Текст книги "Приключения Оги Марча"

Автор книги: Сол Беллоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Оги целиком поглощен наукой, ему не до карточных игр, – вступился он.

Объяснение не убедило мистера Магнуса, на крупной седеющей голове которого просматривались плешины.

– Мне тоже не нравится, когда молодые люди играют. Но тут семейная игра, – уперся старик.

Я понимал, что он остался недоволен.

– Я буду участвовать, если меня научат, – сказал я, и передо мной открылась долгая дорога к нормализации отношений и признанию меня членом семьи. Устроившись в уголке с детьми, я стал учиться.

Приехали новые родственники, просторный зал заполнился. У семейства сложилась традиция собираться по пятницам; кроме того, прошел слух о помолвке Шарлотты, и все хотели посмотреть на Саймона. Впрочем, многих он уже знал. Огромные дядья и тетки, закутанные в сибирские меха, подъезжали в «кадиллаках» и «паккардах»: дядя Чарли Магнус, владелец угольных шахт; дядя Арти, хозяин матрасной фабрики; дядя Робби, торгующий оптом на Саут-Уотер-стрит, массивный, с седыми, курчавыми волосами, как Стива Лош, и слуховым аппаратом в ухе. Их сопровождали сыновья в униформе – некоторые учились в военных академиях, другие ходили в спортивные школы, – дочери и маленькие дети. Саймон любезно всех приветствовал, а с кем-то даже говорил свысока. Он от природы обладал естественной манерой общения, принятой в их среде, когда ни при каких обстоятельствах нельзя допустить, чтобы на тебя смотрели сверху вниз, и ты понял мысли с презрением отвернувшегося человека: «Ну и schmuck [161]161
  Тупица (идиш).


[Закрыть]же он!»

Нужно сказать, что Саймон держался просто превосходно: именно он играл первую скрипку, а к некоторым женщинам проявлял особое внимание. Здесь не требовалась ни почтительность, ни дерзость, просто они должны были поверить: помимо прочих достоинств он еще и прекрасный любовник. Мое присутствие его явно не смущало; но он понимал сложность моего положения, учил и направлял меня. Я следовал за ним повсюду, ни с кем другим не чувствуя себя свободно. Недоставало только белых чулок и вееров, чтобы выглядеть как члены дирекции, – а так они напоминали простолюдинов, неожиданно оказавшихся во дворце. Но Магнусы, похоже, и сами не знали, что делать, хотя имели больше многих.

Возбуждение, семейный ажиотаж, крики за игорным столом при открывании карт, беготня малышей, емкости с какао и чаем, множество кофейных пирожных, споры о политике, резкий, похожий на ржание, смех женщин, веселый, живой беспорядок – и над всем этим неусыпное око дяди Чарли, стоявшего возле своей матери в парике и черном платье, или, скорее, возвышавшегося над ней. Мне захотелось сказать «возвышавшегося» из-за огромности его живота и чудовищного веса, удерживаемого ногами, и еще потому, что на старухе было ожерелье из золота в форме зубов гризли и я припомнил самих животных. Чарли был седой, толстый и упрямый, лицо его хранило выражение такого оскорбительного высокомерия, что оно било в глаза как слепящая белизна снега, – казалось, наличие миллиона баксов несет в себе нечто арктическое. Во всяком случае, иммигрант, ставший во время кризиса миллионером, источал этот ослепительный блеск. Дядя Чарли не всегда был столь внушителен – здесь сказалась важность момента: семейное сборище, племянница на выданье и новые родственники.

Благодаря Саймону я тоже вступал в ряды кандидатов в мужья. Если он себя хорошо покажет, можно подумать и обо мне: в невестах недостатка не наблюдалось, некоторые были хорошенькие, и все богатые. Пока Саймон пользовался успехом. Несколько недель он работал под началом дяди Чарли – сначала весовщиком и кассиром, потом стал учиться закупать, встречался с брокерами и агентами по продажам, изучал грузовой тариф и угольные хранилища. Дядя Чарли признал, что он fehig, то есть очень способный, прирожденный бизнесмен, чему все обрадовались. Саймон уже искал себе площадку с подъемным краном, что снизит расходы по разгрузке. Дядя Чарли держал себя с ним снисходительно, видел в нем перспективного работника, и потому Саймон получал от него особые знаки внимания – добродушное ворчание, похлопывание по плечу; он наклонялся к его лицу и предлагал денежную помощь. От его шуток все покатывались со смеху. Никого не смутило присутствие детей и юных девушек, когда дядя Чарли сказал:

– Ты, сукин сын, в порядке, мальчик, в порядке. У тебя есть способности. Надеюсь, и в постели тоже?

