Текст книги "Вечная полночь"

Автор книги: Стал Джерри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Когда я, наконец, услышал свое неправильно произнесенное имя от непомерно массивной девицы за проволочной решеткой, несомненно Джульетты, я вовсю размечтался, что вот-вот соберусь и устрою пробуждение, дабы преодолеть себя. Случайно или по злому умыслу голос из-за проволоки пропел: «Мистер Сталь? Мистер Джеральд Сталь?»

Я отлип от своего костедробильного сиденья. Вместо священной чаши мне вручили бумажный стаканчик. Кровь Христова была оранжевая, как солнечный свет, и теплая, как моча.

В считанные мгновения перед вживлением фашистского сока меня одолели размышления задним числом. (Стал бы Эйхман кудахтать из могилы?) Но как только я проглотил свой глоток, я осознал, что вступил на свой путь.

Метадон повел меня, лишь когда я оказался на полпути к дому. Сандра пришла, когда я уже находился там. Не столько на диване, сколько как его часть. Чтобы там ни было в этом бумажном стаканчике, оно превратило меня в мебель. Весь день наша кошка Джеки просто садилась мне на ноги и пристально смотрела на меня. В какой-то момент она просто поднялась и стала кусать меня за штанины.

Сандра наверняка удивилась, увидев, что альтернативой ее резвому мужу на игле стал муж, превратившейся в зомби от, как предполагалось, лечения. Но она не потрудилась мне об этом сообщить. Она устроилась у телефона сделать несколько звонков. А я в это время продолжал держаться за подушки, такие же подвижные, как я сам.

На следующем рассвете я снова ушел. Никто до меня не докапывался, я ни с кем не заговаривал; а на День Третий одна Chiquita [35]35
  Девочка ( исп.).


[Закрыть]со взбитыми волосами и выщипанными бровями бросила на меня взгляд, вопрошавший «ты настоящий мужик?», пока я возвращался в свой Coupe de Ville. Разумеется, я к таковым не относился, но точно был в состоянии оценить возможность приобщения.

Как-то я попытался писать, затем вырубился и очнулся, обнаружив, что так и сижу с карандашом в руке, неподвижно, как подпорка для декорации, и у меня настолько свело затылок и поясницу, что лишь тот факт, что мертвецы не ощущают трупного окоченения, не дал мне завопить от боли.

Просто не желая провести двадцать один день на метадоне, я совершил поступок, который испортит мне дальнейшую жизнь. Я почти закончил трехнедельную детоксикацию.

Начиная с Дня Первого, я видел, как кучки крепких клиентов шушукаются на больничной парковке. Даже не работая в Агенстве по борьбе с наркотиками, легко догадаться, что они не бейсбольными карточками меняются. Как бы меня к ним ни тянуло, у меня хватало мозгов не подходить и не проситься в игру. В основном я держал рот на замке. Кидал понты. Никто ко мне не цеплялся, но на крекеры с сыром все же не звали.

Но вот однажды, в хмурые семь утра, когда я готовился включить зажигание и вырулить на дорогу, я случайно обернулся и встретил видение из ада, улыбающееся чудовище, маячившее в окне у пассажирского кресла.

«Здорово, братан», – сказало ухмыляющееся чудовище, прижавшись лицом к стеклу. Бессознательно я включил автоматическое запирание. От первого взгляда мельком на него мне в кровь выбросило ведро адреналина. Чересчур крупный череп, широкий кроманьонский лоб и выступающая челюсть, как у умственно отсталого гиганта на фото Диан Арбус. На лице основное место занимало малиново-красное родимое пятно, начинавшееся от линии волос над правым глазом, спускавшееся рядом с носом по щеке со шрамом от ножа, сужавшееся у набитой зелеными тюремным чернилами татуировке АРИЙСКОЕ БРАТСТВО и скрывающееся под футболкой. Шестнадцать лет на зоне и двенадцать на метадоне придали этой белой коже такую бледность, что то красное пятно смотрелось рождественским символом.

Не знаю, какого черта от меня хотел этот дегенерат. Но я видел его здесь раньше и не хотел рисковать и отдавить ему пальцы на ногах, чтобы завтра вернуться и столкнуться с непонятным гневом, который он сочтет нужным проявить, когда я встану за своим дозняком.

