Текст книги "Век Екатерины Великой"

Автор книги: София Волгина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

* * *

Роман Великой княгини с графом Понятовским все крепче привязывал их друг к другу. Красивый, с необычайно породистым лицом, высокородный поляк, с недавних пор – дипломат-министр, преследовал Великую княгиню, где токмо мог. Скажи она ему пройти ради нее полмира, он бы без сомнений сделал оное. Единственно, в чем не была уверена Екатерина – сможет ли жизнь положить ради нее.

«Навряд ли, – думала она, поглаживая свой увеличившийся живот. – Слишком Станислав мягок и добр».

Новая беременность не радовала ее. Екатерина вздохнула: «Такие жертвы, ради графа Понятовкого…» Но вспомнив, как он отреагировал на известие о беременности, смягчилась.

Новость сия оказалось для графа нежданной. Он округлил глаза и опустился перед Екатериной на колени. Обнял, расцеловал ей живот. Поднявшись, посадил ее на колени и, виновато улыбнувшись, возбужденно зашептал ей всякие глупости:

– Я такого счастья не ожидал! Ты родишь мне сына!

– Дочку, сын у меня есть уже.

– Конечно, дочку! – мгновенно согласился пан Станислав. – Ах, как я ее буду лелеять!

– Коли ее не заберут от меня, как Павла, – саркастически заметила Екатерина. – Тогда увидеть дитя можно будет токмо раз в неделю.

Станислав тут же отрезвел от своего счастья. Озадаченно посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, не шутит ли, и смущенно спросил:

– И нельзя ничего учинить?

Он опустил голову. Голос его прозвучал так жалобно и просительно, что Екатерина пожалела его.

– Даже не знаю, – она помолчала, потом, тряхнув головой, сказала: – Боже мой, граф! Дайте мне сначала выносить дитя, а уж тогда посмотрим. Я еще не ведаю, как законный муж на оное посмотрит. Может быть, он сошлет меня, неверную жену, в далекий сибирский монастырь.

Виноватая улыбка снова осветила лицо фаворита. Он склонился к руке, поцеловал.

– Я поеду за тобой и в Сибирь. Прости, прости меня, моя единственная, что я приношу тебе столько неприятностей.

– Ах, оставь, Станислав! Меня и так тошнит. Хочу соленых огурцов. И чтоб хрустящих.

Станислав метнулся к дверям.

– Сейчас-сейчас, родная, будут тебе огурцы.

Екатерина уныло посмотрела ему вслед. Нет, не рада она ребенку, коего вынашивает. Что ждать ей от законного супруга? Неизвестно, как Петр, а она сама уж и забыла, когда он последний раз ночевал в ее спальне. Хотя они и заключили негласный договор жить каждому своей жизнью и не мешать друг другу, но родить чужого ребенка – сие уж слишком! Недавно где-то за ужином Великий князь высказался по сему поводу весьма зло. «Бог знает, откуда взялась сия беременность и нужно ли мне ее принимать на свой счет», – произнес он в своей маленькой компании, среди коей был и Левушка Нарышкин. Не мешкая, тот прибежал к Екатерине Алексеевне и дословно передал слова ее мужа.

– Каков дурак! – возмущенно воскликнула Екатерина. – В таком случае, Левушка, сейчас же возвращайтесь и заставьте его поклясться, что он на самом деле не спал со своей супругой в течение четырех месяцев. И скажите ему, мол, коли так обстоят дела, то вы обратитесь к Великому инквизитору Шувалову.

Нарышкин паки не заставил себя ждать, умчавшись назад в компанию наследника и, не замедлив, во всеуслышание испросил таковую клятву.

Великий князь настолько поразился бесцеремонности Нарышкина, что не сразу нашелся с ответом. Он намеренно наклонился к своей Воронцовой и, гримасничая, что-то принялся ей нашептывать. Однако не таков был Нарышкин, чтоб не заполучить желаемое. Он паки громко повторил вопрос, и все устремили свои взгляды на Великого князя.

