Текст книги "У моего ангела крылья из песка(СИ)"

Автор книги: Соня Онегина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

– И пальцем ее не трогала. Я на женщин и детей рук не поднимаю!

– Почему-то от этого мне не спокойнее, – угрюмо сообщили мне.

– А ты чай ромашковый попей.

– Издеваешься?

– Немного, – зачем-то призналась я. За спиной послышались рассерженно-испуганные вздохи.

– Манут! Я тебя о чем просил? – перевел разговор маг. Познакомить иномирянку с нашими обычаями. И чтобы при этом она чувствовала себя как дома. Ты выполнила мою волю?

Манут потупилась, не решаясь на откровенную ложь и не спеша признаваться.

– Пять ударов одной плетью!

Я даже вздрогнула и оцепенела, и не одна кстати.

Женщина кинулась ему в ноги.

– Татин, – позвал Софин.

Из-за двери вышел мой провожатый. Все девушки, ойкнув, нацепили на лица платки, а кто-то и вовсе, взвизгнув, попятился.

Мужчина подошёл к женщине и без особой грубости, вопреки моим ожиданиям, поднял ее. Манут плакала.

– Софин. Не надо, это не правильно, да и праз... – тихо попросила я.

– Не смей подвергать сомнению мои решения, – резко ответил Софин, – Никогда. Ни при всех, ни наедине. Она соврала мне и клеветала на тебя. И будет за это наказана. И если это повторится, в наказание будет десять ударов двойной плетью!

Перечить такому Софину я не решилась. Вот он – Господин, Великий Визирь, Верховный Маг. Его голос иглами впивался в мозг, заставляя людей склонять перед ним голову. Чертов мир. Неужели ее действительно выпорют? Мне не верилось. Может просто вид сделают, но даже это унизительно. Да и Манут эта тоже хороша, так ведь сама себя и наказала. Одно грубое слово от "своего господина" – уже для неё наказание.

– Прикрылась бы, бесстыжая, – донеслось до меня от Татина.

Я подняла голову. Ох, зря он это.

– Она наша гостья, Татин. Моя гостья, – внушительно произнёс Софин.

– Мой господин, непокорная она, плетью бы надо. Лицо не прикрывает, распущенная. Грязная.

И вот теперь в глазах Софина зажглись искорки ярости.

– Я тебе слишком много позволял, Татин. Ты утратил моё доверие.

А дальше и вовсе произошло нечто неожиданное для меня.

Софин положил руку на плечо Татину, явно силой удерживая того на месте.

– Ты выполнил моё повеление?

– Нет, – выдавил из себя Татин.

– Ты дотрагивался до Ани?

– Да, – помедлив, признался мужчина.

– Ты бил ее?

– Нет, мой господин.

– Почему у неё ссадина на лице?

– Я толкнул ее, мой господин, я лишь хотел...

– Десять ударов плетью. Двойной. И к вечеру ноги твоей ни в доме моем, ни в городе моем не будет.

– Да, мой господин.

Татин соглашался, покорно, словно это было единственно правильное решение.

Возразить я хотела, но не посмела. И на миг мне показалось, что и меня Софин сейчас прикажет высечь. За ложь, например, за наглость, за то, что перечу постоянно, за непослушание и черт еще знает за что. За то, что я – это я, а не воплощение его ожиданий. Но он промолчал, только яростно сверкнул глазами, и взгляд этот означал примерно что-то между 'потом поговорим' и 'отведу в пыточную и собственноручно проверю на тебе не затупились ли инструменты'.

А ведь у него была масса поводов, чтобы наказать меня. И куда более веских, чем сейчас.

...

Наказание происходило в большом зале, пустынном и темном. Не было тут никаких предметов мебели, только серебряные маски на пьедесталах с выражениями боли и страданий.

Манут привязали к одному из столбов. Удары были лёгкие, и не столько болезненные, сколько обидные. Плеть была лёгкая, тканная, а не кожаная и тяжёлая, так что в какой-то степени насчёт "фиктивного" наказания я была права. И все же вздрагивала с каждым ударом. Было очень тихо, а потом, после последнего удара Манут разрыдалась и кинулась в ноги Софину, вымаливая прощение.