– А как вы думаете? – ответил Саймон. – Уж об этом я позабочусь.

– Надеюсь. Позаботься. Не мне же за это браться. Шарлотте это не понравится. Как она сложена! Все при ней. Ей нужен молодой самец.

Теперь расскажу о внимании, которое привлек я. Келли Вайнтрауб, дальний родственник, работавший продавцом у дядюшки Робби, сказал:

– Взгляните-ка на его брата. Все девушки на него пялятся. А больше всего твоя дочь Люси. Ты совсем стыд потеряла, крошка? В этой семье девицы так и норовят поскорей выскочить замуж.

Его слова вызвали протестующий визг, но Люси Магнус не перестала поглядывать на меня, хотя цвет ее лица изменился. Она была стройнее остальных членов семьи и не скрывала здоровую чувственность, хотя за ней зорко следил весь клан. Впрочем, никто из Магнусов не прятал свои чувства: в этом не было необходимости. Молодежь могла смело рассказывать родителям о своих желаниях, что приводило меня в восхищение. На Люси я тоже смотрел с удовольствием. Красавицей ее не назовешь, но лицо дышало здоровьем, кожа была нежной и чистой, грудки очаровательными, и она вертела ими как хотела. Правда, несколько крупный нос мог быть потоньше, как и рот, но зато широко распахнутые черные глаза сияли, а черные волосы струились как шелк. Я подумал о волосах, за которыми таилась ее девственность, и эта мысль увела меня далеко. Ее внимание меня не смущало, но смотрел я на нее глазами любовника – не мужа. Жениться я не собирался. Я хорошо видел, с какими трудностями столкнулся Саймон.

– Подойди-ка сюда, – позвал меня отец Люси, как выяснилось, для подробного допроса. – Чем ты занимаешься? – спросил он, подмигивая.

За меня ответил Саймон:

– Он в книжном бизнесе. Хочет накопить деньжат и окончить университет.

– Заткнись, сосунок, – оборвал его тот. – Я спрашиваю не тебя. Так чем ты занимаешься?

– Книжным бизнесом, как и сказал Саймон. – Я боялся, что подозрительность прозорливого старика все раскроет – мое воровство, странное жилище у Оуэнса, чудаковатых друзей. Для него книжный бизнес ассоциировался с голодающими продавцами Пятикнижия, в длинных бородах которых кишмя кишели вши, а ноги были обмотаны мешковиной.

– К черту ученье! Теперь учатся до седых волос. А на кого ты учишься? На юриста? Хорошо. Эти жулики нам пригодятся. Мои сыновья не ходят в школу. Дочки ходят, пока это хранит их от греха.

– Оги собирается пойти на юридический, – сообщил Саймон матери Люси.

– Да, – подтвердил я.

– Отлично, отлично, отлично, – сообщил дядя Чарли, допрос окончился, он отвернулся, и мы больше не видели его толстокожее лицо. Теперь он угрожал заботой дочери Люси, которая послала ему одну из своих улыбок. Я понимал, что она тем самым обещала во всем его слушаться, а он в ответ – выполнять все ее законные требования.

На меня странно посматривала и моя невестка Шарлотта – взгляд был теплый, вопрошающий и какой-то безнадежный. Я не сомневался, что к этому времени она узнала о Саймоне нечто нехорошее, и, возможно, искала во мне то же самое. Наверное, прикидывала, насколько Люси может мне доверять.

Тем временем Келли Вайнтрауб заметил:

– А у этого Оги глаза блудника.

Эти слова из старших услышал только я и внимательно посмотрел на него, соображая, хотел ли мне навредить или только дурачился этот красивый, сексуально озабоченный молодой человек с прилизанными волосами и мягким подбородком.

– Знаю я таких, – сказал он.