– Оставьте меня в покое, – прошипел он вполголоса раздраженно. – Меня нынче оное менее всего волнует.

Когда князь Нарышкин донес ответ, Екатерина Алексеева ничего не сказала, но улыбнулась своим мыслям: трусливый Петр, боясь Великого инквизитора как огня, никогда бы не решился лишний раз иметь с ним дело.

Существовала еще одна причина такового отношения Петра к ней: по настойчивому наущению своего окружения, – в первую очередь, Брокдорфа, – он считал, что цесаревич Павел не его сын.

Екатерина лишний раз убедилась, что мужчину, подобного Великому князю, поставить на место проще пареной репы. Тем паче, что он постоянно был пьян. Куда токмо смотрела его тетушка Елизавета? Однако, записывая свои мысли в тот вечер в тетради и обдумывая нежелание мужа принимать ее будущего дитя на свой счет, Екатерина пришла к выводу, что «мне предоставляются по жизни на выбор три дороги: во-первых, делить участь Его Императорского Высочества, как бы она не сложилась; во-вторых, подвергаться ежечасно тому, что ему угодно будет затеять за или против меня; в-третьих, избрать путь, независимый от всяких событий».

Стало быть, вопрос стоял так: погибнуть с ним или же спасать себя и детей от гибели, к коей мог привести сумасбродный супруг.

Отношение к ней мужа было Екатерине понятно, но она старалась не обращать внимания на его холодный взгляд и презрительные гримасы. Собственно говоря, в подобной манере он обращался ко всем, кто находился у него в немилости, тем паче к ней, жене, открыто изменявшей ему – впрочем, как и он ей.

* * *

В начале весны пятьдесят восьмого года пошел слух, что принц Карл Саксонский, сын польского короля Августа Третьего, приедет в Петербург. Сия новость не обрадовала Великого князя по нескольким причинам. Он не хотел из-за кого-то хоть как-то менять свой образ жизни, тем паче из-за принца Саксонского, венценосная семья коего была против короля Фридриха.

Принц Карл Саксонский действительно приехал в середине весны в Петербург, где его встретили торжественно, с большим парадом. Свита принца была многочисленна: его сопровождали множество поляков и саксонцев, между коими были паны Любомирский, Потоцкий, коронный писарь, граф Ржевуский, прозванный Красивым, двое князей Сулковских, граф Сапега, граф Броницкий, граф Эйнзидель и другие важные лица. Принца Саксонского поместили в только что отстроенном доме камергера Ивана Шувалова, в который хозяин вложил весь свой отменный вкус. Граф Иван Чернышев назначен был состоять при принце Карле. Содержание его и услуги шли за счет двора.

В конце апреля Малый двор уехал в Ораниенбаум. До отъезда Великая княгиня узнала через Ивана Чернышева, что принц Карл отправляется добровольцем в русскую армию. Прежде чем уехать в армию, он ездил с императрицей в Петергоф, и его чествовали там такожде. Великой княгине Екатерине Алексеевне в те дни нездоровилось, так что она не присутствовала на тех празднествах. Тем не менее, дабы продемонстрировать ей свое уважение, принц Саксонский приехал в Ораниенбаум проститься с ней и уехал четвертого июля.

В Ораниенбауме образ жизни сохранялся тот же, что и в прошлые годы, с тою лишь разницею, что число голштинского войска и офицеров-авантюристов увеличивалось из года в год. Понеже для такого количества не могли найти квартир в ораниенбаумской деревушке, где вначале насчитывалось всего двадцать восемь изб, голштинцев расположили лагерем. Число же их никогда не превышало тысячу триста человек. Офицеры обедали и ужинали при дворе. Петр Федорович допускал к оным ужинам не токмо певиц и танцовщиц, но и множество мещанок весьма дурного толка, посему Екатерина предпочитала избегать сих обедов. На маскерадах, задававшихся Великим князем в Ораниенбауме, она являлась всегда одетой просто, без украшений и уборов. Великая княгиня преследовала своей целью произвести надлежащее впечатление на императрицу. Та не любила пиршества, устраиваемые племянником, ибо те превращались, по ее монаршему мнению, в сущее непотребство. Однако государыня по непонятным причинам их терпела – по крайней мере, не запрещала. Екатерина узнала, что Ея Императорское Величество сказывала, будто маскерады в Ораниенбауме доставляют Великой княгине столь же мало удовольствия, как и ей, императрице, и что Екатерина Алексеевна появляется на них в простых нарядах и никогда не ужинает со всем тамошним сбродом.