Какие идиотские обычаи! У меня было чувство, будто я сплю. Будто я проснусь, и мы с мамой посмеемся над этим глупым сном.

Мама...мамочка...как же мне тебя не хватает... Я снова вспомнила свою семью, и на сердце стало еще тяжелее.

Татина не привязывали. В отличие от женщины он снял рубашку. Очень нехорошее предчувствие затопило все моё существо, и оказалось право. Хлыст! Настоящий кожаный хлыст с крохотным крючком на конце, и перевит он был уже известной мне тряпочной плетью.

И принесли его – мне!

– За-зачем?

– Десять ударов, Аня. Рукой пострадавшего.

Я выпала из реальности. Я смотрела на все это так, словно это какая-то нелепая постановка. Это была не моя жизнь. Это не могло происходить со мной.

– Я этого не просила! Я не хочу.

– Аня, будет лучше, если это будешь ты. Тебе не обязательно бить сильно.

А я поняла, о чем говорил Софин, но взять в руку хлыст – не могла. И не только потому, что не хотела, а действительно не могла, не могла пересилить себя, свое воспитание.

Я отрицательно покачала головой. А потом случилось что-то совсем ужасное. Софин поднял руку с хлыстом, и он опустился на спину Татина со звонким щелчком, и на том месте сразу заалела полоса. Хоть крови не было.

Я не верила, что все это происходило на самом деле. Все видела своими глазами, все слышала, каждое слово, каждый удар, но не могла в это поверить.

Не приживусь я в этом мире. Не могу. Не хочу.

Я знала, что уходить нельзя. Но я ушла. После третьего удара. Осознанно. Понимая, что могут быть последствия.

Поганый мир!

Я шла наугад, но везде все было одинаково – гладкие белые стены, коридоры с высокими потолками, запах пыли и тёплого нагретого солнцем камня, лестница наверх, вбок и снова – коридор, лестница, поворот. И едкая смесь чувства вины, неприязни к этому миру и злости.

Я шла в свою комнату, как в укрытие. Как букашка, старающаяся спрятаться от хищника за пожухлым листом. Так дети прячутся под одеялом от страшных чудовищ, живущих под кроватью и в шкафу.

Софин объявился почти вслед за мной. Он был не в духе, не то чтобы очень уж зол, но ничего хорошего эта ситуация не предвещала. Я чувствовала, что нахожусь на грани. Какие ещё сюрпризы меня ждут? Может, за воровство тут отрубают руки, а смертная казнь – зрелище вроде театрального представления?

А праздник – это вообще распитие наркотических веществ с прилюдным жертвоприношением девственниц?!

– Ничего страшного не произошло, – начал было Софин.

– Я не хочу жить в вашем чертовом мире! Не хочу! Верни меня! – я не собиралась начать кричать, но оно как-то само вышло, нервы все-таки сдали.

– Переоденься. И идём на праздник, ты будешь меня сопровождать.

– К черту ваш праздник! К черту ваш мир! К черту тебя. Верни меня домой!

Злость во мне закипала, как передержанное на плите молоко, вытесняя страх.

– Вот это подойдет, – он выбрал прозрачный белый комплект.

– А если нет, то что? Заставишь меня, как марионетку? Накажешь? Сколько ударов за неповиновение? Пять? Десять? Хоть сто! Я...

– Аня!

– Я не буду носить ни эти развратные тряпки, ни паранджу, и лицо свое я скрывать не буду! И жить по вашим идиотским законам – тоже не буду!

– Это глупо, – слишком спокойно и буднично сказал он. Это спокойствие выводило меня из себя.

– Глупо было вытаскивать меня из моего мира и помещать сюда. Как кролика – в аквариум к рыбам. И ждать, что он начнет плавать.

– Ты вредишь только себе.

Я искренне рассмеялась. Только смех получился каким-то озлобленным.

– Ох, нет. Поведение твоей невесты говорит о твоей несостоятельности. Визирь... Великий Визирь не в состоянии контролировать свою невесту. Иномирянку. Не может сладить с женщиной!

– Я могу весьма усложнить твою жизнь.

