидно, остался в ванной: там, где мне вздумалось им насладиться, и, если память не изменяет, я не допил его примерно на треть. Шансы, что бутылку заметила и вернула в шкаф Регина, были ничтожными: такого рода услуги не относятся ни к списку ее обязанностей, ни к числу добродетелей… Алена не любит, когда я ужинаю вот так в одиночестве. Ну, будет мне на орехи.

– Димка! – прокричала сестра уже из коридорчика, ведущего в спальню. – Будь котиком, достань мои сигареты из сумочки. В прихожей она стоит, на банкетке. Не хочу сказать ничего плохого, но твою дрянь курить невозможно…

Скромной Алениной сумочке длиною немногим больше моей ладони удалось удивить меня дважды. Сначала она нипочем не желала открыться. С виду замок казался простым, а решение очевидным. Пара золотистых пластин соединялась третьей, слагаясь в подобие буквы «Н». Разумеется, я взялся за третью пластину и потянул ее вниз, затем – вверх, затем потряс… Затем последовала минута, на исходе которой я начал чувствовать себя недоумком. Была лишь одна спасительная версия, способная обелить меня в моем собственном мнении. Дело могло быть не во мне, а в самой сумочке: не исключено, что я вовсе не полный придурок, как кажется, а просто что-нибудь уже сломал. Я находился в шаге от капитуляции, когда замок все-таки отворился. Не могу сообщить, как это вышло, однако плодами своего успеха я немедленно воспользовался.

Сумочка делилась на два основных отсека, в одном из которых мне не составило труда отыскать Аленин «Treasurer» в золотистой коробке. Этим и следовало ограничиться. Я не имел намерения рыться в ее вещах, которых, кстати, здесь скопилось не много (ни грамма косметики, к примеру, сестренка с собою не таскала), но дерзкий коралловый окрас этого не вполне обычного предмета поневоле бросался в глаза. Его назначение я осознал в ту же секунду, и, нужно сказать, не испытал особого потрясения. Подумаешь, интимная погремушка – даже у Кристины нечто подобное хранилось в туалетном столике, и она не делала из этого секрета. Просто найти такую в повседневном клатче, наравне с другими будничными вещицами, было несколько неожиданным. И еще меня немного удивил размер: штуковина казалась крошечной, хотя мне всегда представлялось… но, в конце концов, не моего ума это дело…

Алена вернулась в гостиную тихим шагом, неся на лице приметную печать озабоченности, что всегда можно было прочесть по нижней губе: она закусывала ее изнутри, от чего губа натягивалась и становилась немного бледнее своей соседки сверху. Что ее встревожило? Увидела выпивку в ванной? Это не моя, это все Регина…

– Мерси! – выразила признательность сестрица, заметив свои сигареты на столике. Она сразу же закурила, сделала подряд две-три затяжки, после чего, угнездившись в излюбленном кресле, вперила в меня подозрительный взгляд. – Дима, можно тебя спросить…

Ну, точно: придется менять домоправительницу – эта, похоже, совершенно спилась и даже следов за собой замести не в состоянии… Я продемонстрировал свое внимание, приподняв правую бровь.

– Слушай, Дим, я с серьезным – крепись… Спасибо, конечно, что хороводишься тут со мной, байки мои выслушиваешь, шутки шутишь… Но я же вижу: что-то не в порядке. Что-то сильно не в порядке, иначе бы и цепляться не стала… Что с тобой, Дим? Ты не такой, как обычно. Не такой, каким бываешь даже в самые паршивые дни. Совсем не такой, как до этой истории с Тиной… – увидев, что я собираюсь подать голос, Алена заторопилась. – Я, собственно, к чему… Если я в тягость тебе сейчас, ты просто скажи: сию же секунду свалю к чертовой матери. Без обид. Без вопросов. И вечер сегодняшний отменю – это вообще не проблема. Если я тебе нужна, если что-то могу: давай посидим, поговорим по-людски – хоть до ночи, хоть до утра, я с места отсюда не двинусь. А хочешь напьемся в хлам? Хочешь? И ты мне все расскажешь… Ну, я серьезно, Митя! Опять ты свою улыбочку нацепил. А в глазах-то что? Муть собачья! Хрен поймешь, что у тебя на уме. Вот о чем ты теперь думаешь?