– Звать Гас… Большой Гас, – сказал он, просовывая в окно ладонь размером с блюдо для пирога. – Мои ребята зовут меня Джи.

Я выключил зажигание и пожал руку:

– Я Джерри.

– Знаю. У меня там баба, – он подмигнул. – Знаешь, что?

Он картинно уставился перед собой на компашку черных джанки, сидящих на корточках у забора парковки, потом снова повернул ко мне свою массивную рожу:

– Знаешь, что? Я лучше буду продавать своим. После ебаных ниггеров деньги воняют. Я кладу их в карман и весь день обречен нюхать ниггерский вонизм. Такая ниггерская вонь шмотки прожигает.

Я согласился. Ведь нечто, похожее на ниггерский вонизм, происходило и со мной. Ведь мы с ним были из одного теста сделаны. За это я не любил себя. Но когда сползешь за определенную отметку в жизни, отвращение к себе дается легко. Не сложнее, чем дыхание. Мне совсем не светило встать и выдать неожиданному брату ответ настоящего мужика. Чем ближе он вырисовывался, тем отчетливее я видел потускневшую горящую свастику, вытатуированную у него на предплечье.

Ладонь Большого Джи скользнула в его варенки. Достала пузырек с лекарством. Он потряс ею, словно приглашая меня посмотреть, потом резко отдернул, когда я потянулся. Его смех прозвучал металлическим скрежетом.

– Интересуешься? – он зажал кулак, помахав им у моего лица.

– Видимо, – ответил я, запинаясь. Часть меня, наверно, желала не поддаваться, но я знал, что любое сопротивление бессмысленно. Лицом к лицу с этим шустриком мне просто хотелось сказать правильные слова.

– Видимо? Фраер хренов! Видимо, блин. Ты хоть знаешь, че там? – он рявкнул еще громче. – Ты знаешь, че там?

У Джи было невозможно отличить дружеский жест от наезда. Разговор, даже под отупляющим воздействием метадона, выжимал все силы.

– Зацени, деточка, – он отвернул одной рукой крышку, вытряс пару пилюль и сунул их мне под нос. Они были маленькие, как раньше таблетки сахарина.

– Знаешь, на что ты смотришь? Ты смотришь на лучший в мире наркотик. Дилаудид, чувак. На улице его больше взять нереально. Два на пятнадцать. Ей-богу – найдешь дешевле, скажи мне, и я откожерыжу этому пидорасу яйца. Сколько возьмешь?

К счастью, я был при деньгах. Я взял бы их, даже окажисьони сахарином. Что-то в этом накачанном, отъехавшем наци с электрическими зрачками не терпело неясностей, динамы и заднего хода.

– Давай четыре, – сказал я. Изо всех сил сохраняя невозмутимость. Только стал вынимать из штанов наличность, как та же ладонь с колесами сжалась и жестко опустилась мне на плечо.

– Не здесь, чувак. Не здесь. Давно не палился? Вокруг же пасут!

То, что он тут встал и последние пять минут размахивает передо мной медикаментами, выдаваемыми по тройному рецепту и находящимися под федеральным контролем, типа, не считается. Я один тут лох. И я извинился.

– Все нормально, – сказал он, – все нормально. Поехали за угол.

На этой ноте он влез в салон, захлопнул за собой дверь и завопил: «Давай! Давай! Давай!», будто Дэрил Гейтс вцепился в бампер ногтями больших пальцев.

– Нормально, – прокричал я, решив, что он запаниковал. Менее чем за секунду я нажал на газ, а он плотоядно скалился у моего плеча. Рожа из паноптикума обдавала мое лицо горячим дыханием: «Ты че, бля, творишь?»

– Что?

– Сбавь, блядь, скорость! Хочешь, чтоб нас копы тормознули? Сдурел? Не гони, блядь, так.

– Но…

Гигантский кроссовок врезал по тормозу одновременно со мной, заехав мне по лодыжке. Машина дернувшись, остановилась.

Позади меня просигналил грузовик, тормоза разорвали воздух, и он с визгом затормозил. Мужик бибикнул воздушкой, а я двинулся дальше, на сей раз на умеренной скорости. Как будто ничего не произошло.

