Текст книги "Век Екатерины Великой"

Автор книги: София Волгина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Надобно Фридриха как-то усмирить, – сказал князь Трубецкой. – Зело борзо он земли чужие отнимает. Так-то и нашей землицы ему захочется. Коли он к рукам приберет Австрийское королевство, то сила у него прибавится и в самом деле нешутошная.

– Союзники просят подмоги. Мы пошлем войска, – сказала императрица, – но спешить туда нам не надобно.

Пожевав губы и наморщив лоб, сделав важный вид, высказался и Петр Шувалов:

– Правильно! Как бы мы не болели за них, особливо за Польшу, наших солдат надобно пожалеть.

– Надобно показать Фридриху, что все сие нам не нравится, и мы ждем подписания мирного договора, – спокойно вмешался Бестужев.

– А как ты, Алексей Петрович, советуешь учинить сие? – спросила Елизавета Петровна, обратив все внимание на него.

Канцлер не замедлил с ответом:

– Ваше Величество, ваше высочайшее пожалование ордена Святого Апостола Андрея Первозванного молодому наследному принцу Саксонии и Польши Фридриху Христиану Людвигу, сыну Августа Третьего, станет прозрачным намеком на наши пожелания.

Елизавета мельком обернулась на Ивана и Петра Шуваловых. Успела перехватить их взгляды.

– Быть посему. Готовьте орден Святого Андрея Первозванного молодому Людвигу. А наши войска поведет генерал-фельдмаршал Степан Федорович Апраксин, – повелела Елизавета Петровна, повернувши к нему раскрасневшееся лицо. – Ты, старый вояка, сумеешь проучить прыткого Фрица.

Громадного роста генерал-фельдмаршал, покряхтывая, встал, затем преклонил перед императрицей колени – получить благословение.

Перекрестив его и подав руку для целования, Елизавета Петровна с потеплевшим взглядом сказала ему:

– Дай Бог тебе удачи, Степан Федорович, учинить расправу прусскому Фридриху!

– Счастлив служить Вашему Величеству и отечеству! – ответствовал граф Апраксин.

– Чаю, – обратилась государыня к остальным, – все вы поможете фельдмаршалу собрать рекрутов для войска.

Почетное назначение командовать армией Апраксину пришлось не по душе: воевать против Фридриха, кумира наследника, означало заиметь врага в лице последнего; а ведь не за горами его царствование.

Фельдмаршал Степан Апраксин засобирался со своей армией к западным границам государства. Со всей России набирали рекрутов. Пока же в его богатом и гостеприимном просторном деревянном доме часто собирался народ, и у них всегда шла игра, понеже хозяева любили сие дело. Друг Бестужева, он давно являлся другом и Екатерины Алексеевны. Нежно полюбив ее как дочь, много раз бывал он в ее маленьком тайном кружке. Готовясь отбыть с армией, он просил ее хоть иногда отписывать письмецо, что Екатерина обещала всенепременно исполнить. Однажды Степан Федорович пригласил кружок Великой княгини собраться у него, и для того выбрал три комнаты на первом этаже. У него как всегда, много гостей, но Великокняжеская чета пряталась от всех, понеже ни Екатерина, ни Петр не смели выходить без позволения императрицы, к фельдмаршалу они отправились тайно. В доме одновременно собралось три или четыре кружка, и фельдмаршал ходил от одного к другому; токмо лишь кружок Великой княгини знал все, что происходило, между тем, как другие даже не представляли, что в доме находился наследник с супругой.

Все обожали гостить у фельдмаршала: стол его всегда был богат и разнообразен, подавали же на фаянсе и серебре. Говорили, что он на собственные деньги заказал себе огромный серебряный сервиз в несколько пудов. Наряжаться граф Степан Федорович тоже любил. Числом дорогих костюмов он побил бы любого франта, перещеголяв в сем даже фаворита государыни, Ивана Ивановича Шувалова.

В один из четвергов, к концу масленой, когда в Малом дворе был бал, граф Апраксин, разодетый в пух и прах, явился туда, по приглашению Великого князя, вместе со своей женой и дочерью Еленой Куракиной, полюбовницей всесильного сенатора Петра Ивановича Шувалова. Двор сразу повеселел. Молодые ловеласы кинулись ухаживать за веселой красавицей Еленой Степановной, а фельдмаршал постоянно приглашал танцевать Великую княгиню, которая не уставала смеяться от его шуток и смешных замечаний по разным поводам.