– Мою жизнь, – с открытой злостью процедила я. – Усложнить? Ты уже ее уничтожил. Ты отнял у меня мою семью. Моих друзей. Ты уже отнял все, что я любила. Все, что было мне дорого.– Я раскинула руки и насмешливо пояснила, – Мне больше нечего терять.

– Я могу сделать твою жизнь невыносимой. Могу...

– Она уже невыносима. Причем одного твоего присутствия для этого хватает!

– Ты так сильно меня ненавидишь?

Я прислушалась к своим ощущениям, и удивленно поняла, что злюсь, очень сильно злюсь, но ненависти нет. Зато есть гордость. Я вздернула подбородок, и ответила.

– Да.

Он сделал шаг ко мне и хотел что-то сказать, но одернул себя и закрыл рот, смотря с таким укором, словно знал, что я соврала (я продолжала задирать подбородок, хотя очень хотелось рухнуть на кровать и разреветься). А ведь вопрос был очень важен для него. Он и не хотел этого показывать, но напряжения скрыть не мог.

– Будь по твоему, – твердо сказал он.

А мне вдруг стало страшно. До этого момента он не применял этот свой леденящий душу тон ко мне. Только к своим подданным.

На его лице застыло угрюмое выражение с печатью принятого крайне неприятного решения. Софит сделал шаг вперёд. Я понимала, что убежать от него не смогу, и все же попятилась. Какой же он подавляюще огромный. Он наступал на меня, и я, собрав все мужество, остановилась, гордо вскинула подбородок (и когда успела его опустить – сама не заметила) и посмотрела ему в глаза. Его это не впечатлило. Он медленно, но неотвратимо приближался, словно раскаленная волна лавы. Ударит? Или сразу убьёт? Рукой или магией? Странно, смерти я вроде и не боялась, а вот его самого – до ужаса, до дрожи в ногах и скрежета зубов.

– Никогда больше не говори, что ненавидишь меня.

– Ненавижу, – с тихим упрямством повторила я ему в лицо, готовясь к самому худшему. Но как-то не очень убедительно вышло, голос был похож на комариный писк и дрожал, как и все моё тело.

Резким движением он наклонился и впился поцелуем в губы, сминая моё тело до треска ребер, как плюшевую игрушку. Он долго сдерживался все это время, а я бросила сухих щепок на искру, и она взорвалась огнём. Я пыталась сопротивляться, вырваться, отталкивала его руками. Но это было все равно, что пытаться сдвинуть бетонную стену. Его губы причиняли боль, в них не было ни капли былой нежности, только болезненная страсть и надменность изощренного наказания.

Я пыталась увернуться, но он сжал волосы на затылке, не позволяя и пошевелится. А против моей воли внизу живота разгорался пожар. Страсть как озноб постепенно охватывала все моё тело, уничтожая силы и волю к сопротивлению. Свободной рукой он начал развязывать шнурок на моих спортивных брюках. Я попыталась перехватить его руку, но движение вышло слабым. Все тело било дрожь. И страх, смешанный с предвкушением и острым нездоровым наслаждением.

Он сделал несколько шагов вперед, уводя меня с собой и ни на мгновение не ослабляя хватки, прижал к тёплой стене. Мы оба тяжело дышали, наше дыхание смешивалось. Руки сами потянулись к нему, обвивая за шею.

Я потянулась к его губам, намереваясь, продолжить эту пытку, но у Софина были другие планы. Он нащупал рукой пояс моих брюк. Шнурок поддался, но там была еще и пара внутренних застежек.

– Не надо...– едва смогла выдохнуть я.

Он даже и не заметил моё слабое сопротивление, прижимая к стене так, что трудно было дышать. Только в ответ больно укусил плечо, и эта боль распространилась по всему телу острым мучительным наслаждением. Стон вырвался из груди. Застежки поддались, ослабив натяжение ткани, и его рука проникла туда, вызвав мощную волну эмоций. Я ногтями впилась в его руку. Спрятав лицо на его груди, я позволяла реальности таять, кружится водоворотом, унося моё сознание куда-то очень далеко отсюда, но оставляя оголенными чувства. Он что-то шепнул, но не было в этих словах ни ласки, ни утешения, только приказ.

– Посмотри на меня, – повторил он ещё грубее.