– Я просто… вникаю, – возвестил я, не зная толком, что стану говорить дальше. Такого прямодушного вопроса я не предвидел. Ответом на него могла быть только неправда. Заведомый обман. И, в сущности, любая ложь, какой бы я сейчас ни воспользовался, окажется лучше так называемой правды. Чем лучше? Тем, что прозвучал вопрос. А в правде, которой я обладал, если и имелось что-то настоящее, ему точно нельзя было простить одного – в настоящем не содержалось ответа.

Мне так жаль, Алена… Поймешь ли ты хоть что-то, если заговорить с тобой на моем языке? На языке бесконечного внутреннего диалога, в котором сам я, ты не поверишь, никакая не сторона, никакой не участник, а не более чем вынужденный свидетель? А, главное, чем поможет тебе такое понимание? Лично тебе? Потому что я (собственно, я) – пока не нуждаюсь в помощи. Мне не время еще помогать. Сначала нужно решить, а возможно и выбрать – кому здесь стоит помочь, а кого следует предоставить собственной участи…

Я отнюдь не рисуюсь и не горжусь своей манерой мыслить. И, в то же время, не ведаю, чем можно ее заменить. Это даже не рефлексия. Это черт знает что такое. Попытка соединить в одной мысли две взаимоисключающие правды, принадлежащие двум несхожим личностям. В результате, чем точнее и честнее мне удастся передать то, что происходит внутри меня, тем хуже это будет выглядеть со стороны. На что это будет похоже? На заумь. На ложь. На двуличие… Подлинной правдой является только то, что произносится «от одного лица». Но именно это мне сейчас не по карману.

Нынешняя моя двойственность не выдумка, а вполне ощутимая реальность. Я не считаю ее нормальной, однако и в помешательство свое также не верю. Отсутствие цельности, отсутствие внутренней гармонии – мое привычное состояние. Нет устойчивости. Нет равновесия. Нет пресловутого единства противоположностей… Да, всякое равновесие неустойчиво: чаши весов постоянно покачиваются, никогда не достигая совершенного покоя, однако это все же не маятник. В этой системе все устремлено к равновесию, в ней не заложено той исходной полярности позиций и, что не менее существенно, той смутной движущей силы, каковая заставляет маятник перемещаться от одной точки к другой, «от праведного к грешному» и назад, «от грешного к праведному», пока он не начинает путать одно с другим или, что еще хуже, допускать, что одно ничем не отличается от другого…

Неудачный день для откровений. Я не могу, как прежде, отвечать за каждое свое слово, за каждый свой поступок. Нести ответственность – да, отвечать – нет. Это разные вещи. Я стал излишне порывистым. Порывистым «в разные стороны». Так что, по справедливости, мне следовало бы на каждом шагу вывешивать идиотские предупреждения: «осторожно, я искренен – не доверяйте мне ни в коем случае…»

– Ну? И во что же ты вникаешь? – теплый, приветливый взгляд Алены продолжал с искренним участием вытягивать из меня жилы.

– Во все, что только на ум ни взбредет, – едва не проговорился я, но вовремя поправился. – Вот тебе случайный пример. Не хуже прочих. Любопытные артефакты можно встретить в дамской сумочке, если убедить ее открыться…

– Красавчик! – сестренка тяжко вздохнула, явно осуждая мои шулерские замашки, но не стала ловить меня за руку. – Было бы во что вникать… С «кроликом» знакомство свел, я так понимаю?

– С кем?