Пытаясь занять себя чем-то полезным, Екатерина Алексеевна принялась за разбивку сада в Ораниенбауме. Предвидя, что муж не даст ей и клочка своей земли, она попросила князя Голицына, хозяина прилегающих земель, продать ей часть, так как они свою землю никак не использовали. Купчая была сделана без промедления. В остальное время Великая княгиня совершала прогулки пешком, верхом или в кабриолете, и, когда бывала у себя в комнате, читала, делала записи в тетрадь, но более всего размышляла о событиях, связанных с арестом фельдмаршала Апраксина, кожей предчувствуя, что впереди ее ждут не самые лучшие времена.

В Ораниенбауме стало известно, что 14-го августа произошло сражение при Цорндорфе – одно из самых кровопролитных не то, что за войну, но и за весь век, понеже потери каждой из сторон насчитывали свыше двадцати тысяч человек – убитыми и пропавшими. Поговаривали, что сам принц Август Саксонский бежал с поля боя без оглядки. Убитых токмо русских офицеров насчитали более тысячи двести. В обществе говорили о победе русского оружия, но все тайно перешептывались, что потери обе стороны понесли равные, так что в течение трех дней после битвы ни одна из двух армий не смела приписать себе выигрыша. Лишь на третий день прусский король велел служить молебствие в своем лагере, а российский генерал Фермор – прямо на поле сражения.

Горе императрицы Елизаветы Петровны и ее подданных было безмерно. Всех столь впечатлили детали сей битвы, что еще спустя долгое время повсюду слышались сожаления о произошедшем. Многие плакали о погибших близких друзьях и знакомых. Несколько дней гулко звонил колокол по убитым солдатам, генералам и тем, кого ранило или кого взяли в плен. Через некоторое время, после расследования военных действий, было признано, что военные действия генерала Фермора велись неразумно и недальновидно. Войско его ненавидело и не имело к нему никакого доверия. Двор его отозвал и назначил генералом графа Петра Салтыкова, коего направили из Украйны, а пока тот добирался до армии, отдали командование генералу Фролову-Багрееву, но с секретным предписанием ничего не делать без генерал-лейтенантов графа Петра Румянцева и князя Александра Голицына, шурина Румянцева. Румянцева обвинили в том, что, когда он с корпусом в десять тысяч человек находился на высотах, откуда слышно было канонаду близкого сражения, он не пришел на помощь. Графу Румянцеву не понравилось, когда его шурин, князь Голицын, придя после сражения к нему в лагерь, поведал ему о страшной бойне. Намек Голицына он воспринял как навет, нахамил ему и отказался его видеть, назвав самого Голицына трусом, каковым тот никогда не являлся. Вся армия знала о неустрашимости князя Голицына паче, нежели о храбрости графа Румянцева, человека безответственного, ленивого и безалаберного. Однако бесполезно было что-либо доказывать – ему все сходило с рук. Все знали тайну его рождения: он был побочным сыном самого Петра Первого, родным братом императрицы Елизаветы.

* * *

Екатерина попросила Станислава некоторое время не показываться при дворе, объяснив ему, что его постоянное присутствие раздражает Петра Федоровича. Граф Понятовский сознавал, что Екатерине, пять месяцев носившей под сердцем ребенка, хотелось как-то снять тяготившее ее напряжение, и две недели, изнывая от тоски по ней, он не появлялся.