Я подчинилась. Сейчас я бы сделала все, что ему нужно, лишь бы только он не останавливался. Наши глаза встретились, и я утонула в черной бездне. Он начал медленные движения пальцами, грубо лаская, даря нарастающее наслаждение, разливающееся, пульсирующее, мощное и первобытное. Он ускорил темп, резко усилил нажим, и я почувствовала его... экстаз, высшее наслаждение, взрыв. То, что сейчас мне было жизненно необходимо. Пульс стучал в голове, и я задыхалась как после часовой пробежки в усиленном режиме. Смущение медленно подбиралось, окрашивая щеки в пунцовый цвет, и я снова попыталась спрятать лицо на его груди. Но он поднял пальцами подбородок и заставил снова смотреть в эту бездну.

– Никогда, – тяжело, но грозно прошипел он, слова падали камнями на моё сердце. – Никогда больше не лги мне.

Я часто закивала головой, не в силах заговорить.

Он подарил быстрый грубый поцелуй и отстранился.

– Иди в постель.

Я снова кивнула, но от стеночки не отлепилась. Ноги дрожали, и лично мне было понятно, что это расстояние мне не преодолеть. Понял и он, потому что, тяжело вздохнув, легко поднял меня и не очень бережно положил на кровать. Я судорожно, трясущимися руками начала завязывать шнурок на брюках. Он окинул меня обидно насмешливым взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь землю. И бросив короткое "спи"... ушёл.

Просто взял и ушёл, оставив меня в растерянных чувствах, справляться с накатившим стыдом самостоятельно.

...

Следующим утром, лежа на этом ужасном водяном матрасе, снова разглядывая потолок и размышляя о своей жизни, я вдруг отчетливо поняла – Софину нужна не я сама по себе, а моё сопротивление. Ведь он легко может меня заставить делать все, что ему нужно. Но он не хочет. Я действительно для него экзотичная игрушка и не более. Поэтому он мне все прощает. Потому что если не будет прощать – я сломаюсь. А кому нужна сломанная игрушка?

Но если я стану как все, то быстро наскучу ему и... А что тогда? Предугадать совершенно не возможно. И что без интима не обойтись, я тоже прекрасно понимала: он хочет меня. Я вспомнила вчерашний прецедент. И щеки охватил жар. А почему бы и нет. Я уже не ребёнок, а он мужчина видный, приятный и... я его хочу. И если это мой билетик в мой мир, то почему бы и нет? Может быть, я даже скучать по нему буду. Но что если не получится?

Если, если... а если завтра мир вообще рухнет?! И я решилась – надо что-то делать, хоть что-то, нельзя сидеть, сложив лапки и ожидать своей участи, главное просто попробовать, а с последствиями потом разберусь! И даже если он и победит в этом раунде, то победу я ему уж точно подпорчу. Вот только вышло все как-то не так, как ожидалось...

...

С самого утра я чувствовала себя не в своей тарелке, а теперь еще и это. Я мрачно посмотрела Софину в глаза. За что мне все это?!

С утра я надела эту нелепую паранджу и повязку на лицо. Асиша – служанка, долговязая скромная девушка, которая никогда не снимала платок с лица ┐– помогла мне с бесчисленными скрытыми завязками на этой одежде и вплела золотые нити от платка в волосы.

Я терпела все эти нелепые разговоры о том, насколько он хорош, могуч и притягателен. Хотя, по-моему, все дело в магии, и в той неограниченной власти, которую она ему давала. Ладно, справедливости ради стоит отметить, что с обязанностями он справлялся отлично, народ его не просто уважал, а боготворил. Да и в нем самом было что-то такое... действительное притягательное. Но не настолько же! В смысле не настолько, что каждая, в прямом смысле – каждая, мечтала не просто стать его супругой, но даже участь стать его любовницей считалась честью. И выслушивать все это было просто пыткой. Не удержалась я и от пары едких замечаний (собственно, я лишь выразила горячее согласие с тем, что суть женщины состоит именно в том, чтобы сдувать с мужчин пылинки, беспрекословно подчиняться самым глупым ихним капризам и холить их самомнение, чтобы не дай бог они не подумали, что женщина может оказаться равной им по уму и силе воли, и что самое страшное – может выполнять роль в обществе куда более важную, чем роль декоративной подставки. Ну, и еще кое-что более грубое и непечатное, после того, как кто-то из девушек помладше искренне со мной согласился). В результате чего некоторые дамы меня слегка невзлюбили.