– Степан Федорович, я устала смеяться, дайте мне немного отдохнуть, – взмолилась Екатерина и уселась между невесткой Льва Нарышкина и ее сестрой Сенявиной, с коими последние месяцы проводила много времени.

– Хорошо, – согласился граф, – пойду, повеселю собственных красавиц, жену и дочь.

Поцеловав руку Великой княгини, он направился к ним. Они стояли в кругу молодых мужчин и о чем-то бойко рассуждали. Токмо туда подошел граф, послышался взрыв хохота, и затем он повторялся с завидным постоянством.

– Как сия Куракина все-таки красива, – завистливо проговорила русоволосая невестка Нарышкина.

– Да ну ее, – махнула пренебрежительно Сенявина, – зато она чья-то полюбовница. Чего хорошего? Лучше обратите внимание, – показала она глазами, – как грациозно танцует менуэт Марина Осиповна Закревская, фрейлина императрицы. Ах, хороша!

Все устремили свои глаза на хорошенькую фрейлину.

– Как хорошо на ней сидит платье, не правда ли? – обратилась к приятельницам Екатерина.

– Говорят, граф Горн в нее сильно влюблен.

– Он всегда влюблен в трех женщин сразу, – заметила с насмешкой Сенявина. – То он ухаживал за графиней Марией Романовной Воронцовой, то за Анной Алексеевной Хитрово, тоже фрейлиной Ея Императорского Величества, теперь вот за Закревской.

Приятельницы нашли, что Марина Осиповна танцует отменно и довольно мила собой. Она шла в паре со Львом Нарышкиным.

– Маменька собралась женить его на Анне Хитрово, – сообщила его сестра. – А влюблен он в Марию Воронцову.

– В старшую сестру фаворит-султанши Петра Федоровича? – удивленно переспросила Екатерина Алексеевна.

Великая княгиня до того не терпела всех Воронцовых, что решила – не бывать браку ненавистной Марии с прекрасным Левушкой. Поговорив с приятельницами, они решили учинить все, дабы он женился на племяннице Разумовских, миловидной и грациозной Марине Закревской. Дядя ее, граф Кирилл Разумовский, окромя того, был весьма любим оными двумя дамами и всегда бывал у них в доме.

К концу бала план был продуман окончательно.

Последними уходило семейство Апраксиных. Жена и дочь, распрощавшись, пошли к карете, а фельдмаршал задержался.

– Видимся сей год в последний раз, – говорил он с сожалением, – иду на войну с пруссаками. Ежели что, Петр Федорович и вы, Екатерина Алексеевна, не поминайте меня лихом.

– Да что вы, Степан Федорович, ей-Богу, каким лихом? Ждем вас с победой, – укорила его Великая княгиня.

– Не забывайте писать старику о вашем житье-бытье, – с грустью в голосе сказал граф в дверях и махнул на прощанье рукой.

На следующий же день семья Разумовских отправилась к матери Льва, и там все сложилось так удачно, что они сумели убедить ее согласиться оженить сына на Марине Закревской, хотя та собиралась сватать девицу Хитрово. Левушка Нарышкин вынужденно согласился на оное: хотя и любил он другую девицу, но та уже была помолвлена с графом Бутурлиным. Получив согласие матери Льва, фельдмаршал, наконец, поговорил с племянницей, и Марина, после недолгого раздумья, согласилась, полагая, что оная партия для нее весьма хороша. На другой день, в воскресенье, оба графа Разумовских просили у императрицы позволения на сей брак, кое она тотчас и дала. Грядущий брак Льва Нарышкина сдружил Екатерину еще крепче с графами Разумовскими, всегда желавшими ей добра. Самое же главное, Великая княгиня лишний раз преподнесла семейству Шуваловых знак своего особливого внимания.