– С «кроликом». Ну, бандура так называется, с которой ты подружился… Там два уха у нее, или типа того: вот тебе и кролик. Не разглядел, что ли? Одно ушко покрупнее, второе поменьше – в нем весь прикол… ну, ты понял… – Алена снисходительно зыркнула на меня поверх дымящейся сигареты. – Ой, да ладно, мужик, не напрягайся! Мозги вывихнешь… Кстати, пока вспомнили: нужно бы его, зайку, достать и в спальню мою отнести – он за тем сюда и ехал…

Кажется, в отместку за мою аферу сестрица решила щелкнуть меня по носу той же несуразной картой, которую я не глядя метнул из рукава. И все-таки зубоскалить и препираться с Аленой по пустякам было гораздо веселее, чем загружать ее легкую и по-своему здравую голову отходами своей экзистенции.

– Уж ты сама на сей раз, пожалуйста, – предложил я. – Твой черед: я уже за сигаретами бегал. И вообще… меня однажды морская свинка укусила: не исключено, что у кроликов ко мне тоже душа не лежит…

– Не волнуйся, солнышко, – Алена нехотя вылезла из кресла и пристроила сигарету на край пепельницы. – Кто же тебя в такое пекло пошлет? И в мыслях не было… Ты прав: зверек дикий, неприрученный – только что с витрины. Сама побаиваюсь, если честно… Одного не отнять – в порочащих его связях до сих пор не замечен…

Она гордо удалилась в прихожую и вскоре вновь возникла на пороге, привалившись плечом к косяку и целомудренно укрывая за спиной свою коралловую безделицу:

– Ты же не возражаешь? Дома у меня такой фауны навалом, а этого я нарочно прикупила – для твоей сельской местности. Дачный аксессуар. Пригодится… «Буколики» Вергилия читал? – я в изумлении помотал головой. – А мы вот проходили недавно…

«Первым Пан изобрел скрепленные воском тростинки,

Пан, предводитель овец и нас, пастухов, повелитель…»

– Это к чему сейчас было? – изумился я еще больше.

– Так, навеяло… Короче, пусть его полежит на всякий пожарный…

Возражений у меня не нашлось. Возвратившись из спальни, сестра в один присест докурила ошметок своей сигареты и одну за другой принялась вскрывать жестянки с печеньем. Пару жестянок она отставила в сторону, даже не прикоснувшись к их начинке, а содержимое остальных подверглось придирчивой дегустации. Мне было рекомендовано отведать английского печенья из красной жестянки или немецкого – из черной, от прочего надлежало избавиться. Сама Алена, как выяснилось, запихиваться аппетитными углеводами даже не собиралась. Она состряпала себе стакан томатного сока со льдом и притулилась с ним в своем кресле, умиротворенно любуясь тем, как я поедаю печенье и запиваю его чем-то холодным из клюквы.

– Так правда или вибраторы? – спросила наконец сестренка, сразу воскресив в моей памяти нехитрую детскую игру, которой она обучила меня вскоре по возвращении из пансиона. В то время мы чаще выбирали «правду», и уже одно это, как ни странно, помогло нам двоим быстрее и лучше узнать друг друга. Многое становится проще, когда соблюдаешь правила…

– Аленушка… – я состроил умоляющее лицо и откусил кусок английского печенья. – Ну, прости, родная. Не исповедальное у меня сейчас настроение… И, не сочти за новую уловку, но один вопрос мне все-таки не дает покоя. Откуда взялась твоя зверушка? Конкретно эта…

– Из магазинчика на Тверской. Откуда еще они берутся?

– Чудесно. По злачным местам разгуливаете, девушка… Стало быть, пока ты за нее расплачивалась, наши церберы в дверях караулили? Хотелось бы взглянуть на эту сцену…

– Не наши церберы, а мои, – поправила меня Алена. – А Эдичка скорее бультерьер, а не цербер. На вид страшненький, но с изнанки – душевный… Разумеется, я не сама покупала – отрядила Эдика с этой миссией. Я попросила – он сделал…

– Полезный песик. Как доложил? «Вот ваше спецсредство, Алена Андреевна»?