И словно этого было мало. Я познакомилась с неземным очарованием валлийской принцессы. Той самой, отца которой я встретила в первую неосторожную прогулку по замку, и который выразил лестное желание меня купить. Поначалу я испытывала к девушке лишь нестерпимое раздражение (и капельку ревности, в чем призналась себе не сразу), но вскоре она мне понравилась (а ревность пропорционально усилилась). За ее кротостью и рабским преклонением перед авторитетом Великого Визиря скрывался океан душевной доброты и нескончаемого оптимизма, и очень приличного образования. Меня она очаровала. И не только меня. Но больше всего меня подкупило в ней ее способность правильно называть мое имя. Эта "Анья" порядком уже надоела.

Я весь день выносила их болтовню, помогала готовить еду и украшать зал к приходу Адониса местного пошиба. Даже разрешила им меня переодеть в более яркую одежду (выбрала я естественно непрозрачную паранджу, но блестки были все равно отвратительными) и даже попыталась разучить их танец (без особого рвения, за что меня и попросили присесть и посмотреть, как это делается, против я не была). И разве что отказалась от их росписи по коже. Но это было совершенно уже неприемлемо.

И единственное чего я добилась своим новым поведением (которое давалось мне с огромным трудом и было сравнимо с каторгой в угольных шахтах) – это искреннее наслаждение Софина моим новым образом. И он это не просто не скрывал, а всячески показывал. И с таким видом, что мне жутко хотелось кинуть в него что-нибудь очень тяжелое и желательно с многочисленными острыми углами. Но я продолжала отпускать ехидные замечания исключительно про себя, и старательно разглядывать пол. Я даже не пролила на него воды, когда он в десятый раз попросил меня подать ему стакан, от которого едва пригубил, и отдал обратно с очень красноречивой улыбкой.

Я действительно старалась не уронить ни одного блюда, когда пришло время обеда. Причем они были очень тяжелыми, и я с наслаждением представляла, как буду якобы искренне оправдываться перед Софином, обляпанным кисло-сладким липким овощным рагу под причитания Манут. Но, судя по внимательному взгляду, он ждал именно этого. И поэтому я аккуратно брала блюдо и, пройдя по всей комнате, медленно ставила его перед ним. Несколько раз я поймала его очень странный взгляд – задумчивый и лишенный всякого намека на ехидство и издевку. Впрочем, к седьмому блюду, мне было не до взглядов – руки от напряжения дрожали, и единственное желание было откровенно вывалить порезанные сочные фрукты прямо ему на голову, а затем и огреть по ней этим же самым тяжеленым подносом. Но я снова и уже в который раз – сдержалась!

Хотя девушки просто рвались ему прислуживать, он им всем запретил мне помогать. Каждый раз, когда очередная девушка пыталась подойти чтобы наполнить его опустевший кубок или обмахивать его веером, он ее останавливал одним лишь небрежным взмахом руки. Через час, я кожей ощущала их общую всепоглощающую ненависть ко мне. Но я продолжала, скрипя зубами, упрямо прятать глаза и делать все, что мне велели. И, наконец, после обеда настало время танца, в ходе которого этот напыщенный гад, мог выбрать себе любовницу. Танцевать я не собиралась, хотя прекрасно понимала, что это меня от его "выбора" не спасет. Девушки тоже это понимали, но были готовы побороться за свое счастье. А вместо этого, нарушая давно установленный порядок, он их всех вежливо выпроводил, оставив меня одну.

Итогом этого нелепого, трудного дня был его долгий оценивающе-ироничный взгляд, и триумфальный приказ:

– Раздевайся.

– Я не умею танцевать, 'мой господин', – впервые за весь день я возразила.

– А и не надо. Раздевайся.

– Что? Как?

– Полностью. Сними одежду.

Я пересилила себя, и вместо глупого вопроса 'зачем', покорно опустив голову ниже, прошептала:

– Да, 'мой господин', – причем на это раз получилось почти без ехидства, ну не могла я произносить эту фразу всерьез.