* * *

Война, начавшись в 1754 году в колониальных владениях Англии и Франции в Канаде, перешла в Европу лишь через два года, когда в конце мая прусский король Фридрих II вторгся в Саксонию с армией в девяносто пять тысяч человек. Победоносный Фридрих разбил в двух сражениях саксонские и союзные им австрийские войска, заняв Силезию и часть Богемии. Россия не могла оставаться в стороне. К оному ее обязывали как союзные договоры с Францией и Австрией, так и реальная угроза ее владениям в Ливонии, Лифляндии, Лапландии и Эстландии.

В 1756 году армия Степана Апраксина была готова идти на помощь Австрии и Польше. В Риге находилась значительная часть артиллерии и другого оружия, из Москвы же везли 30 полевых гаубиц. Зимой следующего года Россия наконец вступила в войну. В мае семидесятитысячная русская армия под командованием фельдмаршала Апраксина двинулась к реке Неман, по коей проходила граница с Пруссией. Несмотря на промедление войск, Мемель взяли практически без боя. Лишь в конце лета была одержана первая действительно крупная победа: при деревне Гросс-Егерсдорф русские части разгромили корпус фельдмаршала Левальда. Россия праздновала успех. По указу императрицы колокольни московских церквей звонили в честь сего победного события несколько дней.

Шла война, но образ жизни в Большом и Малом дворах оставался тем же, что и прежде: те же концерты, те же балы, те же кружки, та же бесконечная борьба партий. Великая княгиня заметила вскоре после их возвращения в Санкт-Петербург, что Брокдорф, новоявленный любимец Великого князя, при помощи интриг все более входит к нему в доверие. Скопление большого количества голштинских офицеров, коих Его Императорское Высочество расквартировал на зиму в Петербурге, немало способствовало сему. Число же офицеров, постоянно находившихся вместе с Великим князем и около него, достигало, по меньшей мере, двух десятков, не считая голштинских солдат, которые несли в его покоях службу рассыльных и камер-лакеев. Все они, вестимо, служили шпионами Брокдорфу. Екатерина, заметив, насколько Петр Федорович подвержен их влиянию, выжидала момента, дабы серьезно поговорить с Великим князем и искренне высказать ему свое мнение о том, что его окружает, и об интригах, которые беззастенчиво вели голштинцы.

Однажды Великий князь обратился к ней за помощью.

– Екатерина Алексеевна, – сказал он с самым серьезным лицом, – есть необходимость послать тайный приказ в Голштинию. Надобно арестовать одно из важных должностных лиц в стране.

Сделав таковое заявление, Великий князь замялся, не зная, как повести разговор дальше.

– И кто же он такой?

– Некий Элендсгейм. Сей человек, мещанин по происхождению, благодаря своим способностям и познаниям достиг высокого поста.

Петр уселся в кресло напротив жены, закинув ногу на ногу.

Заинтересовавшись, Екатерина продолжила расспросы:

– Каковые же имеются жалобы на оного Элендсгейма, и что же такого он учинил, за что решено посадить его в крепость?

Великий князь, покачивая ногой, дал на сей вопрос совершенно простой ответ:

– Люди сказывают о его лихоимстве.

Екатерина Алексеевна поинтересовалась, кто его обвинители. На сие у Петра Федоровича паки нашелся простой ответ:

– Обвинителей нет, ибо все там его боятся и уважают. По сей причине надобен мой приказ об аресте.

Глянув на него в недоумении, Екатерина заметила:

– Но коли так приниматься за дело, то не останется более невинных на свете. Один завистник распустит в обществе угодный ему неясный слух, по коему арестуют кого вздумается, говоря: обвинители и преступления найдутся после. Поступать так, Петр Федорович, неможно!

Великий князь перестал раскачивать ногой, уставившись в лицо жены с немым вопросом: «Что же делать?».

Екатерина, хотя и догадывалась, откуда ветер дует, поинтересовалась:

– Позвольте спросить, кто же дает вам такие плохие советы?

Великий князь, немного растерявшись от неожиданности вопроса, сказал:

– Ну, вы тоже… всегда хотите быть умнее других.

Екатерина укоризненно посмотрела на мужа.

– Я говорю не для умничанья, а понеже ненавижу несправедливость.

Услышав сие, Петр Федорович взволновался: подскочив с места, походил по комнате и вышел в непонятном настроении.

Некоторое время спустя он вернулся.