– Перестань! Шутка, кстати, дурацкая… Все он прекрасно понимает. И то, что у него девица великовозрастная на попечении – тоже понимает. Девицы известно какой народ: если не залетит, так контрацептивами траванется. А тут, можно сказать, все стерильно. Ему же спокойнее…

– А еще это его прямой долг, – не унимался я. – Безопасность прежде всего. Такую сомнительную хреновину не мешает проверить перед употреблением. На предмет взрывчатки, например.

– Ну, понеслось! – сестра скорчила гримасу и совершила движение глазами, которое мне никогда не давалось: она умела вращать ими в разные стороны – одним по часовой стрелке, другим, соответственно, против. Жуткое зрелище. – А мужики вообще взрослеют когда-нибудь? Дорвался до клубнички. Не забудь еще насчет прослушки что-нибудь отмочить.

– Дьявол, – сказал я. – Какая тема. Как же мне-то в голову не пришло…

Алена губами подцепила осколок льда из своего стакана и плюнула им в мою сторону. Почти попала. Осколок ударился о спинку дивана и, отрикошетив вниз, подкатился к моему бедру. Я принял его щепотью и аккуратно уронил в свою клюквенную чепуху.

– Касательно Вики… – произнес я, взявшись за соломинку и перемешивая напиток вкупе с маленькой льдинкой, одиноко тающей в алом омуте. – Как думаешь, этого кролика они тоже проверили?

– Без понятия, – Алена резко дернула плечом. – О да, кайф! Без лифчика значительно лучше… Скорее всего, копнули уже: долго ли умеючи. Иначе Эдичка закочевряжился бы по поводу ночевки. А что?

– Да так, размышляю… Он знает? Эдик?

– О чем? Обо мне? – она вдумчиво облизнула губы. – Вряд ли знает… Возможно, догадывается… Но Эдичка, он такой… если у него и есть что-то по моим художествам, он меня не сдаст.

Алена прикончила томатный сок и удрученно заозиралась кругом себя, высматривая, куда можно сплавить опустевший стакан с кровавой кашицей на дне. Кофейный столик стоял в полуметре от нее, но отрывать свою пятую точку от кресла ей явно не хотелось. Мне пришлось подняться с дивана, чтобы избавить сестру от страданий. Когда я забирал стакан, она благодарно чмокнула меня в руку.

– Что значит – не сдаст? – спросил я, подумав. – Как у него получится? Они сдают тебя каждый день, ты же в курсе. В конце смены: по часам и минутам. «17:33. Шуваловский корпус. Объект вышел из учебной аудитории, имея карамельку за левой щекой. Состояние нормальное, заспанное…»

– Не преувеличивай, – проворчала Алена. – Все не так плохо… То есть, сдают, конечно, но не по всякому поводу. И не Эдик…

– Что-то новенькое в твоем репертуаре, – я нечаянно схватил «Treasurer» вместо своей пачки и закурил, после чего, откликнувшись на Аленину отмашку, сходил к ней снова – воткнуть зажженную сигарету в зубы и поставить на подлокотник кресла вторую пепельницу. – Откуда такая убежденность? Семейная мудрость гласит: человек достоин доверия – и тем больше, чем крепче ты держишь его за яйца. Что у тебя на Эдика?

– Не нужны мне его яйца, – она основательно затянулась и внимательно проследила за тем, как угасает кончик ее сигареты. – Я о другом пытаюсь сказать… Докладывает ли он боссам обо всем, что ему известно? Ясное дело, докладывает: от корки до корки. Как и все они. Но знать и догадываться – не одно и то же. Свои догадки Эдик излагать не обязан. И не станет… Почему? Потому что он такой.

– Потрясающее рассуждение…

– Вот тебе еще. Как по мне, он к этому и стремится. Все силы кладет на то, чтобы дальше догадок дело не шло… Просто землю носом роет, лишь бы не узнать чего лишнего.

– А вот это интересный маневр… Может, и с отцом похожая история? – ненароком вырвалось у меня.