Джи долбил кулаком приборную доску. «Хорошо! Так ее!» Он нагнулся вперед и замотал башкой вперед-назад, выражая тем самым, как я надеюсь, свое удовольствие. «Ладно, круто, немного встряхнулись!»

Он смеялся, как ненормальный, и тыкал меня под ребра: «Слышь, а ты свой мужик». Он схватил мою ладонь и потряс ее одним из этих сложных уличных рукопожатий, которые мне никогда не удавались.

Стыдно признаваться, насколько мне польстило признание этого психованного экс-зека. Большой Джи пригнулся сильнее, вынул откуда-то мятый бумажный пакетик, а оттуда шприц. Баян находился еще в фабричной упаковке, на верху – чистый пластик, внизу – белая бумажка. Стандартного объема для прививок от гриппа. Правда, давненько я не подавал руку для прививки от гриппа.

Джи швырнул машинку на сиденье. Я старался следить за ним.

– Подумал, может, захочешь по свежачку, – сообщил он, уставившись на мексиканца, продававшего вареную кукурузу, который толкал по улице мимо нас свою побитую металлическую тележку. Он вильнул, огибая пьяного бомжа, растянувшегося на картонке на тротуаре.

Джи что-то напевал, слегка покачиваясь в «Кадиллаке», моей любимой наземной яхте, как стопроцентный турист на прогулке по достопримечательностям города. «Зацени, – сказал он, подталкивая меня локтем и кивая на поверженного алконавта, через которого переступила пара корейцев, выходивших из зарешеченной лавки: – Алкашня ебаная, никакого самоуважения. Спорим, эту шушеру кинуть, как два пальца обоссать. Пять против десяти, что у них в портфеле вечерняя выручка. Или по-твоему, блины с начинкой? Знаешь, братан, нарки, в отличие от синяков, под себя не ссутся. Бляха-муха! Так вот, ты дилаудид пробовал? Врубаешься в холодный коктейль?»

Я ответил, что как-то доводилось, но по правде, я никогда с этим не пересекался.

– Ладно, фишка в том, что эти херовинки готовить не надо. Ты их разбалтываешь. Поэтому называется «холодный коктейль», врубаешься? Ты мужик умный. Берешь один из вот этих коксовых пузырьков, добавляешь ложку воды, кидаешь свои пилюльки, потом потрясешь, пока не растворятся. Затем просто кидаешь вату, забираешь и – бац! Так вот, где, бля, бабки?

– Я тебе отдал. Забыл?

– Три бакса за дозу, – гаркнул он и ухмыльнулся.

– Три бакса?

Я не спорил, просто хотел удостовериться, что правильно понял. В какого бы соплежуя я ни превратился под блядским метадоном, несколько минут в компании Большого Гаса нейтрализовали мягкотелость.

– Ладно, полтора. Слышь, а ты же белый, я прав? Нам, белым ребятам, стоит держаться друг друга. Короче, давай мне три бакса, и я подгоню тебе еще дозняк, когда следующий раз увижу.

Я, разумеется, собирался заплатить. Я, разумеется, собирался сразу шмыгнуться этой херней в ту же секунду, как зайду в дом. Уже оттого, что я сжимал в руке баян, чувствуя, как тихо шуршали колеса в кармане рубашки, у меня заколотилось сердце и скрутило кишки так отчаянно, что мне пришлось изо всех сил стараться не жать на газ и не разгоняться чересчур, чтобы подбросить Джи обратно к клинике и рвануть домой испытывать вещество.

Я распрощался с метадоновой клиникой и переключился на более тяжелую наркоту. Этого было достаточно, чтобы чувак поверил в свою судьбу.

Предстоит еще та гонка. Я чувствую это костями. В промежутке между окончанием этой работы, выходом наружу и очередной вмазкой. Каждый день происходит борьба. Должен это признать. И не случайно, что от писательства жажда разбирает все невыносимее.

Как-то утром я завтракал с Дезире, женщиной, с которой я встречался. Она из тех, кого иногда называют АМП – актриса-модель-прочее. За тем исключением, что она действительно играет. Она действительно позирует. Не в курсе по поводу прочего… Короче, она высокая блондинка, красивая, в непривычном для меня стиле группы поддержки «Рэмз» [36]36
  «Тараны» – футбольная команда Лос-Анджелеса. Входит в Национальную футбольную лигу (NFL).