– Пойдемте ко мне, – позвал он, – Брокдорф скажет вам о деле Элендсгейма, и вы убедитесь, что оный чиновник стоит ареста.

– Что ж, коли вам сие угодно, я выслушаю его доводы, – согласилась Екатерина Алексеевна.

В комнате Великого князя перед Екатериной предстал знакомый ей высокий, тощий человек с длинной шеей и плосковатой головой.

– Говорите с Великой княгиней, – приказал ему Петр Федорович.

Брокдорф растерянно захлопал рыжими ресницами маленьких, глубоко посаженных глаз и, смущенно поклонившись, сказал:

– Раз Ваше Императорское Высочество мне приказывает, я буду говорить с Великой княгиней. – Тут он опустил уголки рта, и, сделав глубокомысленную паузу, заявил: – Сие дело требует, дабы его вели с большой тайной и осторожностью… Все герцогство полнится слухом о лихоимстве и вымогательстве Элендсгейма. Правда, нет обвинителей, понеже его боятся, но когда его арестуют, можно будет иметь их колико угодно.

– Хорошо. Расскажите же подробнее об его лихоимстве и вымогательстве.

Фаворит Петра молчал, не зная, что сказать. Он казался вконец растерявшимся.

– Крал ли он деньги из казны? – настоятельно вопрошала Екатерина, теряя терпение.

Тощий Брокдорф, склонив длинную шею, ответил, отнюдь не смущаясь:

– Нет, он работает во главе департамента юстиции, и в его руках нет денег Великого князя. Но, сказывают, берет деньги от ответчиков и истцов.

– Есть тому доказательства?

– К сожалению, нет.

После каждой своей фразы Брокдорф опускал углы рта к подбородку, придавая лицу жалобный и недовольный вид.

«Мерзкий тип», – злилась Великая княгиня, но вид сохраняла беспристрастный.

Брокдорф пытался показать себя человеком, глубоко знающим положение дел. Он использовал все свое красноречие, дабы доказать виновность чиновника, но цели своей так и не достиг. Екатерина держалась мнения, что он пытается сподвигнуть Великого князя на неправедное решение, тем паче, что не имелось в наличии официальной жалобы и обвинения. Несмотря на ясные доводы Екатерины Алексеевны, Брокдорф упрямо стоял на своем. Он убеждал Петра Федоровича, что женщины своим ограниченным умом не в силах ничего понять, у них одно умение – все портить, одно желание – властвовать. Вестимо, Петру приятнее было прислушаться к своему новому фавориту. Великая княгиня, узнав, что он все-таки подписал указ на арест злосчастного чиновника, решила оного дела не оставлять. Она велела передать министру по делам Голштинии, Пехлину и его секретарю Цейцу, что ничтожество, подобное Брокдорфу, следует удалить от Великого князя, и что она предпримет для оного все усилия. Помимо сего, она решила рассказать обо всем графу Александру Шувалову. Тем паче, что вскоре вскрылось еще одно постыдное дело, коим сей Брокдорф заправлял. Он научил Великого князя за деньги продавать голштинские ордена и титулы. Все сии вопиющие поступки, свершаемые под руководством нового фаворита, Екатерина описала управляющему Тайной канцелярии, графу Александру Шувалову. Граф, помаргивая своим глазом и подергивая щекой, слушал ее весьма внимательно – но не из тех он был людей, которые действуют, не посоветовавшись со своим братьями. Великой княгине пришлось весьма долго ждать, прежде чем ей сообщили, что, возможно, императрица захочет с ней говорить.

Екатерина как-то раз поинтересовалась у Великого князя о деле чиновника, но Петра мало волновало, что в тюрьме томился невинный человек. Не волновали его даже голштинские дела. Однажды утром он вбежал в ее комнату, а следом за ним влетел его секретарь Цейц с бумагами в руке. В поисках сочувствия Великий князь пожаловался Екатерине:

– Намедни я много выпил, и нынче голова болит нестерпимо, а Цейц даже в вашей комнате преследует меня со списком дел, которые он хочет нынче закончить.

Цейц, поклонившись Великой княгине, возразил:

– Ваше Высочество, Екатерина Алексеевна, все, что я держу тут, требует простого «да» или «нет», и дел-то всего на четверть часа.