– Прости, не уловила, – при упоминании отца Алена моментально подобралась и приняла защитную позу: низко наклонила голову и взглянула на меня исподлобья – ужасно неудобно, учитывая, что я сидел аккурат напротив нее. Безотчетная реакция. Уже через секунду она снова распрямилась и выровняла осанку, вероятно, даже не осознав своего движения. Характерно, что именно так сестра всегда встречала отца, когда тот внезапно входил в помещение или случайно мелькал на экране телевизора. И это тоже длилось недолго, считанные мгновенья. Поскольку дальше немедленно включалась лучезарная улыбка и демонстрировалась ямочка на подбородке. Не в случае с телевизором, конечно.

– Пока это только теория, – предупредил я. – Допустим на минутку, что у отца такие же догадки на твой счет, как и у нашего Эдика. В конце концов, чем он хуже него? А тут еще родительский невроз. Что, мало пищи для него накопилось за эти годы? Напомни, Казанова, сколько лет ты уже по бабам шляешься?

– Ай, только не «бабы»! Фу-уу! – Алену предсказуемо передернуло. – Я этого слова терпеть не могу, предатель…

– Ладно, перефразирую. Сколько лет уже у тебя мужика не было?

– Вот урод! – сестренка надулась.

– Нет, серьезно. Дочурке уже двадцатник, и что? Где кавалеры? Где безрассудства, положенные ей по праву юности? Забытыми мужскими носками под дочерней кроватью даже не пахнет. Непорядок…

– Про носки тоже – «фу». К чему ты клонишь, солнышко? Телись уже!

– Если позволишь, я сам отвечу на свой вопрос. Лет пять уже продолжается вся эта канитель. Пять лет амурных похождений, более или менее успешных, а чтобы их стушевать – столько же лет шпионских фокусов, успешность которых моя теория ставит под сомнение.

– Благодарю за деликатность, но скорее шесть, чем пять, – Алена скромно потупилась, после чего показала мне длинный язык. – Вдруг это принципиально для твоей теории…

– Тем паче, – бесстрастно кивнул я. – При всей конспирации, трудно было не дать отцу повода для подозрений. А когда у него появляются подозрения, ты знаешь, как он поступает. Хочу сказать: знаешь, как он действует внутри семейного круга – не будем сейчас об инородцах…

– Предположим, не знаю, – воспротивилась сестра. – И как он действует?

– Лично мне известны два сценария: один для эпизодов повесомее, другой для всякой ерунды. Есть кое-что на свете, друг Алена, что мнится ему важным, какой бы кривой меркой эта важность ни измерялась. Коснись дело таких вещей, и он пойдет до упора, не считаясь с ценой: докопается до сути, извлечет мораль, припрет тебя к стенке и огласит свою отцовскую волю. Кончается это всегда одинаково: либо так, как нравится ему, либо так, как никому не нравится…

– Никому, включая меня, – некстати вставила сестрица.

– И второй сценарий. Если, по мнению отца, предмет не стоит его внимания, тогда – все просто: зажигай сколько влезет, пока сам не выдохнешься. Или пока не повзрослеешь, что почти то же самое. Можешь кутить по ресторанам неделями, можешь с байкерами по ночной Ходынке гонять, можешь полстолицы затащить в постель – ему плевать. Глянет, поморщится и отвернется. Дескать, чего не вижу, того и не знаю… Эдика не напоминает? Только он, бедняга, о подобном знать опасается, а отец… как выразиться-то поточнее… брезгует…

– Какая-то лажовая теория, – Алена глубокомысленно почесала в ухе. – Что мы имеем? Имеем гребаную страшилку. Будто бы полная летопись моих искрометных подвигов давно лежит у батюшки под сукном. Спрашивается, нужно ли мне напрягаться по этому случаю? Оказывается, что нет, не нужно. На самом деле, все пучком. Можно расслабить булки и не париться. И почему же, интересно? А потому что все мои завихрения ему, видите ли, до лампочки… Так, что ли, выходит?