Зная, что всякое празднество приятно Петру, Великой княгине вздумалось дать в честь Его Императорского Высочества праздник в ее новом ораниенбаумском саду. Для сего предприятия Екатерина Алексеевна велела архитектору Антонио Ринальди выстроить в одном укромном месте большую колесницу, вмещавшую в себя оркестр в шестьдесят человек музыкантов и певцов. Такожде велела придворному итальянскому поэту сочинить стихи, а музыку поручила капельмейстеру Арайе. В саду, на главной аллее, поставили иллюминированную декорацию с занавесом, против коей накрыли столы для ужина. В середине июля, под вечер, Его Императорское Высочество со всеми, кто находился тогда в Ораниенбауме, а такожде с множеством гостей, приехавших из Кронштадта и из Петербурга, отправились в освещенный для них сад. Гости расселись за столом; после первого блюда поднялся занавес, скрывавший главную аллею. Зрители увидели приближающийся издалека оркестр, который везли двадцать быков, убранные гирляндами. Их окружали множество пританцовывающих на ходу людей. Великая княгиня позаботилась, дабы аллея была так ярко освещена, словно действо происходило днем.

В тот самый миг, когда колесница остановилась, луна очутилась как раз над ней, создав необычайно красивую картину. Кроме того, погода стояла прекрасная, было тепло, воздух дышал свежестью. Все, радостно восклицая, выскочили из-за стола, дабы ближе насладиться красотой. Когда представление завершилось, занавес опустили, и зрители паки расселись. Подали второе блюдо. Когда его заканчивали, послышались звуки труб и литавр. Вперед вышел скоморох, выкрикивая:

– Милостивые государи и милостивые государыни, заходите, заходите ко мне, вы найдете в моих лавочках даровую лотерею!

За столами радостно загудели.

С двух сторон декорации подняли занавеси, и гости увидели две ярко освещенные лавочки, в одной из коих раздавались бесплатно лотерейные номера для фарфора, находившегося в ней, а в другой – для цветов, лент, вееров, гребенок, кошельков, перчаток, темляков и тому подобных безделушек.

Среди гостей произошло нешуточное оживление. Не мешкая, они бросились к лавочкам. Когда они опустели, всех пригласили поесть сладкое, после чего начались танцы, продлившиеся до самого утра. На сей раз никакая интрига, никакая злоба не выдержали Екатерининского праздника. Его Императорское Высочество и все прочие находились в полном восхищении от него и то и дело хвалили Великую княгиню и ее праздник. Екатерина ни на что не поскупилась: и вино, и ужин, и десерт нашли великолепными. На праздник она потратила половину своего годового дохода, но не сожалела о такой растрате: ей необходимо было выиграть время, не портить паче отношения с Великим князем, дабы муж не сделал достоянием света, что ребенок, коего она родит, не от него. К счастью, Великий князь, как и все окружающие его голштинцы, в том числе и ее непримиримый враг Брокдорф, в течение нескольких дней не переставали восхвалять праздник. В тот день Екатерина записала в своей тетради: «Понеже на сем празднике было множество народа из всех слоев общества, и общество в саду было смешанное, и, между прочим, находилось много женщин, которые обыкновенно не появлялись совсем при дворе, то все хвастались подарками, выигранными в лото, и выставляли их. Хотя, в сущности, они были неважными, не дороже ста Рублев. Но они их получили от Великой княгини, и всем было приятно сказать: «Сие у меня от Ея Императорского Высочества, Великой княгини. Она сама доброта, она всем сделала подарки, она прелестна; она смотрела на меня с веселым любезным видом, она находила удовольствие заставлять нас танцевать, угощаться, гулять; она рассаживала тех, у кого не было места, она хотела, дабы все видели то, на что было посмотреть, она была весела»».

Словом, тот день Екатерина Алексеевна показала качества, коих прежде за нею не знали, и обезоружила тем своих врагов – что и было ее главной целью при устройстве сего праздника.