Екатерина, заметив несчастное выражение глаз секретаря, сказала:

– Ну, что ж, читайте. Посмотрим, быть может, справитесь скорее, нежели полагаете.

Цейц принялся читать, и, по мере того как он читал, Великая княгиня говорила: «да» или «нет». Довольный быстро проделанной работой, Цейц сказал Великому князю:

– Вот, Ваше Высочество, ежели бы вы согласились два раза в неделю так делать, то ваши дела не стояли бы. Они пустяковые, но надобно давать им ход. Сами изволите видеть: Ея Высочество покончила с сим за несколько минут.

С того дня Его Императорское Высочество посылал Цейца к своей жене каждый раз, как тому нужно было решить какие-то вопросы. Великая княгиня, видя, что муж ее никак не хочет заниматься делами родного герцогства, предложила ему выдать ей подписанный указ о том, что она решать может и чего не может без его указаний – что он и сделал. Токмо министр Пехлин, Цейц, Великий князь и она сама знали об оном распоряжении. Великий князь подписывал то, что постановляла Великая княгиня Екатерина Алексеевна. Дело Элендсгейма, однако, оставалось в руках Брокдорфа. Он не спешил с его окончанием, ибо, понятное дело, весь смысл затеи с арестом был в том, что он хотел показать свое влияние на Великого князя.

Совершенно неожиданно умер Пехлин, министр Великого князя по голштинским делам. Великий канцлер граф Бестужев, зная о его болезни и предвидя его смерть, посоветовал Екатерине Алексеевне просить у Великого князя выписать на его место некоего Штамбке. Великий князь дал ему подписанный приказ работать вместе Великой княгиней. Благодаря оному распоряжению княгиня Екатерина могла свободно сноситься с канцлером, который Штамбке доверял.

Тем временем военное наступление русской армии продолжалось. Прусский фельдмаршал Левальд был разбит, и открылась возможность идти на расположенную недалеко столицу Восточной Пруссии – Кенигсберг. Однако фельдмаршал Апраксин, напротив, отдал приказ возвращаться в Прибалтику, объясняя свои действия недостатком продовольствия, большими потерями и болезнями в войсках. Сей маневр породил в армии и в Петербурге слухи о его измене.

– Не знаю, что и думать по поводу его отступлений, – говорил Екатерине Бестужев, напряженно всматриваясь в переплетенные пальцы рук. Он то их сжимал, то разжимал и долго рассматривал свои ногти. – Я вижу, он более заботится о своих удобствах. На что ему нужны были несколько приватных обозов с кухней, постелью, посудой, прислугой? Таков разве должон быть генерал армии?

– Может быть, не поздно еще что-то предпринять?

Екатерина сидела в глубоком кресле кабинета канцлера и наблюдала за обеспокоенным Бестужевым.

– А что тут сделаешь? Императрица в гневе! – вспыхнул канцлер. Вскочив с кресла, он зашагал по кабинету, размахивая руками. – Мне трудно понять ход мыслей Степана Федоровича! Мне кажется, он обезумел! Намедни беседовал с его дочерью, княгиней Куракиной. Елена Степановна сказала, что, возможно, он опирался на ее письма, где она говорила ему о постоянных тяжелых конвульсиях императрицы. Мол, Степан Федорович решил, что императрица при смерти, и буде она отойдет в мир иной, то его военные успехи заработают против него – на его голову падет ненависть Петра.

– Алексей Петрович, вы через Штамбке просили меня написать ему дружеское письмо и усовестить его предпринять достойное наступление. Мы, конечно, с ним в весьма хороших отношениях, но в свете последних событий я не могу предсказать, как он себя поведет. Не думаю, что мое послание хоть как-то сможет на него повлиять.

Екатерина подала письмо в руки Бестужева. Канцлер вяло принял его и сел за стол.

– И я не знаю, Ваше Высочество, как и кто на него может подействовать. Я послал ему не одно письмо. Но все напрасно! Может, ваше все-таки подтолкнет его к правильным решениям. Хотя теперь, пожалуй, уже поздно. Императрица рвет и мечет, она совершенно не слушает увещевания Петра Шувалова, который по просьбе своей любимицы Куракиной делает все возможное, дабы как-то обелить фельдмаршала. Иван и Александр Шуваловы, Бутурлин и Воронцов требуют всенепременного и скорого расследования.