– Гуманитарные науки ужасно на тебя влияют, – заметил я вскользь. – Нахваталась словечек в своих университетах… Еще немного, и без специального переводчика мы с тобой не обойдемся. Или придется перейти на английский.

– We fucking should be closer to our common people, bro, – заявила сестра. – With the mob you need to speak in its language… Так я правильно все уяснила? По-твоему, увлечения дочери занимают папулю меньше, чем выступление наших гимнасток на Олимпиаде? Давеча он только что молнии не метал…

– В случае отца – вполне вероятно, – подтвердил я. – С его, прошу прощения, шкалой ценностей никто из нас в подлинности незнаком. Того малого, что знаю я, вполне достаточно, чтобы не стремиться освоить остальное. А ведь мне, наследнику идеи, кое-что из этого он даже пытался привить в свое время… Крошка сын к отцу пришел… и свихнулась кроха…

Алена уже докурила и теперь с тихой ненавистью смотрела на пепельницу, которая мешала ей привольно развалиться в кресле, разбросав руки по подлокотникам. Я снова пришел на помощь и устранил проблему. Стянув кроссовки и белоснежные носки, упавшие на пол там, куда привело их земное тяготение, сестра приняла полулежачее положение и разместила босые ступни на поверхности столика. Как всегда, я едва удержался, чтобы не пощекотать ее розовые подошвы – уж такой, признаться, дурашливый рефлекс они во мне обычно вызывали.

– Предположим, ты прав, – сказала Алена, внимательно разглядывая свои стопы и любуясь тем, как ловко шевелятся на них пальчики. – Я так не думаю, но предположим. Пусть моя личная жизнь у папеньки на тридесятом месте, и его не сильно волнует, с кем конкретно я кувыркаюсь в постели. Только легче от этого не становится. Приоритеты вечными не бывают: сегодня все выглядит так, а завтра не замедлит перевернуться с ног на голову. Напомню, о чем идет речь: мне нравятся девчонки. И, если что, загвоздка будет не в том, что я встречаюсь не с тем перцем, с каким надо бы, а в том, что я трахаюсь не с той половиной человечества. Перца можно заменить другим, если он кого-то не устроит, а вот насчет человечества мои вкусы подменить трудновато. И не сегодня завтра в глазах отца это может сделаться проблемой…

Она замолчала, уставившись куда-то в сторону и нащупывая свой крестик под шелковой тканью блузки.

– С чего вдруг? – поинтересовался я, ощутив явную недосказанность в ее словах. – Откуда такие мрачные предчувствия? Ты что-то услышала, родная? Уловила особые флюиды из отцовских покоев? Невербальные знаки за семейным ужином по четвергам? La vibration du mollet gauche du père est un grand signe?

– Va te faire foutre, – напутствовала меня сестренка. – Я понятия не имею, что сказать… С семейкой ***ских ты знаком, конечно?

– Был, – коротко ответил я. – Теперь раззнакомился.

– Они у нас в чести последнее время. Прикинь, чуть ли не домами дружить начинаем: то визит, то пикник, то утреня, то вечеринка… С какого перепугу – пес его знает. Тайна сия велика есть…

– Не по чину им, вроде, – усомнился я. – Что в них проку для отца?

– А я о чем? Строго говоря, меня это не колышет: если папаня какие-то мосты наводит, мое дело маленькое. Если нужно бумеру очкастому за столом поулыбаться – я поулыбаюсь, нужно с мымрой его почирикать – я почирикаю. Но эти еще и отпрыска повсюду за собой таскают – куда они, туда и он.

– Антона, смею предположить?

– Нет, младшенького. Сережу. Знаешь его?

– Не так хорошо, но знаю… – ответил я, припоминая. – А по Сережиной части что от тебя требуется: улыбаться или чирикать?