19-го августа, в день молебна по поводу сражения при Цорндорфе, Великая княгиня вновь дала большой обед Великому князю и его приближенным в своем саду в Ораниенбауме. Великий князь и вся его компания казались столь же веселыми, сколь и довольными, что уменьшило на время огорчение, испытываемое Великим князем от войны, развязавшейся между Россией и Пруссией. Всеобщая радость от успехов русского оружия заставляла его скрывать то, что жило в глубине его души: ему было больно оттого, что прусское войско, кое он почитал непобедимым, терпело поражение. Окромя того, Екатерина Алексеевна велела подать в тот же день жареного быка ораниенбаумским рабочим, достраивающим дворец для Великого князя. Но в день молебна Петр Федорович остался весьма доволен: он был любитель хорошо поесть в большой компании.

* * *

Несколько дней спустя после памятного обеда Малый двор вернулся в город, где занял Летний дворец. Здесь граф Александр Шувалов пришел однажды вечером сказать Екатерине Алексеевне, что императрица находится в комнате у его жены, и что она велела Екатерине прийти туда. Великая княгиня отправилась тотчас же в покои графа и графини Шуваловых, которые располагались подле ее комнат. Императрица находилась там совсем одна. Екатерина поцеловала ей руку, а государыня поцеловала невестку в ответ. По своему обыкновению, спросила:

– Как здоровье? Как ты себя чувствуешь в своем положении?

– Очень хорошо, Ваше Величество. Очень хорошо, благодарствую, – ответствовала Великая княгиня как можно жизнерадостнее. На душе же у нее кошки скребли, понеже она боялась: проницательная государыня спросит, на самом ли деле ее дитя под сердцем зачато от Великого князя. Елизавета Петровна могла задать такой вопрос без обиняков, но, тяжело сев в кресло, она пригласила ее устроиться напротив. Наконец удостоив ее своим милостивым взглядом, императрица повела разговор:

– Узнав, что ты желаешь со мной говорить, я пришла нынче проведать, чего же моя невестка желает от меня.

Екатерина сразу поняла, что речь идет о просьбе, кою она передавала через Александра Шувалова более полугода назад, о Брокдорфе.

– Да, Ваше Величество, прошлой еще зимой, видя непотребное поведение Брокдорфа, любимца Великого князя, я сочла необходимым поговорить об оном с графом Александром Шуваловым, дабы он мог предупредить вас, Ваше Императорское Величество. Граф спросил меня, может ли он на меня сослаться, и я ему сказала, что буде Ее Императорское Величество сего пожелает, то я повторю ей самой все, что я сказала, и все, что знаю.

– И что же ты знаешь? – устало спросила императрица с некоторым сарказмом.

– Сия история связана с высокопоставленным голштинцем, теперь безвинно заключенным, Элендсгеймом. Его посадили в тюрьму токмо по подозрению, без всяких доказательств его вины…

Рассказывая детали оного дела, Великая княгиня отметила про себя, что императрица едва слушала, теребя кружевные рукава своего платья. Государыня подробно расспросила об образе жизни Великого князя, о его приближенных, о Степане Апраксине. Екатерина правдиво рассказала все, что ей было ведомо. Разговор зашел о голштинских делах. Из некоторых подробностей Екатерина показала императрице, что знает их достаточно хорошо.

Слушающая раньше вполуха, Елизавета Петровна тут насторожилась, заметив:

– Вы, кажется, хорошо осведомлены об оной стране.

На что Екатерина простодушно ответила:

– Сие не было трудно, Ваше Величество, понеже Великий князь приказал мне ознакомиться с ее делами.