И тут я вспомнил его – он не слишком изменился с тех пор, как мы последний раз виделись на школьном дворе.

– У тебя был маленький брат Джордж.

– Он и сейчас есть. Только уже не маленький, – ответил я. – Он большой и живет на юге штата.

– Где? В Мантено?

– Нет, в другом городе, неподалеку от Пинкнивилля. Знаешь ту часть штата? – Сам я там не был. Туда ездил только Саймон: Ренлинги не отпустили меня.

– Нет, не знаю. Но Джорджа помню.

– Я тебя тоже помню, ты еще катался на вагонах-рефри– жераторах. – Я пожал плечами, улыбаясь. Глупо с его стороны видеть во мне угрозу. Он решил, что может вставить Саймону палку в колеса. Кишка тонка.

– Конечно, Шарлотта знает, – сказал Саймон, когда я пересказал ему наш разговор с Келли Вайнтраубом. – Зачем делать из этого секрет? Она даже предлагает перевести Джорджа в частное заведение. Не беспокойся, на этого придурка никто не обращает внимания. Он здесь не котируется. Я его первый узнал, и потому имел преимущество. Оставь его мне. Поверь, они еще будут есть с моей руки. Слушай меня, и у тебя тоже все образуется. Ты произвел хорошее впечатление.

Я быстро понял, какую власть получил он над ними. Саймон не шутил, говоря, что имеет насчет меня планы, и несколько раз в неделю брал на свои встречи – мы обедали с дядьями и кузенами в дорогих ресторанах и клубах. Саймон уверенно с ними держался, ни в чем не уступая – ни в шутках, ни в спорах, а когда нас не слышали, презрительно отзывался о новых родственниках. Я заметил, что он превратился в яростного спорщика: ни с кем не соглашался ни по одному вопросу. Спор мог идти о портных, артистах, борцах– тяжеловесах или политиках – двигаясь вперед, он изучал все. Он раздражался, даже когда шутил; официанты боялись его: чуть что, блюда отправлялись обратно на кухню – правда, чаевые он оставлял немалые. Похоже, Саймон совсем не дорожил деньгами – теперь он всегда имел при себе большие суммы, – но на самом деле следил за тратами и убеждал меня, что знает, как себя вести.

– Находясь среди этих людей, ты должен тратить. Если заметят, что ты экономишь, потеряешь авторитет. А мне необходимо производить хорошее впечатление. Эти люди всех знают, я же собираюсь открыть собственное дело, и они мне сейчас нужны. Эти раблезианские обеды, поездки в ночные клубы «Шез-Паре» и «Гласс-Дерби» доказывают, что я могу поддерживать их уровень, а это самое главное. С чужими они дел не имеют. Теперь понимаешь, почему такой слизняк, как Келли Вайнтрауб, столь непопулярен. Он не может себе позволить обедать в престижных местах, купить билет в «Шез-

Паре» так, чтобы никто не почувствовал неловкость, ведь это ему явно не по карману: все знают, сколько он зарабатывает. Он ничего собой не представляет, и с ним никто не считается. Но я-то ему все припомню, – зло пообещал СайМон.

У него было с кем свести счеты. Значились в этом списке Сисси и Пятижильный? Думаю, да.

– Слушай, пойдем со мной, – предложил Саймон. – Подстрижемся.

Мы подкатили к «Палмер-хаусу» и спустились в сияющий великолепием парикмахерский зал. Если бы работник-негр не подхватил превосходное английское пальто, которое Саймон небрежно сбросил с плеч, оно упало бы на пол. Мы уселись перед огромными зеркалами в большие удобные кресла, достойные епископов, и нас стали всячески ублажать, мыть головы шампунями. Саймон то сердился, то пел; ему сделали маникюр, он хотел попробовать все и не просто уговаривал, а заставлял меня следовать его примеру.