[Закрыть].

Меня, наравне со всем остальным, в ней привлекают ее мозги. Ощущение невероятности – в результате моих же предубеждений – в первый вечер, когда я зашел в ее жилище, то увидел, что она сидит в розовом кружевном пеньюаре и читает«Смерть в кредит» Селина. Все равно что встретить Джейн Мэнсфилд на«Встрече с прессой».

Ну ладно, я хотел рассказать о другом. Я хотел рассказать о жажде. Да. Как однажды утром в субботу мы отправились позавтракать в «Пасифик Дайнинг Кар» в деловом районе на Шестой улице. Это криминальный квартал, наркоманский. И в центре его, эдаким пережитком прошлой эпохи, гнездятся буржуйские забегаловки посреди наркотического рассадника.

Короче, мы поели, я еду обратно в Голливуд, а моя машина, будто по собственной воле, сворачивает направо, по Юниону. В районе Шестой и Юниона, сообщаю для непосвященных, находится один из героиновых клоповников. Надежная точка, когда приспичит. И в этот миг мне приспичило. Потянуло употребить. Потянуло на приключения при виде сидящих на корточках мальчиков в низко надвинутых на глаза банданах.

– Ты что делаешь? – вскричала Дезире. Она, дело в том, тоже раньше торчала. Хотя ее выбор ядов отличался от моего. – Ты ж не собираешься убиться? Господи!

– Блядь, не напрягайся, ладно? Я только посмотрю.

– Глазам не верю!

Она, ясное дело, не дергается. Но я думаю в ту секунду, что вроде все в порядке. Что я контролирую ситуацию.

– Уже целый блядский год прошел, – говорю я, – мне бы только вкус почувствовать…

– Джерри!

Но я не отвечаю. Я вообще ее не слышу. Я уже там, мысленно на улице, разыскиваю того пацана, к кому приближусь неспешной походкой. Машина, честное слово, готова сама собой съехать на обочину. Я готовлюсь к гонке. Но уже чувствую вкус. Грязный металл на задней стенке горла. Серебряное напыление.

Я уже лезу в карман – благодаря контракту на книгу у меня есть свободные бабки – как что-то шмякается мне на колени перезрелой дыней.

– Что за…

– Иди на хуй! Живо заткнулся! Заткнулся!

Это Дезире, ее голос приглушен, поскольку она говорит мне в пах. Произносит слова в пещеру моей расстегнутой ширинки, раскрывая молнию.

И вот мы приехали. Стоим на обочине наркорайона, и белокурая головка движется вверх-вниз, а я мечтаю о героине. Пока единственно усилием воли и умением разрушить мою мечту у меня не отсосали. Жажда дренирована. А я просто сижу, опустошенный.

Размышляю: неужели вот так оно действует? Всякий раз, как алчешь А, взамен получаешь Б? Так, да? Жизнь – процесс замещения кайфов?

Ладно, нормально, думаю я. С этим можно жить.

Но теперь нам надо убраться оттуда во избежание неприятностей. Я был так потерян, что не заметил небольшую толпу. Метисам, кажется, понравилось шоу. А Дезире, невзирая на свой акт любви, больше со мной не разговаривает.

Все это начинает тревожить. Но я не задвинулся, вот что важно.

Я уезжаю, пусть не счастливый, но, по весьма крайней мере, спасенный.

До новых встреч.

Знай я, что в ближайшем будущем зловещий незнакомец с малиновыми пятнами на лице станет такой весомой фигурой – важнее любви, Бога, порядочности, как это умеет лишь барыга – знай я, если честно, поступил бы я хоть чуть-чуть иначе?

Вы, наверно, считаете, что не стоит выбрасывать жизнь ради жалкой скоротечной эйфории. Но однажды вкусив ее, вам она не покажется такой жалкой.

Отныне планета превращается в зал ожидания. Остальная ваша жизнь становится лишь промежутками между приходами.

В первое утро, нащупывая дилаудид в рубашке, я влетел домой, словно в припадке булимии, с ключами от Туинки-вилля. Я знал, что «вылечился». Взвинченность ушла. Но смысл? У меня в кармане лежала вечность. Лучшая в мире хрень и надежный поставщик. Я напоминал человека, который нагнулся за утренней газетой и обнаружил алмазную копь.