– А вот хер разберет, что от меня требуется! – сестра вновь уселась прямо, свернув ноги калачиком. – Папенька его особенно привечает. Разговоры у них, понимаешь ли: здесь политика, там экономика, немного поодаль литература с музыкой, ну а в спорте мы, разумеется, всех порвем и так далее. Мнения его спрашивает и, кажется, мнением этим доволен: жмурится, по плечику хлопает. В общем, нравится ему новое поколение – реально нравится.

– Что ж, если без придирок, о Сергее худого слова и правда сказать не получится, – я еще раз порылся в памяти. – Умный парень, не подлец, не гнида – уже дорогого стоит. И на личность, помнится, далеко не урод. Скорее даже красавчик: высокий, атлетичный, сероглазый… В чем дело, малыш?

Поза Алены меня не порадовала. Она сидела в очевидном напряжении, выдвинув вперед плечи, и, запустив руку в разрез своей блузки, дрочила мамин крестик на груди. Тревожный симптом. А различив в ее глазах сполохи подавляемого страха, я и вовсе забеспокоился:

– Аленушка? Что ты, родная?

– Мне до звезды, какой он у вас молодец, – едва сдерживаясь, пробурчала сестрица. – Пусть у него душа размером со слона и член как ракета, я очень рада. Не нужно только сватать меня за этого супергероя!

– Да кто ж тебя сватает, господи? Тем более… в контексте ракеты…

– Я не вполне уверена, конечно… – Алена помолчала. – С тех пор, как я вернулась… ну, из турне своего… повсюду этот Сережа… Чуть ***ские на порог – зовут меня. На тусовку с ними выехать – опять я. Даже на охоту уже ангажировали – махну с ними в конце августа: вальдшнепов стрелять. И откосить ни единого шанса не дали… Сука, где я и где вальдшнепы! Неспроста все, поверь. Боюсь, уж не прочат ли мне в женишки этого кошерного киндера…

Высказав наконец свои опасения, сестра воззрилась на меня с такой жадной и, в то же время, стыдливой надеждой во взгляде, что я едва не прослезился. Ей очень хотелось, чтобы я немедленно доказал неосновательность ее суждений и развеял все страхи, чем мне и пришлось заняться засучив рукава.

– Сплошные фантазии, – жестко рассудил я. – Домыслы на почве злокачественной андрофобии. Во всей истории я не услышал главного. В нашей секте «делать» означает – «говорить», пусть даже говорится нечто противоположное тому, что делается. Так что следим не за руками, а исключительно за словами. Разговоры были? Намеки? Шуточки?

– Слава богу, разговоров пока не было, – Алена попыталась приободриться и оставила в покое крестик, однако тут же схватилась за большой палец ноги, словно за рычаг управления своим внутренним миром. – Но, пойми: картина реально такая, будто нас умышленно сводят. Подталкивают меня к этому кренделю: мол, приглядись к нему хорошенько, послушай его вкрадчивый баритончик, принюхайся, каким призывным парфюмом он обрызгался сегодня ради тебя. На природный магнетизм уповают, умники. Помнишь, как в «Барышне-крестьянке»? «Время и природа все сладят»…

– Это из фильма, – механически констатировал я. – В оригинале у Пушкина, кажется, не совсем так…

– Да насрать мне, как там у Пушкина! – внезапно сдетонировала сестричка. В голосе послышались слезы. Не помог, похоже, ее предохранительный палец, не выручил в этот раз. – Все очень плохо, понимаешь? Уж больно по сердцу пришелся этот Сережа нашему предку. Смотришь на них, и диву даешься: у старика половина морщин стирается, когда они вдвоем. Он в нем, походу, чуть не второго сына обрел. Своего-то нет рядом! Свой-то вон куда укатился: в четырех стенах сиднем сидит, на вонючих диванах прохлаждается… Здорово устроился, кстати: отвалил в сторонку, а мне теперь за всех отдуваться! Сегодня папенька по сынку утраченному скучает, а завтра что? Внуков ему подавай? При любом раскладе ты, Алена, крайняя: раздвигай, душенька, ножки – муженька тебе доставили… Ну, как так случилось, скажи? Разве нельзя было по-человечески? – к этому моменту слезы уже вовсю катились по ее щекам. – Отец и сын! Родные же друг другу… Как можно не поладить, не договориться? Ведь так хорошо было раньше… Вместе…, и я тоже… и все кончилось… Чего не поделили? Зачем это все? Почему?