Так получилось, что мне пришлось пройти самый настоящий и очень строгий экзамен перед собственным братом. Мои каблуки не должны были расходиться более чем на восемь дюймов, отворотам на брюках следовало доходить точно до туфель; он снабдил меня галстуками – выбросил мои и повесил на вешалку новую дюжину по собственному выбору. Саймон становился страшен, если ему казалось, что я ношу одежду не так, как он велел. К элегантным вещам я потерял интерес со времен Эванстона. Я ждал, что Мими высмеет меня за маникюр. О ногтях я особенно не заботился, но для книжного вора уход за ними оказался ценным качеством. Глядя на мои галстуки и ногти, кто мог заподозрить меня в краже? Воровать я, естественно, не бросил. Маму мне больше не приходилось содержать – заботился о ней Саймон. Но хотя он и платил за меня повсюду, все равно находиться рядом с ним было дороговато. Иногда требовалось дать на чай, купить напитки, сигары или букетики на корсаж для Шарлотты; из прачечной и чистки теперь тоже присылали больше счетов. Кроме того, иногда субботними вечерами я ходил с Падиллой и нашими друзьями на Лейк-парк-авеню. И еще я старался скопить деньги на восстановление в университете. Хитрый Саймон давал мне немного наличных – в основном покупал вещи. Он хотел приучить меня к дорогим потребностям, чтобы мне самому захотелось разбогатеть. А когда я стану клянчить у него, он и поймает меня на удочку.

Из парикмахерской мы поехали к «Филду» и купили около дюжины сорочек, итальянское нижнее белье, слаксы, обувь; всего этого у него было в избытке: я видел полные всякого добра ящики, шкафы, полки, но он продолжал делать покупки. Частично это объяснялось тем, что в свое время он стоял по другую сторону прилавка или помогал примерять туфли, а кроме того, искушал меня. Впрочем, и в парикмахерской, и в магазинах Саймон старался взбодриться; спал он плохо, выглядел вялым и больным, а однажды, заехав за мной, закрылся в туалете и там плакал. После этого он уже не поднимался наверх и сигналил под окнами, вызывая меня. Он сказал:

– Не выношу твое жилье, там не убирают. Ты уверен, что в квартире нет насекомых? И уборная грязная. Как ты только туда ходишь?

Вскоре он стал говорить о моей квартире с тем же подозрением и определенным подтекстом, что и о моей внешности.

– Когда ты покинешь эту крысиную нору? Такие места – рассадники болезней и эпидемий!

В конце концов он перестал приезжать. Если хотел меня видеть, звонил, иногда присылал телеграммы. Поначалу он настаивал, чтобы я всегда был рядом. В тот раз мы бродили по сверкающему универмагу, обдуваемые теплым ветерком вентиляторов, а потом он, в новом галстуке, поехал на Вест-стрит, находясь в приподнятом настроении, и вдруг все изменилось: Саймон нажал на газ – должно быть, представлял, что мчится на предельной скорости. Но когда автомобиль, с визгом повернув за угол, обрел равновесие, Саймон тоже пришел в себя. Однако по тому, как он вел машину, как яростно спорил, было видно, что мысли о самоубийстве не покидают его;

под сиденьем он всегда держал баллонный ключ на случай разборок на дорогах, ругался на улице при малейшем поводе, ездил на красный свет и разгонял испуганных пешеходов. Правда заключалась в том, что его карманы были полны денег, – аванс за обещание стать богачом, которое должно было исполниться.

Весной он арендовал площадку – в конце угольного сезона. На ней не было транспортной ленты, только длинный отрезок узкоколейки, и начавшиеся дожди превратили весь двор в болото. Пришлось откачивать воду. Первый уголь сгрузили прямо в жижу. Офис выглядел как лачуга, платформа весов требовала дорогостоящей починки. Несколько тысяч долларов быстро кончились, пришлось занимать; Саймон взял кредит на работу с брокерами, и проценты требовалось платить в срок. Помог дядя Чарли, но и перед ним были обязательства.

Кроме того, Саймон положил большое жалованье менеджеру и весовщику Хэппи Келлерману, которого увел из крупной вест-сайдской компании. Он взял бы на это место меня (может, платил бы чуть меньше), если бы я что-то смыслил в работе. Поэтому он настаивал, чтобы я приходил учиться у Хэппи, что я и делал, проводя много времени в офисе: не смог ему отказать, когда он схватил меня за руку – в уголки потрескавшихся губ набилась грязь – и низким, хриплым, злым голосом, казавшимся пьяным из-за длительного нервного напряжения, прошипел:

– Мне нужен человек, которому можно доверять. Нужен!