Видя побледневшее лицо Великой княгини, канцлер сказал виновато:

– Простите, Ваше Высочество, что я вас побеспокоил в вашем положении. Вам надобно себя особенно беречь теперь.

Лицо Великого канцлера было чернее тучи, и Великая княгиня поспешила распрощаться с ним, дабы не мешать ему заниматься нагрянувшими неотложными делами.

Как раз в тот период времени здоровье императрицы Елизаветы Петровны сильно пошатнулось за сравнительно небольшой срок. Лицо ее стало землистого цвета, глаза заметно потускнели, совсем исчезла ее обычная веселость. В Перове после литургии в церкви с императрицей случился новый приступ колик. Она велела перевезти себя в Москву, и двор поехал шагом во дворец, находившийся всего в четырех верстах оттуда. Сей приступ, к счастью, не получил никаких последствий, и вскоре императрица отправилась на богомолье в Троицкий монастырь.

Спустя некоторое время весь Санкт-Петербург узнал, что фельдмаршал Степан Апраксин не воспользовался своими успехами взятия Мемеля и выигранного под Гросс-Егерсдорфом сражения, понеже не пошел далее в наступление, а, напротив, отступал. Отступление сие своей спешкой больше напоминало бегство – побросав свои экипажи, он жег их и заклепывал пушки. Его действий никто не понимал. Даже его друзья не ведали, на что пенять: в поисках оправданий для фельдмаршала, они изыскивали скрытые его намерения на пользу отечества. Великий канцлер растерялся окончательно. Через несколько дней, через Штамбке, Екатерина узнала, что фельдмаршал Апраксин арестован и находится в Нарве под следствием. Место его занял обрусевший англичанин, генерал-аншеф граф Вилим Вилимович Фермор, успешно командовавший русскими частями в войнах со Швецией и Турцией. Он повернул армию на Пруссию. Кенигсберг он заполучил сразу же – горожане сами вынесли ему ключ. Впрочем, сие оказалось маневром прусского короля: русские, обрадовавшись долгожданному успеху, отправились на зимние квартиры. Фридрих же не растерялся, и к новому году занял крепости Пиллау, Тильзит, Мариенвердер, Диршау и Торн.

Пристрастное следствие обнаружило некие письма, по коим открылась связь Малого двора и находившегося в Нарве генерал-фельдмаршала Апраксина. Фельдмаршал отрицал враждебный умысел в своем отступлении за Неман и утверждал, что «молодому двору никаких обещаний не делал и от него никаких замечаний в пользу прусского короля не получал». Его обвинили в государственной измене, и всех, заподозренных в преступной с ним связи, арестовали и отвезли на допросы в Тайную канцелярию.

* * *

Беременность пуще прежнего сблизила Екатерину с графом Понятовским, который постоянно говорил ей о своих нежных чувствах так, что казалось, будто он и дня без нее прожить не может. В то лето Понятовский жил в Петергофе, а Екатерина неподалеку от него – в Ораниенбауме. Однажды, в конце июня, Понятовский, два дня не видев Великой княгини, переодевшись для конспирации в портного, поехал к ней. Когда карета проезжала мимо опушки леса, Понятовский заметил там пьяного Петра с неизменной Елизаветой Воронцовой и всей его свитой. Карету остановили, спросили кучера, кого везет. Тот ответствовал, что везет портного. Елизавета Воронцова узнала Понятовского, но не выдала его. Коль скоро карета уехала, Воронцова, насмехаясь, прозрачно намекнула Великому князю, кто же на самом деле там сидел. Петр поначалу ничего не понял. Тогда Елизавета Романовна сказала прямо:

– Ты, небось, страдаешь от того, что мучаешь свою праведную жену, а она рога наставляет тебе – будь здоров!

– О чем ты, Романовна? – помотал головой Петр Федорович.

– Как о чем? Ты, хоть и пьян, но неужто не заметил, куда едет карета с портным? Я, между прочим, своими глазами внутри увидела вовсе не портного, а твоего друга Станислава Понятовского.

Петр пьяно повел глазами.