И я начала медленно развязывать гладкий шнурок. Очевидно, что как только он получит, что хочет, я ему надоем и... А что будет со мной дальше? А отпустит ли? А будет ли терпеть мои выходки, когда остынет ко мне?

Руки не слушались. Я пыталась убедить себя в том, что ведь знала, что так будет, что я была готова. Глупо отрицать, что меня к нему влечет, и вчерашнее происшествие, и даже тот первый поцелуй – вполне ощутимое доказательство. Вот и сейчас руки трясутся, и сердце из груди выпрыгивает – ведь не только из-за страха.

Шнурок поддался, но распахивать паранджу я пока не собиралась. Я должна быть уверена, что сама этого хочу. Наверно, если бы он тогда подошёл ко мне, помог раздеться, я бы и согласилась. Но, подняв на него глаза, я резко запахнула паранджу и быстро, затягивая слишком сильно, завязала шнурок без шнуровки на тройной узел. Софин надо мной насмехался! Вот непробиваемый... Все! С меня хватит!

– Ты! Ты просто гад! Высокомерный бессердечный гад!

– Наконец-то, – радостно рассмеялся мужчина, словно именно этого и ждал весь день. Впрочем, слово 'словно' тут не уместно. Если бы я не была так на него зла, то непременно бы заметила, что впервые вижу его в таком настроении – словно пелена чопорности вокруг него рассеялась, и он расслабился, превратился в обычного человека, и перестал быть титаном, держащим небо в повиновении. В тот момент я интуитивно почувствовала его искреннюю, светлую радость – так радуются дети солнечному зайчику. Но именно она в тот момент и бесила меня больше всего.

– Ах так...

– Я не заставлял... Эй!

Я взяла металлическую чашу с размякшими фруктами и со всей силы (а я как-никак все-таки спортсменка, а Софин был всего в десяти шагах) швырнула в него.

Он даже рукой не прикрылся. Чаша ударила о невидимую защиту – и фрукты разбились об неё, оседая брызгами на полу, не причинив никакого вреда магу.

Он снова рассмеялся. Я схватила со стола графин с вином и... эффект был тот же. Даже меня брызгами окатило, а ему хоть бы хны!

– Всё, хва...

Я заметила нож для разделки мяса. Нет, я не хотела убивать Софина, естественно нет. Я лишь хотела стереть с его лица эту ухмылку, чтобы он понял, как я на него зла и что он меня все-таки довел. Я была абсолютно уверена, что нож не причинит ему никакого вреда. И я не дала себе времени хорошенько подумать, вообще подумать что делаю. Это был импульс, неожиданный для меня самой. Размахнувшись, я швырнула нож. Он, быстро вращаясь, полетел к Софину. Краем сознания я заметила ужас на лице Софина, он вскинул руку, но было слишком поздно. Нож двигался слишком быстро. Ударившись лезвием о невидимую защиту и ярко сверкнув солнечным бликом, нож развернулся и, пролетев за долю секунды небольшое расстояние, врезался в мой живот, распоров туго завязанный шнурок. Я медленно покачнулась. Сделала шаг назад, и рухнула на руки Софину.

– Лекаря. Живо! – яростно прокричал он.

Острая, нестерпимая боль пульсировала в животе и разливалась ядовитым холодом по телу. Я начала замерзать.

– Что...

– Тшш, – укачивал меня на руках Софин словно ребенка.

– У тебя... есть хоть... – говорила я отрывочно, медленно, делая паузы почти после каждого слова, чтобы коротко вдохнуть воздух, потому что каждое слово отдавалось болью, – хоть одно уязвимое... место? Хоть что-нибудь? Не можешь же... ты быть таким вот... абсолютно... непробиваемым, а?

– Теперь есть. Ты.

– А...

– Тшш, тише, не разговаривай. Больно, да? Потерпи немножко, сейчас все пройдет.

И я поверила, прекрасно осознавая, что в животе по рукоятку вонзился нож, но Софину я поверила.

– Все будет хорошо, спи. Просто засыпай, а когда проснешься, все уже закончится. Обещаю.

От его рук шло тепло – это последнее, что я запомнила.

...