Однако вряд ли Хэппи в чем-то мог его подвести. Это был пивной saufer [162]162
  Пьяница (нем.).


[Закрыть], плюгавый, сутулый, юморной, сморщенный, слабый и гнусавый, с жирными пятнами на брюках; вздернутый нос придавал ему обиженный и робкий вид; круглые хитрые глазки говорили, что у него есть защитники. Он tio listo [163]163
  Продувной малый (исп.).


[Закрыть], карнавальный тип, любитель борделей. У него был стиль танцора в дешевых увеселительных заведениях, чечеточника, работающего с тростью; он словно напевал «Я ходил в школу с Мэгги Мерфи» и рассказывал в накуренном зале разные истории, пока зрители ждали появления голой дивы с ее номером. В его репертуаре имелись безобидные анекдоты, пуканье для смеха, собачье тявканье; его любимая шутка – подойти сзади и с рычанием схватить за ногу. По желанию Саймона приходилось проводить с ним целые дни, изучая бизнес. Отказать было невозможно – особенно после рыданий брата в туалете.

Я отдыхал от Хэппи в обеденное время. Он трясся в автомобиле до Холстед-стрит, потому что ненавидел ходить пешком. Возвратившись в два, он брел по подъездной аллее от остановки, неся пальто, широкополую соломенную шляпу и жилет, набитый сигаретами, карандашами и визитками; у него самого была визитка с надписью: «Хэппи Келлерман, представитель фирмы "Марч. Уголь и кокс"» – и рисунок: петух гонится за курицей, – а внизу слова: «Ненавижу бизнес». Придя, он проверял коромысло на весах, бросал в печку «Тайме», обходил площадку, а в жаркие дни мы сидели у бетонного колодца, из которого поднималась прохлада. Офис напоминал хижину поселенца или затрапезный дом на Вес– терн-стрит. Через дорогу устроили скотоприемник – грязные животные ревели в клетках, просовывали рыжие морды сквозь рейки; колеса грузовика тонули в угольной пыли, уголь трескался и тускнел сверху, лопухи гибли на корню. В углу двора поселились крысы, они не убегали и даже не шевелились, когда к ним подходили, там обитали целые семьи, кормились и растили детенышей. Я никогда раньше не наблюдал так близко их жизнь, они делали что хотели, бесстрашно снуя у наших ног. Саймон купил пистолет («на всякий случай») и стрелял по ним – зверьки разбегались, но вскоре возвращались. Они даже не удосужились вырыть норки, лишь сделали небольшие углубления для гнезд.

Хэппи регистрировал продажи на больших желтых листах; первоклассный писарь, гордящийся красивым почерком, он сидел на высоком стуле в плоской соломенной шляпе, чередуя жирные и тонкие штрихи. Старомодный, поцарапанный за время долгой службы желтый бухгалтерский стол стоял у небольшого квадратного оконца, в котором виднелась голова Хэппи, а иногда появлялся и Саймон, выписывающий чеки в толстой чековой книжке. Поначалу подобное занятие приводило его в восторг. Выведав у меня, что я должен Па– дилле два бакса, он чрезвычайно обрадовался возможности оплатить мой долг одной своей подписью. Теперь былая радость ушла: цифры в балансе становились все мельче, – и ему вспомнился его последний смелый поступок: попытка быстро раздобыть деньги, чтобы жениться на Сисси. Он считал, что на карту поставлена его жизнь. Когда Саймон пришел ко мне и сообщил о своем намерении жениться и серьезном отношении к деньгам, то не просто трепал языком, о чем теперь свидетельствовало его страдальческое, погасшее лицо и поведение на грани безумия. Он смотрел с таким несчастным видом на это угольное Саргассово море во время летней стагнации и духоты, что у меня от ужаса пересыхало горло. Я почти бросил свой воровской бизнес, не читал книги, а бродил по двору рядом с братом, засунув руки в карманы, не только от одиночества, но и от самого настоящего страха. Меня пугало, как небрежно обращается он с оружием, стреляя по крысам. И еще он жаловался на тяжесть в голове:

– Мои мозги вот-вот закипят и полезут из ушей.