Изменившееся лицо императрицы показало, что признание сие произвело на нее неприятное впечатление. Сама беседа с государыней продолжилась на редкость сухо и холодно и состояла из вопросов и ответов, словно императрица вершила допрос. Прощание было такожде ледяным – настолько, что Екатерина Алексеевна почувствовала дрожь в коленях. Вернувшись к себе и хорошенько поразмыслив, она приписала холодность антипатии, кою Шуваловы, зная приверженность Екатерины к Бестужеву, внушили императрице Елизавете против нее. Очень скоро Екатерина убедилась, что сие оказалось началом больших неприятностей. Одно радовало: ни императрица, ни наследник не были озабочены вопросом, чьего же ребенка она носит. Пуще того, когда в начале зимы пятьдесят седьмого родилась дочь, Великий князь высказал радость. Ему понравилось, что девочку назвали Анной, и она стала полной тезкой его матери – Анной Петровной. Кроме того, наравне с женой он получил шестьдесят тысяч Рублев из казны – в качестве подарка за рождение Великой княжны. На сей счет Екатерина могла выдохнуть с облегчением. Однако, как и в прошлый раз, сразу же после родов ее оставили в родильной комнате, и ни императрица, ни муж к ней не подходили. Екатерина вновь оказалась в одиночестве. Правда, на сей раз у ее постели находились близкие ей придворные дамы – Мария Александровна Измайлова, Анна Никитична Нарышкина, Наталья Александровна Сенявина и единственный мужчина – граф Станислав-Август Понятовский. На сей раз Великая княгиня не удивилась, когда новорожденную Великую княжну немедленно забрала в свои покои императрица – так же, как и четыре года назад Великого княжича. В городе начались балы и фейерверки. Страна пышно праздновала рождение дочери в Великокняжеской семье.

Холодность Ея Величества по отношению к невестке возникла, понеже Петр и Александр Шуваловы поведали ей о дружеских отношениях между канцлером Бестужевым и Великой княгиней. Подозрительная императрица полагала, что за ее спиной ведутся неизвестно какие разговоры, а стало быть, объединяются с неведомой целью – возможно, и супротив нее самой. Посему императрица решила хотя бы внешне выказать свое неудовольствие ей и после беседы о Брокдорфе перестала принимать ее, что, естественно, повлекло охлаждение к ней и значительной части Большого двора.

Черная полоса началась для Великой княгини еще в октябре, когда она получила от графа Бестужева извещение о том, что польский король прислал графу Понятовскому отзывную грамоту. Канцлер разузнал, что дело с отзывом Понятовского затеяли братья Шуваловы через саксонского резидента Прассе, всегда обо всем знавшего раньше всех. Как позже выяснилось, он был тайным любовником жены вице-канцлера Михаила Воронцова. Граф Станислав упирался, не желая и слышать ничего об отъезде – во всяком случае, до родов Великой княгини. По просьбе Великой княгини канцлер Бестужев велел подать себе отзывные грамоты, и, найдя некоторые ошибки и несоблюдение формальностей, вернул их в Саксонию. Стало быть, благодаря ему Понятовский официально получил возможность продлить свое проживание в Санкт-Петербурге. Екатерина и Станислав, менее всего ожидавшие подобного поворота судьбы, новости об отсрочке отъезда весьма обрадовались.

* * *

Сидя за обеденным столом с Шуваловыми, государыня Елизавета Петровна находилась в самом хорошем расположении духа. Благодаря доброму настроению государыни, с губ ее любимца, Ивана Ивановича, не сходила радостная улыбка. Государыня много говорила о последней битве русских войск с пруссаками. Иван лишь поддакивал и согласно кивал головой. Было, в самом деле, чему императрице быть довольной.

– Не нарадуюсь я на нашего героя Петра Александровича Румянцева, – говорила восторженно императрица. – Ну герой, настоящий герой! Кто бы мог подумать? Никто. Одна я с самого начала видела в нем настоящего полководца.

– Да, трудно было вообразить, что прежний шалун и бездельник станет прорываться через лес, дабы нанести пруссакам решающий удар.

– Непостижимо! – закатила глаза Елизавета Петровна. – Помнишь, Петр Иванович, – обратилась она к своему камергеру, – как он так отличился мотовством и забиячеством во время учебы в Берлине, что его пришлось оттуда отозвать?

– А потом его выгнали как бездельника из Кадетского шляхетского корпуса после нескольких месяцев учебы, – с улыбкой дополнил сенатор. Он одобрительно мотнул головой. – Но вы и в самом деле далеко смотрели, Ваше Величество: сделали его командиром полка в девятнадцать лет, потом полковником прямо из подпоручиков.

Петр Иванович не сводил восхищенных глаз с императрицы.