– Понятовский? – до него не сразу дошла суть разговора. Поняв же, в чем дело, он, выругавшись, подскочил с пня.

– Вот-вот! Ехал он не иначе, чем в Ораниенбаум, к твоей женушке. Зачем он может туда ехать в вечернее время?

– Не может быть! – не хотел верить Петр. – Там был портной!

– Ну, родной мой, хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Не такая уж она смелая, под моим носом изменять мне, – бормотал пьяный Великий князь.

– Может, она мстит. Ведь и ты ей изменяешь.

– Лизанька, ну ты сама знаешь, кто я – и кто она. К тому же я давно подозреваю ее… И сына родила не от меня. Не мой сын, – капризным пьяным голосом стал жалиться Петр.

– Уж сынок зело на тебя похож, – такожде пьяно возразила фаворитка.

– Не хочу я от нее сына, вот ты бы, душечка, родила мне, – Петр притянул Романовну, поцеловал мокрым от вина ртом.

Елизавета охотно прильнула к нему всем своим дородным телом.

– Ты, Петенька, все-таки послал бы солдат выловить поляка в ее спальне, и, прошу тебя, не пей более…

Петру не хотелось верить в открытую измену жены, тем паче под самым его носом. Но, поддавшись на уговоры Воронцовой, через несколько часов он послал трех кавалеристов к павильону, где жила Екатерина Алексеевна. Понятовкого схватили как раз на выходе, когда он уже возвращался. Его притащили в покои Великого князя, где тот обвинил его в связи с Екатериной Алексеевной. Граф Понятовский все отрицал. Петр велел задержать его и отправить к Великому инквизитору, Александру Шувалову. Но и перед ним граф не растерялся, намекнув, что для чести русского двора дело сие надобно замять. Шувалов, согласившись, отвез польского посланника домой в Петергоф. На следующее утро граф Шувалов самолично, с заметным подобострастием, подробно поведал Великой княгине о случившемся. Поблагодарив его за новость и отказавшись от обвинений, Екатерина, недолго думая, пошла к мужу.

Он сидел перед зеркалом, поправляя пышный парик.

– С чем пожаловали? – спросил Петр, бросив на нее гневный взгляд. Лицо его после вчерашних возлияний было помятым, нездорового цвета.

– Пришла сказать вам правду.

Наследник криво ухмыльнулся.

– Правда от лживой жены? Ужели сие возможно?

– Правда в том, что граф Понятовский – мой любовник.

Петр, бросив заниматься париком (он у него тут же некрасиво съехал набок), схватился за поручни кресла, пытаясь подняться. Ухмылка так и застыла на губах Великого князя. Брови поползли вверх, увеличивая округлившиеся глаза. Не дав ему сказать и слова, Екатерина Алексеевна продолжила:

– Бог видит, вы сами делали все возможное, дабы обидеть меня как жену. У вас всегда были любовницы, а я ждала, когда вы образумитесь. Но дождаться я так и не могу уже более десяти лет. Что ж, разве я не человек, разве я не хочу любить и быть любимой? Али я уродина какая? Али на меня не смотрят кавалеры?

С каждым ее словом Петр все ниже склонял спину, будто пригвожденный.

– Понятовский появился в моей спальне после того, как вы приблизили к себе свою фаворит-султаншу Воронцову, – говорила Екатерина, все более распаляясь, – об чем знает весь Петербург. Отчего бы нет? Вам наплевать, как при том чувствует себя ваша законная жена. Теперь, вообразите, настала и моя очередь. Ведь не станете же вы трубить о польском посланнике на весь город? Ведь буде кто-нибудь узнает о произошедшем казусе, то наследник русского престола прослывет рогоносцем по всей Европе. Не так ли, Ваше Императорское Высочество?

Екатерина перевела дыхание и, хотя сердце колотилось, нарочито спокойно продолжила:

– Раз волей небес мы муж и жена, но совершенно безразличны друг другу, то нам стоит заключить договор. Предлагаю не разглашать наши побочные связи. Я, со своей стороны, обещаю переменить свое отношение к вашей Романовне на более любезное. Окромя того, согласна давать ей из своих средств ежегодную пенсию. Вы, я ведаю, расходуете на нее чрезмерно много, и денег вам постоянно не хватает. Вот мое предложение. Как вы на оное смотрите?