Дома Сандра все еще спала сном праведника в спальне наверху. А внизу, с методичностью руководителя, подгоняющего работу своего сценарного отдела, я в очередной раз принялся воплощать образ, посетивший меня, когда я впервые переступил порог тогда еще не ставшего нашим пристанища.

Ванная была маленькой и белой, за исключением потускневшего кровоподтека на потолке, бледно-алого цветка, который я постоянно напоминал себе смыть и редко смывал. Едва вещество попало в меня, сытый бычий рев вырвался из моих приоткрытых губ. Он эхом отозвался в моей голове, и я начисто позабыл про кровь.

Поскольку дилаудид – это холодный коктейль, легко становишься неосторожным. Не надо ничего кипятить. Даже ложка не нужна. Ищешь что-нибудь подходящее. Маленькие кокаиновые пузырьки с завинчивающейся пробкой подходят идеально. Наполняешь водой, кидаешь колеса и просто разбалтываешь, пока крохотные белые пилюльки не превратятся в порошок, а порошок – в мутную жидкость.

Кстати, воду можно было бы прокипятить. Можно использовать дистиллированную. Так я и делал первые неделю-две, потом потуги соблюсти гигиену вытеснило элементарное желание торча. Иногда люди размешивают ложечками, знаете, какие прикручивают к коксовым пузырькам, когда нападаешь на них насчет этого говна. Но всякий раз, как у меня заводился кокс, я всегда выкидывал эту хреновину, употребив саму отраву. Обещая себе, разумеется, никогда больше так не делать. Никогда. До тех пор, пока у меня водились бабки или спонсоры, кто кого опередит…

Взамен я пользовался чашечкой для саке. Сандре подарили наборчик посуды для рисовой водки из четырех чашечек и миниатюрным чайником, какие помещаются в ладонь и согревают, как сама жизнь, когда наливаешь их содержимое. Фарфор украшала ручная роспись: махонькие зелено-голубые деревца, покачивающиеся над бурлящим морем.

Таков был мой ритуал, установившийся в первый же день, когда я влетел после знакомства с Джи у мерзопакостной забегаловки. Сперва я заглядываю в кухню нацедить у холодильника солидную кружку бутылочной воды из охлаждающего устройства Hinckley&Schmitt.

Делая глотки, я останавливаюсь поглядеть в окно над раковиной. Прямо под окном рос кривой абрикос. Гроздья сочных яйцеобразных фруктов качались на покрытых густой листвой ветках, отбрасывающих тень на полдвора На дерево было приятно посмотреть, от налитых абрикосов слюнки текли, пусть даже откусить хоть кусочек будет равноценно, что проглотить крысиный яд. За токсичным абрикосом тот, похожий на подпорку кактус Р. Крамп возвышался на двадцать футов над землей, увешанный собственными странными плодами: колючие красные шары, напоминавшие крест между жгучими перцами и ручными гранатами. Пылающие красные бугенвиллии и печальные голубые ипомеи оплетали забор сзади, перед ними рос красный шиповник и резвились ярко-оранжевые райские птицы. Соседское банановое дерево склонялось над цветами, первые гроздья толстых желтых пальчиков проглядывали сквозь восковые листья, ветки гнулись от наливающихся плодов.

Каждую секунду мелькала пара изумрудных колибри, дюжина пухлых жужжащих пчел. Со шприцом в руке, осматривая свое маленькое королевство, я ни как не мог поверить в великолепие сада. Столько пышной роскоши. Гигантские тропические цветы, папоротник высотой с небольшого динозавра, словно перенесенная доисторическая фауна, которой ни смог, ни дурной вкус в архитектуре не в силах помешать захватить землю везде, куда ни кинешь взгляд. То была жизнь в урбанистическом оазисе…

Едва мои мысли отвлекались от сада, я снимал одну из чашечек для саке, красиво расставленных на подоконнике. Ополаскивал от пыли или липких остатков. Расписной фарфор мило смотрелся. Сандра умела расставлять предметы в элегантной и приятной для глаз манере. Все в нашем доме было устроено строго и со вкусом. На стенах висели выполненные углем портреты музыкантов работы ее отца. Столик из голубого мрамора на черных трубчатых козлах украшал столовую. У нее был талант создавать изысканную обстановку. А у меня – оную разрушать.

Вернувшись в ванную с четвертой чашкой для саке с дистиллированной водой, я закрываю и запираю дверь. Снимаю рубашку и выдвигаю баяновый поршень. Вечная проблема нехватки машинок. Иногда приходится использовать один и тот же снова и снова, намного дольше предусмотренного срока их службы. В большинстве случаев они делаются липкими, норовят выскочить во время ширки, и ты должен трепыхаться, как отбойный молоток, рискуя уронить снаряжение и погубить дозняк. Иногда пластмассовый агрегат искривляется от нагревания. От горячей воды он чуть не плавится, надо разгибать его, иначе он согнется в букву С. Поскольку они одноразовые, они не рассчитаны на нагревание. А поскольку пользуешь их не по одному разу, то подчас приходится их кипятить.

У каждого свой способ проворачивать дело. Мой любимый, которому Джи, как он рассказывал, научили в тюрьме, был со смазкой из ушной серы. Чтоб все шло гладко, соскабливаешь немножко золотистого ушного говнеца. С ним скользит легко и приятно. «Продукт выходит из твоего собственного тела, – как говаривал Большой Джи, – что с него будет плохого?» И так экологично!

Я набираю воду в шприц, бросаю две-три пилюли – так было вначале, потом я перепрыгнул на тридцать – затем ставлю чашку на раковину. После этого я прицеливаюсь на чашку и прямой наводкой опрыскиваю колеса водой Hunkley&Schmitt. Теперь, как бармен начислит положенную порцию в стакан хоть во сне, я насобачился лить воды не больше, чем вмещает шприц. Поливать водой непосредственно колеса способствовало их растворению.

Потом я немножко болтал водой в чашке, стараясь размешать крошки. И засим, когда все рассасывалось за исключением нескольких упрямых катышков, мне надоедало ждать. Я вытаскиваю поршень, переворачиваю его, и небольшая плоская верхушка в виде диска из белой пластмассы становится импровизированным пестиком для ступки.

В процессе размельчения иногда пачкаешься. Бывает, все пальцы забрызгаешь. И в безумном импульсе не потерять абсолютно ничего скоблишь пальцы, кидаешь в компот одному богу известно какой град остаточного минерала, оттуда он попадает в иглу и тебе в вену.

Одно время я просто втирался в туалете, спустив штаны на лодыжки, время от времени приурочивая приход к здоровой дефекации. Само собой ясно, тогда я не особо занимался сексом. Я вообще ничем особо не занимался, за исключением редких секунд извращенного облегчения, от которого сердце стучало с перебоями, а затем наступало чувство разочарования, обреченная и грандиозная тихая паника перед неожиданным приговором к искусственному благополучию. Состояние, длящееся по-разному, от минуты до нескольких часов. Между приходом и второй стадией кайфа приходилось пересекать это озеро кристальной чистоты. Мысли, которые не уйдут. Торчу тут с баяном и без штанов… Вот так меня и найдут…Именно так умер Ленни Брюс. Вот примерно и все, что можно по этому поводу сказать.

Однако в то первое утро, обуреваемый внутренним зудом, саморазрушительным восторгом осознания, что сумел вскарабкаться на самый верх «русских горок», наконец-то слез, смог, несмотря ни на что, спрыгнуть с героина, с метадона, и перед тобой открылся некий способ не задолбанного, не страшного-позорного, с редкими (все-же-надо-признать) кайфами существования, и вот пиздец, все коту под хвост.

Одна мысль о жене, в большинстве случаев отрава моего существования, под кайфом наполняла меня драгоценным теплом. В моих мыслях она виделась чудесным восхитительным созданием. Я горел от нетерпения собрать ей поднос с чаем и тостами, маслом и джемом в маленьких розетках рядом, как в лучших ресторанах, взбежать с ним наверх, перепрыгивая через ступеньки, чтобы просто показать ей, как она мне дорога. Это будто во мне спит прекраснодушный романтик, и понадобилась всего-навсего вмазка тяжелой наркотой, чтобы убить во мне беспонтового хлюпика и пробудить Джули Эндрюз.

«Доброе утро!» – пропел я своей только что проснувшейся второй половине. Выражение ее лица по утрам, подчас меня пугавшее – почти равно как и мое собственное – сейчас показалось мне самым симпатичным личиком в мире. Я был практически готов подлезть к ней и обнять. Для нас это стало бы несколько чересчур, но я бы себе такого не позволил. Все формы обожания плескались во мне, однако без дозы опиатов наружу бы не просочились. С другой стороны, то, что я чувствовал, точно так же могло оказаться фальшью: продуктом закачки тонн синтетических эндоморфинов в мой изголодавшийся по радости мозг, состоянием, при котором я с той же легкостью испытывал бы любовь к Дж. Эдгару Гуверу [37]37
  Гувер, Джон Эдгар (1895–1972) – директор ФБР в 1924-72 гг.


[Закрыть]в его тайной, облаченной в ночнушку модификации или же бюсту Неру, как и к щурящейся, немного ошарашенной, неуловимо прелестной женщине с серебристыми волосами, которая, так получилось, делит со мной постель.

– Вот гляди, – сказал я, ставя поднос на ночной столик перед серебряными радиочасами, по которым мы слушали «Эн-Пи-А» [38]38
  NPR – National Public Radio.


[Закрыть], – Я принес тебе чаю.

– Да ты что! – ее разум никак не мог принять мысль о моем предупредительном внимании, моей вновь обретенной нежности. – Что стряслось?

– В смысле, что стряслось? Ничего не стряслось. А что уже нельзя сделать приятное своей любимой? Вот тут твой любимый конфитюр из бойзеновых ягод «Трейдер Джо». Я вроде не пережег тост? Знаю, тебе нравятся немного подрумяненные, но не слишком…

– Джерри…

– Подожди. Дай я выну пакетик заварки. Чай с бергамотом. Ты ж его любишь? Чай с бергамотом на завтрак?

– Джерри…

– Стой, у меня внизу есть овсянка. Решил принести сначала тост, пока он не остыл.

– С тобой все нормально?

– Со мной? Шутишь? Я замечательно… Сейчас вернусь. Кушай тост. Хочешь, вечером куда-нибудь сходим? Может, в то твое любимое японское заведение? Позовем Джанин? Или еще кого-то? Господи, ты только погляди, какое небо голубое. Будто черничный йогурт.

– Джерри… – мелодичные певучие британские интонации скатывались по лестнице, щекоча волоски в моих ушах, – Джерри, ты снова на наркотиках?

– Нет, конечно. Я просто-напросто радуюсь, бог ты мой. Разве и порадоваться нельзя?

– Ладно, – ответила она, и я почти разглядел легкую улыбку. – Ладно, тогда не принесешь ли мне масло?

– Бегу, милая. Бегу.

Она мне элементарно не доверяла – представьте себе! – и мои изысканные чувства оказались столь уязвлены, что мне пришлось смотаться вниз и выжать третий, убийственный, как вода, дозняк из еще не просохшей ватки. Не сидящим на игле профи одного не понять: если кончилась доза, у тебя остается вата. Которую, при должном отчаянном состоянии безысходности, станешь греть, промывать, выжимать до тех пор, пока не начнешь вкалывать в себя в основном хлорин. Только бы ощутить на один бесконечный миг между проколом и введением самой возможности избавления. В дальнейшем из-за этого дела я заработаю сенную лихорадку – адская штука, типа водобоязни, вызванная тем, что ввел в кровь вываренные ватные волокна. Длится не больше одного-двух дней, но состояние такое жуткое, что даже ветераны спрыгивания с героина начинают жевать наволочку и клясться одуревшим богам, повелевающим Вселенной, что они больше никогда и ни за что даже не ткнут себя в руку баяном. Пока все не возобновится по новой.

В то время, разумеется, мне, пожалуй, больше вставлял аромат втираемого спирта, чем от оставшихся случайных крошек дилаудида. Но какая к черту разница? Пристрастие к наркотикам ничем не отличается от любых остальных религий. Иногда лишь ритуал имеет значение.