Дальнейших слов стало уже почти не разобрать: сестра рыдала, не закрывая лица, тихо и безысходно, твердо зная, что ровно ни одной вещи на земле ее плач изменить не в состоянии, и твердила свои «зачем» и «почему» не в надежде получить ответ, а просто из-за того, что в мире, где нельзя хотя бы продолжать спрашивать, ей было бы совсем невыносимо остаться.

Тогда я поднялся с дивана и предпринял кое-какие действия. Первым делом сходил пожалеть Алену: поцеловал ее в мокрые щеки и тотчас направился в столовую, унося на губах соленую влагу, но, увы, не боль и страхи своей сестры. Алена не шелохнулась, когда после поцелуя я отстранился от ее заплаканного лица, однако коротко взглянула на меня сквозь слипшиеся от слез ресницы. В столовой я подхватил сервировочную тележку и совершил с ней вылазку на кухню, по окончании которой на тележке выстроились: стакан воды со льдом, ведерко мороженого, плитка шоколада и шот виски. Ничему из этого, разумеется, не под силу было утешить сейчас Алену, но минут через пять, как подсказывал мой опыт, что-то вполне могло пригодиться. Возвратившись в гостиную, я дополнил имеющийся набор стопкой бумажных салфеток и Алениными сигаретами, не запамятовав также о чистой пепельнице и зажигалке. Все это я подкатил к сестре и припарковал тележку справа от ее кресла. Запихнув одну из салфеток в оцепеневшую ладонь, я занял свое место на диване и полностью погрузился в чтение бутылочной наклейки, повествующей о достоинствах клюквенного сока и ради моего развлечения составленной на пяти языках…

Алена высморкалась. Я поднял взор: сестренка швырнула на пол смятую салфетку, а затем оприходовала еще несколько, промокнув подсыхающую уже физиономию и шумно исторгнув из носа все, что не нашла разумным там оставить. Потом покрасневшими от слез глазами она обозрела мои подношения и сцапала шоколадку. В течение следующей минуты шоколадный паззл методично разнимался на фрагменты и тонкие глянцевые дольки одна за другой запихивались в пасть.

– На чем я остановилась? – спросила наконец сестра с легким послекризисным прононсом и, отерев пальцы очередной салфеткой, взяла с тележки стакан.

– Насрать на Пушкина? – предположил я.

– Не-еет, – Алена сморщилась и покачала головой.

– Так я и думал… Тогда, может быть, «время и природа все сладят»?

– Ну, вроде того, – согласилась Алена. – В общем, задницей чувствую: эта шатия, во главе с дорогим папенькой, о чем-то сговорилась и теперь подпихивает мне своего Сережу во всем его павлиньем шике. Ждут, когда я, глупая курица, сомлею от такой благодати и по собственной воле грохнусь перед ним на спинку, четырьмя лапками вверх… В смысле, двумя… Ну, курица же…

– Будь это так, – хладнокровно возразил я, – твою зловещую шатию следовало бы считать сборищем сопливых романтиков. Глупее тактики не придумаешь. Ну, сама посуди, родная (только не задницей, пожалуйста, а головой): нынче не девятнадцатый век, никто на время и природу не полагается – времени у всех в обрез, от природы тоже мало что осталось. Давно бы взяли девушку в оборот, если бы имелось такое намерение. Быстрота и натиск – вот какой рецепт из прошлого по-прежнему актуален. Между тем, твой павлин даже на свидание тебя не надумал пригласить… Не хочу никого расстраивать, но, кажется, ты его не прельщаешь, моя курочка.