Екатерина Алексеевна стояла перед Великим князем с гордо поднятой головой.

Пораженный ее смелостью, Петр Федорович уже давно не сидел, а нервно шагал из угла в угол, с удивлением и даже некоторой оторопью поглядывая на свою разошедшуюся супругу. На ее вопрос токмо и сказал в замешательстве:

– Вот так анекдотец!

Пристально и недоверчиво посмотрев на свою супругу, он расхохотался:

– А что! Меня сие вполне устраивает, Madame de la Ressourse!

Петр Федорович согласился молчать и пошел на все ее условия. А что ему оставалось учинить? Убить ее?

Вернувшись в свои покои, тут же, через своего камердинера Василия Шкурина, Екатерина передала записку Станиславу-Августу с сообщением о происшедшем разговоре. В ней Великая княгиня советовала своему фавориту собрать все свое актерское мастерство и повиниться перед Великим князем. Как раз в самом конце июня в Петергофе устроили бал в честь именин наследника и Петра Великого. Понятовский, сговорившись там с Елизаветой Воронцовой, пришел в «Монплезир», где были апартаменты Великого князя и его жены, и во всем сознался. Каково же было его удивление, когда в ответ он услышал лишь смех:

– Ну, не большой ли ты дурак, что не открылся мне вовремя! Коли бы ты повинился, не произошла бы вся сия распря!

Понятовский согласно кивнул головой, подумав про себя, что после именин князь не в себе – скорее всего, как всегда, перебрал крепкого вина. Видно, так оно и было, понеже тут же Петр Федорович пошел в спальню своей жены, вытащил ее из кровати, – шел второй час ночи, – и привел ее в одной рубашке к Понятовскому и Воронцовой.

Собственноручно всех ласково усадив, он потребовал, перемежая каждое свое слово смешками:

– Ну, рыцарь, расскажи нам всем еще раз, как ты попался в руки нашему Тайному государственному деятелю, Александру Шувалову.

Понятовский, находившийся, как и Екатерина, в большом напряжении, смутился и, вынужденно смеясь, рассказал и как допытывался признания инквизитор, и как он не хотел признаваться, с кем на самом деле провел время, и как в конце концов признался.

– Что ж, – сказал Петр, – раз так случилось, что поделаешь… А все Романовна! Она заставила меня преследовать вас. А зачем?

– Вот и хорошо, что все так закончилось! – захлопала в ладоши Воронцова и звучно поцеловала Петра.

Вчетвером они стали болтать, смеяться, играть друг с другом. Разошлись токмо к утру.

С тех пор Понятовский приезжал вечером и поднимался по потайной лестнице в комнату Великой княгини, где уже находились Петр Федорович с Елизаветой Романовной. Они ужинали вместе, после чего Великий князь, уводя свою фаворитку, Елизавету Романовну, говорил им:

– Итак, дети мои, думаю, я вам более не нужен.

Дверь за ними закрывалась, и каждый раз Екатерина, и Станислав несколько минут приходили в себя, говоря что-то наподобие:

– Ну не сумасшедший ли он?

– Не странный ли сон снится нам?

Великая княгиня сама не могла понять, как она решилась на такое откровенное признание связи с Понятовским. Пожалуй, сыграли свою роль отчаяние, отвратительное обхождение мужа да открытая демонстрация любовных отношений с Воронцовой. Много лет подряд, в бессонные ночи, она обдумывала положение своих дел с Петром, словно бы разговаривая с кем-то вторым в себе. Сия вторая Екатерина советовала первой, в пику Великому князю, тоже завести полюбовника. На возражение Екатерины, мол, ее могут навечно сослать за сие в монастырь, вторая Екатерина подсказала, что у Петра Федоровича характер некрепкий, трусоватый, пусть и гневливый, но отходчивый. Стало быть, правильно выстроенный разговор смутит его и заставит прийти к нужному ей решению. Так и случилось в отношении Понятовского, чему Екатерина несказанно обрадовалась. Она похвалила себя за умение продуманно действовать и побеждать. Таким образом, связь, могущая погубить ее, напротив, дала ей больше свободы во встречах со своим фаворитом.