Итак, то, что вначале было на раз побаловаться, немедленно прогрессировало в один раз в день, потом два раза и в конечном итоге приключение на целый день. Я бы начал схему, предназначенную определять мои грядущие дни. Выходя из дома на заре, я мчался в Рампарт, срезал на запад, потом на юг в Корея-таун, мимо всех понтовых мебельных магазинов, пластмассовых аллей прямо в места несанкционированной торговли. С каждым кварталом группки тщательно отмытых латиносов на автобусных остановках – по-моему, единственных людей в городе, работающих, чтобы выжить, и подтирающих за англами, которые просто делают деньги – сменялись кучками алкашни, валяющихся в проходах, потом бормочущими крэковыми, повесивших голову и шатавшихся по грязным тротуарам, тщетно пинающих собачье дерьмо и осколки стекла в поисках потерянного куска, нервно теребящих в кармане собственные фасовки с утренним дозняком, способным их назойливый зуд, адски искрящийся, приглушить на пару минут, охладить домну, где плавятся пружины в глазных яблоках.

В южной стороне бульвара Вашингтон, неподалеку от Венеции, я зарулил в еще не открывшуюся парковку в узкой аллейке и заглушил двигатель перед магазином свадебной одежды со скидкой «Будущая невеста».Созерцая улыбающиеся манекены в белых платьях – казалось, их подведенные глаза о чем-то мне говорят, но я боялся узнать, что именно – я ждал появления Большого Джи на «Бонневилле» 76-го года, проржавевшей голубой колымаге, на которой он с грохотом въезжал на стоянку позади ближайшей закусочной. За неделю знакомства с Джи я мутировал в собаку Павлова. Вижу этого не вышедшего ростом уроженца Понтиака, и стервятники моего сердца перестают кружить и начинают ворковать.

Потребовалось одна или две недели, прежде чем из чужака, косящегося со стоянки, я поднялся до полноправного члена Клуба Наркотического Завтрака «Рассветный Крэк». Высоченный Джи, дело видите ли в том, устраивал аудиенцию из окна у стойки закусочной. Интересно узнать, задумался ли хоть раз этот распространитель, что значит его счастливая эмблема для самых задолбанных американских граждан. По правде говоря, я не встречал города, где бы хоть в одной забегаловке не нашлось бы уголка, где местные затариваются колбами геры или пушистыми комками крэка. Администрация могла бы, по крайней мере, выделить что-то наподобие Дисконтной Карты для Наркотов. Дурь, скажем, за полцены согреет сердце всякого, у кого еще не перестали кровоточить дорожки.

Каждое утро Джи вместе со своей постоянной соседкой по столику Клэрис и впоследствии со мной присаживались в угол и собачились из-за колес и долларовых банкнот за столиком, заваленном засохшими яйцами, липкими блинами, недоеденными за завтраком печеньями и огромными кучами выброшенных кусков масла, заменителей сливок и выпотрошенных пакетиков из-под сахара. Сам Джи начинал день с гигантского кофе с пятью порциями сливок и десятью сахара, запивая полдюжины валиумов, забивавших метадон.

К тому времени мои две-три дозы в день подскочили до полдюжины и больше – крупица по сравнению с тем, что мне предстоит, но все же означавшая солидные и регулярные доллары для Джи и Элмо, его поставщика – Джи начинал отфутболивать прижимистую клиентуру, и в итоге я каждое утро пристраивался за столик к нему и его основному партнеру Клэрис. Клэрис была крупной бесформенной теткой, ее плоть так раздуло от диабета и метадона, что, казалось, она оплывает сверху вниз, словно порция кофейного мороженого с глазами. Она зачесывала волосы назад в тугой пучок на круглом черепе. Но черты ее лица скрывались в складках сала. Если она не говорила или не разражалась смехом, было сложно сказать, то ли это разумное существо, то ли пялившая на тебя зенки мясная глыба.

– Элмо скоро кранты. У него кости под кожей ходуном ходят, вот-вот до могилы доскачет, – прошептала она, когда мы впервые заговорили. Дело в том, что Элмо страдал от рака желудка в конечной стадии и получал лекарства в Управлении по делам ветеранов. Клэрис щебетала и широко распахивала глаза, как всегда, когда у нее были про кого-то новости. Я видел, как она скорчила гримаску после моего выхода наружу, перевалившись через стол сообщить какому-то другому клиенту про Белого Мальчика. Никакого желания знать, что эти люди болтали или думали про тебя. Хотелось поверить в то, что они твои друзья.