– Все тогда удивлялись, почему же ему все сходило с рук, несмотря на его всяческие проделки, – вступил в разговор молчаливый Великий инквизитор Шувалов.

– А пусть себе удивляются! – беззаботно махнула рукой императрица. – Люблю я его и все! Двухметровый рост, красавец, повеса! Настоящий мужчина! Герой! Горжусь им… И вы гордитесь. И вся Россия должна им гордиться!

Ей так и хотелось сказать: «Вот она, кровь Великого Петра!», но нет, неможно говорить вслух подобные вещи.

* * *

Екатерина размышляла о событиях последнего времени. Мысли, связанные с Понятовским, путались. Девочку он успел увидеть в день ее рождения, находясь рядом во время родов. Более, как ни желал он, нельзя было ее увидеть еще хотя бы раз. Подходило уже время ехать ему в Польшу. Никто не мог помочь ему остаться, даже канцлер Бестужев, понеже пошли слухи, что под давлением Шуваловых и вице-канцлера Михаила Воронцова он потерял доверие императрицы. Масло в огонь подливали французский посол маркиз де Лопиталь и австрийский – граф Эстергази. Канцлера постоянно поддерживал Алексей Григорьевич Разумовский, но с усилением фавора Шуваловых он старался более ни во что не вмешиваться. А чем может сейчас помочь ему она, Великая княгиня Екатерина Алексеевна? Ничем. Только лишь советом и сочувствием.

Вошла возбужденная Никитична. Быстрыми руками принялась убирать постель, бросая на Екатерину взгляды, словно бы спрашивая, в каком она настроении.

– Что ты, голубушка, все поглядываешь на меня? Что не так? Али новости принесла? Говори, – потребовала догадливая Екатерина Алексеевна.

– Ох, даже и не знаю, как и сказывать вам, голубка моя, штой-то странные вещи говорят люди.

У Екатерины екнуло сердце. Неужто о ней что болтают?

– Не тяни, рассказывай, что приключилось! – поторопила она.

Никитична не заставила просить себя вторично. Приблизилась к ней и полушепотом доложила:

– Сказывают, ходит по Петербургу некая блаженная, вся оборванная, в мужицкой одежде, отзывается на мужеское имя Андрей и, главное, мол, всем предсказывает судьбу.

– Какую судьбу? Ужели так и говорит, так и так, завтра ты умрешь или… – Великая княгиня запнулась —…станешь царем? Или фавор Шуваловых закончится, а Бестужев восторжествует?

Никитична покачала головой.

– Не знаю, матушка моя, не знаю об том, – сказала виноватым тоном Никитична, – слыхала, якобы предсказывала, что много русской крови прольется. Притчами какими-то говорит, а люди догадываются. Рассказывали один случай…

– Никитична, – перебила ее Екатерина, – потом уберешь постель. Сядь, успокойся и рассказывай.

Владиславова повиновалась. Усевшись напротив Екатерины Алексеевны, она вполголоса продолжила:

– Так вот, матушка Екатерина Алексеевна, якобы шли мать с дочерью незамужней, и она им навстречу. Сравнялась с ними и вдруг говорит: «Что вы здесь прохлаждаетесь! Идите на кладбище, там твоей дочки муж жену хоронит». И пошла дальше. Те опешили, пожали плечами, нечего не поняли, однако взяли извозчика и поехали на кладбище. А там токмо все разошлись с похорон. Молодой доктор остался у могилы жены, к их приезду от переживаний потерял сознание и упал. Они его привели в чувство, отвезли домой, ухаживали за ним некоторое время, а через год он женился на оной девице.

Екатерина переглянулась с Никитичной. Понятно было, что та была целиком под впечатлением от своей истории. Глаза ее округлились, и она, быстро несколько раз перекрестившись, поднялась. Екатерина последовала ее примеру.

– Вот как бывает, – проговорила удрученно Никитична, взбивая подушки.

– И что, веришь ты оной болтовне? – спросила Екатерина, помогая ей прибирать постель.