Мне еле удалось удержать его от драки с Хэппи – тот в неудачный момент схватил Саймона за ногу с собачьим урчанием. Еще мгновение – и неизвестно, чем бы дело кончилось. А совсем недавно он смеялся с Хэппи над его историями: как тот был «подсадной уткой» во время земельного бума во Флориде; как у него случился роман с турчанкой, не выпускавшей его из дома; как он перенес первую дозу наркотика («казалось, попал в банку с горячими червяками для наживки»). Такой резкий переход хозяина от бурного веселья к ярости навел Хэппи на мысль об увольнении. Пытаясь уладить конфликт, я видел в его больших умных глазах злобу и предостережение. Я стремился помирить их.

– Такого дерьма я не встречал и в фирмах побольше этой, – сказал он мне тихо, но Саймон все слышал.

По тому, как брат опустил голову и приоткрыл рот с выбитым передним зубом (он так его и не вставил), я понял, что у него колотится сердце и он борется со страстным желанием схватить Хэппи за шиворот и выбросить на улицу.

Наконец он произнес:

– Ладно. Я виноват. Прошу прощения. Что-то я сегодня нервничаю. Ты пойми, Хэппи…

Мысль о Магнусах пересилила остальное, а еще ужас от собственной забывчивости: ведь он новичок в бизнесе, а Хэппи – знаток, хоть и зануда, поэтому надо быть выше подобной чепухи. Однако меня такая разумность и терпение пугали – лучше бы он гневался и хвастался. Тяжело было слышать, как тихо, с трудом превозмогая себя, он говорит по телефону с Шарлоттой, отвечая на ее вопросы смиренно и подробно, – это походило на капитуляцию.

– А почему бы вам, – сказал он мне и Хэппи, – не взять машину и не навестить наших дилеров? Поработайте немного. Вот вам пять баксов на пиво. А мы с Кокси останемся здесь и попробуем привести в порядок забор. Если этого не сделать, нас обворуют подчистую.

Кокс – разнорабочий и любитель выпить, ходивший в потрепанном живописном берете, напоминавшем головной убор итальянского офицера. Саймон послал его поискать старые доски у фабрики «Уэстингхауз». Кокси работал за гамбургеры, бутылку калифорнийского хереса или травку. В придачу он был сторожем и спал на каком-то рванье перед редко используемой парадной дверью. Кокс прихрамывал (по его словам, получил ранение в ногу в сражении у высоты Сан– Хуан [164]164
  Сан-Хуан – гора недалеко от г. Сантьяго, в восточной части Кубы. В 1898 г. во время американо-испанской войны там произошло крупное сражение.


[Закрыть]), но все же обошел сетчатое ограждение в милю длиной, окружавшее корпорацию, – подрядчики установили там стальную сетку, позволявшую всем видеть отдаленное мерцание, кирпичные башни, электростанции и битуминозный уголь, плавящийся под ярким летним солнцем.

Я поехал с Хэппи. Он вел автомобиль, хотя и боялся ездить по улицам, населенным иммигрантами, – вдруг задавит малыша, и тогда разъяренная толпа разорвет его на куски.

– Если с их детьми что-то случится, берегись: пусть ты и не виноват – тебе несдобровать.

Он так трясся, что не дал мне руль, считая, будто я недооцениваю опасность. Мы повели наших дилеров по кабакам, пили с ними пиво и обменивались новостями; в этих сонных и затемненных от жары пивнушках, где даже мухи не в силах летать, мы были словно под кайфом – от запаха камфоры в мужском туалете, солодовой горечи, горячей пустоты и глухих ударов мяча в трансляции бейсбольного матча, только усугублявших непонятную, неизвестно отчего возникшую тоску. Мысли о внешнем мире вызвали в памяти Падиллу, размышлявшего о размерах Вселенной; только научный интерес мог умерить ужас этого вопроса. В таких местах, где мохнатые мухи ползают от капли к капле, от звездочки к звездочке, нужно молиться, чтобы, выйдя отсюда, не попасть в безлюдную Вселенную и ничто плохое не коснулось нашего округа в Северном Иллинойсе.

Такие мысли никогда не волнуют Саймона. Куда бы ни попал, он заставит это место работать на него – других отношений не признает; везде спрятаны доллары – в скалах можно найти воду, пустынные горы способны таить нефть или железо, богатство спрятано в таких местах, куда другие не захотят идти – в бесплодных пустынях, районе Ньюфаундленда, на бедных землях, в антарктических снегах, потемневших от топлива, изготовленного в Техасе или Персии.

Грапек, Дродзь, Матучински – так звали наших дилеров; мы нашли их в хижинах – около церкви, возле похоронного бюро, на временном поселении. Уголь они продавали тоннами или мешками; в их распоряжении имелись грузовики с откидным бортом или самосвалы; их приходилось уговаривать и заманивать обманом, развлекать, предлагать специальные ус-

ловия, льстить, что-то изобретать, рассказывать байки о новых залежах, лицемерно делиться технической информацией о британской тепловой единице и зольности. Хэппи умел вести с ними дела, у него по этой части был талант, сравнимый разве что с талантом судового поставщика; он пил пива не меньше, чем они, стакан за стаканом, и добивался своего. Соблазненные низкими ценами и хорошим углем, они сдавались.

Некоторые продажи провел Саймон. Он дал мне наши рекламные листки для распространения в китайском квартале, предлагая кокс, который китайские прачечные предпочитали всем другим видам топлива, и понемногу приобретал клиентов. Саймон не упускал из вида и иные районы и просил заказы у новых родственников. Чарли Магнус пошел ему навстречу, и мало-помалу дело сдвинулось с мертвой точки.

Саймону хватило политической мудрости участвовать в тендере на подрядные работы для муниципалитета; он встречался с помощниками политических боссов и был на дружеской ноге с блюстителями порядка; он виделся с лейтенантами и капитанами, с юристами, риелторами, игроками и книжниками, с важными людьми, имеющими законный бизнес и собственность. Во время забастовки шоферов и грузчиков полицейские автомобили охраняли два его грузовика от забастовщиков, которые из других машин выбрасывали уголь прямо на улицу. Я сидел в полицейском участке и ждал его звонка, чтобы сообщить копам, когда машина с грузом выезжает с площадки; по-моему, я впервые находился в таком месте на законном основании. Но каким же мрачным был этот участок на Вест-Сайд! Очень мрачным. Порочным, больным, воспаленным и гноящимся. И когда неудачники – выбравшие неправильный путь люди – ходили с опущенной головой, волочили ноги или, напротив, широко шагали, глазели, трепетали от страха, сдавались, на все плевали – неизменный, лишний, никому не нужный человеческий материал, – вам приходило в голову, что ведь весь этот сброд рожден людьми и имеет человеческий облик, а кроме того, абсолютно нетребователен и заведомо обречен. И не забудьте безнравственную жестокость и огромные деньги тех, кто находится на официальной стороне. А ведь это даже не большая тюрьма вроде Ньюгейта, не центральное заведение, а обычный полицейский участок.

В качестве зятя Магнуса и по собственному желанию Саймон был в хороших отношениях с лейтенантом Наззо, хотя среди полицейских имелись и более привлекательные личности. Не представляю, как Наззо это удалось. Полицейскому, который даже посреди шутливой беседы железной рукой берет тебя за плечо, словно при аресте. Однако лейтенант Наззо оставался типажом Валентино [165]165
   Рудольф Валентино (1895-1926) – знаменитый американский актер, играл романтических героев в немом кино.


[Закрыть], хотя был рыхловат и лицо его после сна долго хранило отпечаток подушки. Мы ходили с ним в «Шез-Паре» – впятером, пока я не начал приглашать Люси Магнус, тогда нас стало шестеро, – ели спагетти и куриную печенку, запивая искрящимся бургундским или шампанским; лейтенант же поглядывал по сторонам как знаток, пришедший из лучшего ночного клуба. Его жена выглядела как женщина на пробации [166]166
  Пробация – вид условного наказания, при котором осужденный остается свободным до повторного правонарушения.


[Закрыть]– обычное дело с полицейским лейтенантом. Даже для жены. Будучи итальянцем, он привез с собой стиль древней цивилизации. Так поступают многие из них. Отрубить голову Мазаньелло [167]167
  Мазаньелло (сокр. от Томазо Аньелло)( 1620-1647) – рыбак, возглавивший антииспанское восстание в Неаполе; был убит вице-королем.


[Закрыть], повесить выдающихся адмиралов, как сделал Нельсон в неаполитанской гавани. Думаю, все это скрывалось за доброжелательностью лейтенанта, сидевшего в приятной атмосфере «Шез-Паре», смотревшего выступления Ве– лоза и Иоланды [168]168
  Фрэнк Велоз и Иоланда Касадза – известные танцоры, муж и жена, некоторое время выступали в Чикаго; в 1930-е гг. переехали в Голливуд, где с успехом снимались в кино.


[Закрыть]и полуголых девиц, которые толком не знали, что делают, но предполагали, будто такое может понравиться усталым мужчинам, решившим отдохнуть. Во всяком случае, этот ночной клуб считался лучшим. Саймон и Шар– лотга посещали его часто – ради деловых знакомств и контактов, а также чтобы их фотографировали при свете вспышек, смеющихся, постановочно обнимающихся, со знаменитостями за столиком – певицей в открытом вечернем платье, с запрокинутым подбородком и великолепными зубами, или главой банка с бокалом в руке – и назавтра снимок появлялся на первой полосе.

Саймон быстро понял важность таких тесных контактов для бизнеса. Разве президент США не провел бессонные ночи в Ялте, потому что Сталин первые два дня не улыбался? Он не мог иметь отношений с человеком, который не поддается обаянию или ведет дела, не симпатизируя партнеру. Должна быть любезность в общении и дружелюбие, чтобы прийти к согласию в решениях, не всегда приятных, и тут может помочь личная притягательность. Вот это Саймон хорошо знал – как понравиться, изловчиться и достичь соглашения с людьми своего круга.

Но я возвращаюсь к середине лета, к самому тяжелому для него времени, когда его терзала возможность обанкротиться; не сомневаюсь, тогда он признался себе, что на самом деле испытывает страх перед Магнусами и боится взятой на себя ответственности. Чувствуя это, я большую часть времени проводил с ним. Не скажу, что никогда прежде мы не были столь близки – он упрямо держал мысли при себе, – но раньше так много не общались. С раннего утра до вечерних сумерек я ездил с ним в машине, останавливаясь в нужных местах – в центре, профсоюзном объединении, банке, маркетинговой конторе на Саут-Уотер, которой управляла Шарлотта по просьбе дяди Робби; на кухне в доме Магнусов, где чернокожая кухарка делала нам сандвичи, или в отдаленной комнате с супружеской постелью – брак все еще таили от близких родственников. За этой дверью глазам открывалась роскошная обстановка. Для молодых комнату отремонтировали, поставили торшеры с шелковыми абажурами, положили коврики у кровати, повесили плотные шторы, скрывавшие вид на переулок и городское варварство – как делают в палаццо, чтобы внутрь не проникал запах канала, – постель устлали атласным покрывалом, а на валик положили дополнительные подушки.

Чтобы сократить путь до комода, Саймон шел прямо по кровати. Он переодевался, оставляя вещи там, где они упали или были скинуты, пинком посылал туфли в угол и нижней рубашкой вытирал пот с нагого тела. Иногда за день он менял одежду три-четыре раза, а другие дни проводил в офисе безразличный и вялый и, просидев в молчании несколько часов, вдруг вставал и говорил:

– Давай-ка валить отсюда.

Порой вместо того, чтобы ехать домой переодеваться, он сворачивал к озеру.

Мы отправлялись к Норт-авеню, где любил купаться покойный председатель. Помнится, он тогда плавал на спине, а я вставлял ему в рот зажженную сигарету. Небрежно разведенные в прыжке ноги Саймона, неловкие движения рук наводили меня на тревожную мысль: не прыгает ли он в воду с мыслью никогда не выныривать, не хочет ли испытать – не лучше ли там остаться навсегда? Всплывал он осунувшийся, ловя ртом воздух, с покрасневшим лицом. Я знал, что искушение никогда больше не показываться на поверхности у него велико. Скрывая это подспудное желание, он плавал вдоль берега, угрюмый, с разглаженными водой жесткими волосами, совершая иногда броски истинного мастера; потом начинался отлив, и множество людей, черные точки на горизонте, спокойная гладь моря – все тонуло в пламенеющих небесах.