– Да и рада была бы не поверить, но весь город говорит, что блаженненькая Ксения ведает все на свете.

– Так Ксенией ее кличут али Андреем?

– Точно не ведаю. То ли Ксенией, то ли Андреем…

Екатерина подошла к зеркалу подправить прическу.

Камер-фрау проворно закончила с постелью и теперь разглядывала свою любимицу.

– Никитична, ты можешь толком рассказать кто она, откуда взялась… Старая, молодая?

Екатерина облокотилась на свое любимое высокое кресло, обитое красным с золотым рисунком штофом, и приготовилась слушать.

Никитична осторожно присела на такой же обивки пуфик у ночного стола. Паки расширила глаза и в недоумении развела руками.

– Да как тут скажешь, голубушка, не видела я ее вовсе, так бы с охотной радостью все о ней рассказала. Вот, сказывают, зело она сокрушалась по усопшему молодому мужу Андрею. Якобы весьма любили они друг друга. И порешила она стать Андреем вместо него. Оделась в его портки и все остальное, и стала бродить по городу, представляясь всем его именем.

Владиславова смотрела в лицо своей госпожи, но оно ничего не выражало. Екатерина смотрела перед собой и о чем-то раздумывала. Постучала гребешком по своим пальцам.

– Так-так-так, – произнесла она наконец. – Бедная, бедная Ксения. Чудеса, да и только. Ксения, Андрей… Видно, любила его. Крови море, сказывает. Правильно – война идет, колико солдат сгинуло. Хотелось бы мне ее увидеть ее, да разве пригласишь ее во дворец… – размышляла она вслух, обернувшись к Никитичне.

Та удивленно смотрела на нее, явно не одобряя эдакую затею.

– Что вы, матушка – голубушка, зачем? Она в тряпье, странная, непонятная. Понравится ли ее появление здесь государыне? Да и наследнику вдруг не по душе придется…

Екатерина наморщила лоб и молчала, вертя в руках костяную гребенку.

– И где ж ее искать? – продолжала отговаривать княгиню верная служанка.

– Да я так, подумала – хорошо б знать свою судьбу заранее…

– Да нешто сие возможно? – вскинула крутые брови Никитична.

– Понятно, что невозможно. А как бы хотелось!

Екатерина выпорхнула из кресла, возбужденно улыбаясь. Подошла к зеркалу, мельком глянула на себя и направилась к окну. За слегка примороженными стеклами валил густой снег, но по дороге скакали конногвардейцы, сновали кареты и санные повозки.

– Небось, холодно на улице, – заметила Никитична. – Никуда не едете нынче вечером?

– Еще не решила. Уж больно густой снег валит. Повременим.

Великая княгиня глазами завороженно наблюдала снегопад, в уме же размышляла о словах нового садовника, нынешней весной помогавшего ей заниматься садом. Он несколько раз ей говорил, будто он – провидец и предсказывает ей корону Российскую. Он-де здесь теперь потому в садовниках, понеже государыне Елизавете Петровне, глубоко религиозной православной христианке, не понравились его предсказания.

Никитична не могла видеть Великую княгиню грустной. Подойдя к окну, она сказала первое, что пришло в голову и что давно хотела поведать Екатерине:

– Вы тут стоите, печалитесь, а не знаете, что народ про вас песню сложил.

Екатерина сразу очнулась от своих дум.

– Народ? Песню? Шутить изволишь, Никитична?

– Вовсе нет. Токмо она печальственная.

Великая княгиня недоверчиво усмехнулась.

– Что ж, какова жизнь, такова и песня.

Никитична отругала себя за то, что так неосторожно завела сей разговор.

– Прости, матушка, глупую твою Никитичну: не к месту болтаю.

– Отчего же? Напротив, давай! Чаю, наизусть ее знаешь. Давай – ты же у нас еще ко всем своим талантам и певунья.

Отпираться и отнекиваться было бесполезно.

– Я тихонько, токмо для вас, матушка.

Опустив глаза, подперев подбородок рукой, чистым девичьим голосом она повела песню: