Текст книги "Полужизни"

Автор книги: Софи Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– «Аббертон», – медленно повторила блондинка, записывая название на квитанцию. – Имя художника?

– Мэри Трелиз.

Надо же, служащий галереи не в курсе! Сол Хансард такие вопросы не задает. Как же она представляет интересы художников, если не знает, кто что написал? Безразличие даже скрыть не пытается! Выяснить бы, какой процент удерживает «Тик-так». По словам Эйдена, большинство галерей оставляет себе половину, даже те, где совершенно не пекутся об интересах художников.

– Мэри Трелиз? – встревоженно переспросила девушка.

Господи, что она сейчас скажет? Что я ошибаюсь и Мэри Трелиз погибла? Точнее, была убита много лет назад?

Девушка подошла к «Аббертону» и постучала по раме ручкой:

– Эта картина вам понравилась? – Судя по недоверию и раздражению в ее голосе, я создавала ей ненужные проблемы.

– Да. – Я достала кредитку, чтобы продемонстрировать серьезность намерений, и приготовилась к отповеди. Мол, «Аббертон» мне не достанется, потому что Мэри Трелиз велела продать картину любому, но только не мне. Хотя я ведь не представилась, моего имени девушка знать не может.

– Простите за недоразумение, но картина уже продана. – Блондинка растянула губы в натужной улыбке.

– Что? Это же... невозможно. На ярлыке нет красной метки! – возмутилась я и лишь тогда заметила, что цены на нем тоже нет, только название и имя художника. На остальных картинах, представленных галереей «Тик-так», имелись отпечатанные ярлыки с ценой, лишь на паре стояло «Не для продажи». Почему у «Аббертона» ярлык рукописный? Потому что его добавили к экспозиции в последнюю минуту?

– Объяснила же: это недоразумение. Картину купили еще вчера. – Сочувственная улыбка стоила девушке немалых трудов. – Я собиралась приклеить метку, да не успела. Я тут буквально с ног сбилась!

– А сами говорили, что к вашему стенду никто не подходил! Не верю, что картину уже купили. Почему вы не хотите продать ее мне?

Я должна забрать «Аббертон». Обязательно! Эйден увидит картину, и между нами все наладится, словно вчерашнее признание и сегодняшняя отчужденность привиделись в кошмарном сне.

Блондинка возвела глаза к небу, мол, вот идиотка попалась!

– По-вашему, я не хочу заработать? То, что продается, продам с удовольствием!

Замешательство и отчаяние придали смелости, и я повела себя так, как не решилась бы, если бы на карте стояло нечто менее важное.

– Покажите квитанцию или этот, как его, приходный ордер! Вы же сохранили желтый листок? – Я ткнула пальцем в приходник, который девушка начала заполнять на «Аббертон». И независимые художники, и галереи на выставке используют одинаковые трехслойные формуляры с белым, желтым и зеленым листками. Накануне Глория Стетбей заполнила формуляр на наших с Эйденом глазах и оставила желтый листок себе.

– Что за ерунда?! – Крашеная блондинка рассмеялась, но получилось очень неестественно.

Я решительно шагнула вперед, а девушка попятилась к «Аббертону», словно боясь, что я сорву картину со стены.

– Вы работаете с Мэри Трелиз, да? Раз ее картина выставлена на вашем стенде, значит, вы представляете ее интересы. – Как хорошо, что Сол разъяснил мне основные принципы деловых отношений в мире искусства. – Если эта картина продана, я бы хотела купить другую кисти Мэри. У вас есть ее работы на продажу?

– Точно не скажу. Вам лучше заглянуть в нашу галерею на Шарлотт-стрит...

– Сейчас там кто-нибудь есть? – не унималась я. Девушка врала, и я решила выбить из нее правду. – Может, позвоните и уточните? Скажите, есть покупатель на любую работу Мэри Трелиз, лишь бы картина была свежей, подписанной и датированной.

– В галерее сейчас нет никого, кто мог бы... Я вообще сомневаюсь... – забормотала блондинка и выразительно развела руки. – Если честно, я не уверена, что у нас есть другие работы этой художницы.

– Так вы представляете ее интересы или нет?

– Я не намерена обсуждать отношения галереи с художником...

– С художником, который не желает продавать свои работы! – перебила я. – Ведь так? Мэри Трелиз не продает свои работы никому.

Это была не догадка, а уверенность. Мэри частенько приносила Солу свои картины (надменно игнорируя меня), чтобы заказать к ним рамы, но в галерее их никогда не выставляла. Сол с удовольствием размещает картины своих клиентов, а мне однажды сказал, что это лучшая реклама и для него, и для художников, но, очевидно, не для Мэри Трелиз.

– Не знаю, о чем вы, – в очередной раз соврала девушка. – Знаю лишь, что продала одну картину Мэри – вот эту! – Она ткнула пальцем в «Аббертон». – И изменить я уже ничего не могу! С удовольствием продам вам любую другую картину. Выбирайте!

Я покачала головой.

– Если «Аббертон» продан, покупатель наверняка за ним вернется. Когда именно, он не уточнил? – Накануне Эйден объяснил: выставка-ярмарка отличается от экспозиции в галерее. Новоиспеченный владелец картины не обязан ждать конца мероприятия, чтобы ее забрать, сделать это можно в любой момент.

Не получив ответа, я продолжила атаку:

– Так покупатель сам заберет картину или он заплатил за доставку на дом? Не проверите, на желтом листке это наверняка отмечено?

– Нет, не проверю! Даже если бы я была в курсе... Послушайте, помочь мне вам больше нечем. Очень надеюсь, что охрану вызывать не придется!

Неужели эта девушка меня боится?

– Не волнуйтесь, я сейчас уйду. Только... не окажете мне услугу?

Блондинка с подозрением смотрела на меня, явно ожидая подвоха.

– Пожалуйста, не убирайте картину до моего возращения. Я уже передумала ее покупать, хочу лишь показать своему другу, а он... куда-то запропастился.

– Тот высокий парень в черном пиджаке?

– Да.

– Попробую, – смягчилась девушка. – Но если явится покупатель, тогда, простите, ничего сделать не смогу.

Не сказав более ни слова, я развернулась и двинулась прочь – и так потеряла много времени. Блондинка права: если «Аббертон» действительно продан, покупатель может явиться за ним в любую минуту. Я выбежала на улицу и замахала рукой: «Такси! Такси!» – но, оглядевшись, заметила, что поблизости нет ни одной машины, зато несколько человек стоят в ожидании. Один из них посмотрел на часы, тяжело вздохнул и зашагал по дороге.

Где же такси? Мне нужно скорее попасть в отель: там ждет Эйден. Он ведь наверняка вернулся туда, чтобы сдать номер, забрать наши вещи и картину Глории Стетбей. Показалось такси. Женщина в сером брючном костюме решительно шагнула к машине и, ни на секунду не прекращая разговор по сотовому, распахнула заднюю дверцу. Я бросилась наперерез, вытащила из кошелька двадцать фунтов и протянула ей, попросив уступить очередь мне. «Несчастный случай!» – выпалила я. Женщина с сомнением на меня взглянула, но взяла деньги и отступила на тротуар.

У «Драммонда» я попросила таксиста не уезжать: «Сейчас вернусь!» Не дождавшись лифта, я птицей взлетела по лестнице и вскоре уже стучала в дверь номера 436: «Эйден! Эйден!»

Дверь приоткрылась, зашелестели удаляющиеся шаги. Я распахнула дверь настежь: Эйден стоял посредине номера спиной ко мне. Да, теплым прием не назовешь, ладно хоть в номер впустил! Впрочем, я знала: стоит Эйдену меня выслушать, его настроение исправится.

– Мэри Трелиз! – выпалила я, и Эйден обернулся. – Как она выглядит?

– Не знаю, зависит от скорости разложения тела. Лучше патологоанатома спроси.

– Худощавая, волосы черные с обильной проседью, кожа плохая, по-старушечьи морщинистая, зато выговор великолепен. Под нижней губой светло-коричневое родимое пятно, формой напоминающее... двухсторонний гаечный ключ. А может, кость, по крайней мере, в мультфильмах их именно так рисуют.

С диким воплем Эйден бросился ко мне и схватил за руки. Я испуганно вскрикнула.

– Что ты несешь?! Откуда ты знаешь, как она выглядит?

– Я с ней встречалась! Эйден, пожалуйста, послушай! Ты не убивал Мэри Трелиз. Она жива. Она ведь художница, верно? Помнишь, я рассказывала о стычке в галерее Сола? Той жуткой особой и была Мэри! А картину, которую она тогда принесла, а мне захотелось купить, я видела сегодня на стенде галереи «Тик-так». Картина называется «Аббертон». На ней человек без лица...

Эйден выпустил меня и неуверенно, словно ведомый какой-то силой, отступил.

– Нет... – пробормотал он. В уголках его рта засохла белая пена. Лоб усеяли капельки пота. – Замолчи... Замолчи... Ты лжешь! Что ты задумала?

– Ты все напутал! – торжествующе воскликнула я. – Ты не убивал Мэри Трелиз – ни много лет назад, ни в другое время! Она жива. «Аббертон» датирован 2007 годом. Шесть месяцев назад, когда мы с ней схлестнулись, картина была без рамы, но сейчас рама есть. Эйден, она жива!

Уточнять, соответствует ли «убитая» Мэри моему описанию, не потребовалось: лицо Эйдена покрывала смертельная бледность.

– Я убил Мэри Трелиз, – проговорил он. – Но наверное, ты знала это с самого начала. Наверное, поэтому пришла ко мне в мастерскую просить работу, а карты раскрываешь только сейчас. – В глазах Эйдена полыхал гнев. – Кто ты на самом деле, Рут Зинта Басси? Что задумала? – Он медленно приблизился, а я, потрясенная его черной иронией, словно окаменела. – Решила разжечь во мне страсть, а потом уничтожить? Или с ума свести? Это все твое наказание или только первая его часть? Как поступишь теперь? Пойдешь в полицию?

– Не понимаю, о чем ты! – заплакала я. – Никакого плана у меня нет! Я тебя люблю и наказывать не собираюсь. Хочу лишь убедить, что ничего плохого ты не сделал. Поехали в Александра-палас, покажу ту картину, «Аббертон». На улице ждет такси.

– «Аббертон»... – бесцветным голосом повторил Эйден, глядя сквозь меня в пустоту. – Хочешь сказать, что на выставке «Врата в искусство» есть картина под названием «Аббертон», написанная Мэри Трелиз?

– Именно! Датированная 2007 годом. Поехали, Эйден! Представитель галереи заявила, что картина продана. По-моему, она врет, хотя всякое может быть, и если явится покупатель...

Эйден взял свой бумажник, дорожную сумку и вытолкнул меня в коридор. Картина Глории Стетбей, подаренная мне вместо помолвочного кольца, осталась у стены. Эйден захлопнул дверь номера, без единого слова ответив на вопрос, который я боялась задать. Он расторг нашу помолвку и с тех пор о ней не заговаривал.

Когда я спустилась к такси, Эйден сидел в салоне с таким видом, словно прождал меня несколько часов. Ссутулился, лицо мрачное...

– Садись! – велел он. В чем дело? Вернуться на выставку предложила я, а он ведет себя так, словно принуждает меня. – Александра-палас! – велел он водителю. – Постарайтесь быстрее!

– Эйден, поговори со мной! – взмолилась я. – Что произошло между тобой и Мэри Трелиз? Почему ты считаешь, что убил ее? Почему говоришь, что я намеренно свожу тебя с ума? Зачем мне это? – Я твердо верила: расскажу про «Аббертон», и кошмар закончится. Ничего подобного! Подавленная и разочарованная, я закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Слезы не помогут! – процедил Эйден.

– Пожалуйста, объясни, в чем дело!

– Зря я тебе доверился! О Мэри Трелиз вообще заговаривать не следовало.

– Но почему ты мне не доверяешь?! Я тебя люблю, и прошлые твои поступки никакого значения не имеют. Мне еще вчера надо было об этом сказать, но я растерялась. И я ни минуты не сомневалась в том, что ты никого не убивал!

– Говори тише!

– В ступор я впала не потому, что мои чувства к тебе изменились, а потому что я не поверила твоему рассказу! К тому же я сразу поняла: имя Мэри Трелиз мне знакомо, но я никак не могла вспомнить откуда. Наверное, видела его на счете или квитанции, когда у Сола работала... – От длинной тирады у меня сбилось дыхание.

Эйден нащупал мою ладонь и легонько сжал, но ко мне не повернулся. Он смотрел в окно и думал, размышлял о невидимых и недоступных мне вещах – о своем прошлом.

– Вы с Мэри... подрались? – чуть ли не шепотом спросила я и нарисовала в воображении сцену: Эйден отталкивает Мэри; она падает и ударяется обо что-то головой; в панике Эйден бросается прочь, уверенный, что совершил убийство...

– Тш-ш! – выдохнул Эйден.

Неужели он считает меня ребенком, которого можно успокоить, ничего не объяснив? Но выспрашивать подробности бесполезно, в этом не оставалось никаких сомнений.

Приехали! Я расплатилась с таксистом.

– Номер стенда помнишь? – спросил Эйден.

– Он напротив Джейн Филдер, а у нее номер... номер... – Мысли перепутались, в голове полная каша – разве тут вспомнишь?

– Сто семьдесят один, – подсказал он.

Вслед за Эйденом я пробиралась сквозь толпу посетителей, неспешно рассматривавших картины. Совсем как мы накануне! Прошел всего день, а мне казалось – целая вечность.

– Вот он! – воскликнула я, издалека увидев большую вывеску галереи «Тик-так», и взглянула на часы: почти три. Я ушла отсюда в половине второго... Горло судорожно сжалось, в ушах застучала кровь.

Крашеная блондинка исчезла. На ее месте сидела женщина постарше с прической музы прерафаэлитов – длинной косой, на затылке свернутой в узел. Белый льняной костюм и обтягивающий красный топ с глубоким вырезом выгодно подчеркивали красивый загар. Дополняли наряд коричневые сандалии с разноцветными бусинами.

– А ты совсем иначе описывала... – процедил Эйден и отвернулся, будто ему стало противно.

«Аббертон» постигла та же судьба, что и крашеную блондинку, – он исчез, а на его месте теперь висела картина точно такого же размера: обнаженная молодая уродина рядом с цыпленком. Растрепанные волосы, крепко сбитое, совершенно не женственное тело – ей только в регби играть! Но я же знала, что так получится, едва сели в такси, почувствовала не надежду, а панический страх. Я почти не сомневалась, что «Аббертон» исчезнет, но отчаянно себя переубеждала. Сколько раз читала: негатив мысленный порождает негатив реальный, и теперь винила только себя.

– Наверное, покупатель забрал, – пробормотала я. – Картина была здесь, клянусь... Прошу прощения, – обратилась я к женщине в льняном костюме, нарочито громко, чтобы услышал Эйден, стоявший у стенда напротив. – Я была здесь пару часов назад, разговаривала с вашей коллегой. Молодая женщина со светлыми волосами...

– Это Кьяра, – улыбнулась женщина. – К сожалению, она уже ушла. А я Йен Гарнер, хозяйка галереи «Тик-так». Могу чем-нибудь помочь?

– У вас была картина под названием «Аббертон», работа художницы Мэри Трелиз. Вот там висела, – я показала на портрет уродки с цыпленком.

– Нет, – покачала головой Йен Гарнер. – Вы ошибаетесь, такой картины у нас не было.

Я онемела. Вообще-то дурные предчувствия для меня норма, но подобного я не ждала. Почему эта стильная, изысканная, утонченная женщина лжет, да еще так откровенно? Она ведь понимает, что говорит неправду!

– Я была здесь в половине второго. Ваша девушка, Кьяра, сказала, что «Аббертон» продали еще вчера. Вероятно, картину забрал новый владелец.

– Не люблю указывать людям на ошибки, но, боюсь, вы что-то путаете. – Йен Гарнер вытащила листок из папки. – Вот перечень картин, которые выставляет наша галерея, – название и имя художника.

Конечно же, «Аббертон» в списке не значился, равно как и имя Мэри Трелиз.

– Но... «Аббертон» здесь был! – Я повернулась к Эйдену и по его напряженной позе догадалась, что он жадно ловит каждое слово, даром что другой стенд рассматривает.

– Простите, – покачала головой Йен Гарнер, – когда я сменила Кьяру, она заявила, что пока не продала ни одной картины. Иными словами, на стенде все, что вчера утром привезли из галереи. Ничего не изменилось. А вы...

Я не дослушала, потому что Эйден быстро зашагал прочь, и я, боясь снова его потерять, побежала следом.

– Подожди! Она лжет, небом клянусь! Давай вернемся, и я тебе докажу. Спросим у тех, кто арендует стенд напротив, они наверняка видели «Аббертон»...

– Замолчи! – Эйден схватил меня за руку и потащил в фойе. – Расскажешь мне все. Я серьезно, Рут, все до мельчайших подробностей!

– Я уже рассказала...

– Значит, еще раз! Что представляет собой «Аббертон»? Что тебе наплела та блондинка, как ее, Кьяра? Что произошло в галерее Хансарда между тобой и особой, которую ты считаешь Мэри Трелиз? О чем вы говорили?

– Дословно тот разговор уже не помню, с тех пор шесть месяцев прошло!

– Да плевать мне на месяцы! – заорал Эйден. На нас стали оборачиваться, и он понизил голос: – Я должен знать все. Выкладывай!

И я рассказала – описала фон из зеленых, бурых, серых и бордовых мазков, дорогу-веревку, контур человеческой фигуры, заполненный чем-то жестким, вроде кусков марли на клею. Местами марлю закрасили, и она походила на крошечные самоцветы. Эйден дышал тяжело, с присвистом, словно каждое мое слово причиняло физическую боль, но, когда я, не желая его терзать, останавливалась, требовал: «Дальше, дальше!»

От «Аббертона» к беседе с Кьярой – Эйдена интересовали каждый ее жест, каждое слово, каждый вздох. Под конец я максимально подробно описала происшествие в галерее Сола, только о красной краске умолчала.

Что к чему, я не понимала, однако в тот момент это значения не имело. Эйден тоже не понимал – об этом красноречиво свидетельствовал его хмурый вид, и чем дальше, тем сильнее он мрачнел. «Эйден даст знать, когда во всем разберется, – рассуждала я. – Зато теперь он мне верит». Я тешила себя мыслью, что Мэри Трелиз жива, и удивлялась «совпадению наоборот»: когда-то я считала, что не обрету спокойствие, пока ее не убьют, но то было от злости, на самом деле я так не думала.

По пути к Кингс-Кросс Эйден не проронил ни слова. О картине Глории Стетбей ни он, ни я не заговаривали. Надо же, стоит четыре тысячи фунтов, а стараниями горничной, вероятно, угодила в мусорный контейнер... Сейчас-то я понимаю, что должна была вернуться за ней, просто обязана, но в тот момент считала, что не имею права называть ее своей: Эйден же решил оставить свой подарок в номере.

Эйден заговорил минут через сорок после отправления поезда:

– Сейчас вернемся в Спиллинг, заглянем ко мне – я соберу кое-что из вещей – и сразу в Блантир-Лодж. Я переезжаю к тебе. Отныне глаз с тебя не спущу! – Он словно приговор огласил, суровое наказание, а не озвучил то, о чем я мечтала со дня нашей встречи.

– Хорошо.

Я испытующе заглянула ему в глаза. Он беспокоится за меня и хочет быть неподалеку, чтобы в случае чего защитить? Считает Мэри Трелиз опасной? Или решил следить за мной, потому что не доверяет? Вдруг теперь, удостоверившись, что не совершил убийство, Эйден об этом сожалел?

Ни на один из этих вопросов я ответить не могла.

– Буду счастлива, если ты ко мне переедешь.

Оказалось, Эйден огласил еще не весь приговор.

– Хочу получить обещанное доказательство! Если та картина впрямь существует, если ты ее не выдумала, разыщи ее. Разыщи и принеси мне.

8
4/03/2008

«Дело плохо, – понял Саймон, едва оказавшись в кабинете Пруста. – Куда хуже, чем просто плохо, а ведь я даже рот не раскрыл!» У стола Снеговика стоял незнакомый тип с картонной папкой в руках. Ни Пруст, ни его гость не произнесли ни слова и, видимо, ожидали чего-то от Саймона, а он не понимал, что от него требуется. «Подожду и я», – решил Саймон.

Либо Пруст изменил принципам, которые, по его собственному утверждению, верой и правдой служили ему уже пятьдесят с лишним лет (в чем Саймон искренне сомневался), либо незнакомый тип искупался в море лосьона после бритья. Надушенных мужчин Пруст не переваривал и вряд ли сделал исключение для хлыща, благоухающего водорослями и шипром.

«Ароматный» был в светло-коричневом костюме с белой рубашкой и зеленым галстуком из шелка. Саймон дал бы ему под сорок, с толку сбивали лишь глаза: усталые, как у лас-вегасского крупье, они совершенно не сочетались с излучающей здоровье кожей. Может, он из отдела кадров? Почему-то шеф его не представил.

– Где вы были вчера после обеда и вечером? – спросил Пруст Саймона.

«Он не в курсе, он не может быть в курсе!»

– Ездил в Ньюкасл по делу Беддоус.

– Еще раз спрашиваю: где вы были?

Казалось, «крупье» рассержен не меньше, чем Пруст. Саймон насторожился: у него по-настоящему серьезные проблемы? Вообще-то в кабинете Снеговика постоянно ожидаешь наихудшего – приказа об увольнении, например. Он вот-вот допустит величайший карьерный промах в жизни или уже его допустил?

– В Лондоне, сэр, Эйдена Сида преследовал. Пруст кивнул. «Сейчас траурную повязку из стола достанет», – подумал Саймон.

– Продолжайте!

– Сэр, вчера после обеда я и сержант Зэйлер беседовали с Эйденом Сидом и Рут Басси. В результате мы оба укрепились в опасениях...

– Оправдываться будете потом. Сейчас меня интересуют подробности вашего путешествия с момента, как сели в машину, и до возвращения в Спиллинг.

Саймон начал рассказывать, отчаянно сожалея, что не знает, кто этот «крупье». Когда упомянул Дом Друзей, Снеговик и «крупье» переглянулись. Узнав, что Саймон подслушивал у двери, «крупье» велел пересказать все как можно подробнее. Судя по выговору, типичный кокни! Саймон ждал, что Пруст возмутится: «Вопросы здесь задаю я!» – но, к его удивлению, инспектор промолчал.

Саймон выложил им все, что помнил: про «Олив Ойл», потного толстяка, Фрэнка Заппу, высшую силу и тленность ножей с вилками.

– Скольких присутствующих вы могли бы описать более-менее точно? – спросил «крупье». – Ну, с фотопортретом поработать?

– Двух ведущих – без проблем, – ответил Саймон. (Так его увольняют или нет?) – Там еще сидели три явных бродяги. Думаю, они ради бесплатной еды явились. Их я бы тоже смог описать, но за точность не ручаюсь.

– Вы ушли из Дома Друзей до того, как собрание закончилось? – спросил Пруст.

– Да.

– В котором часу это было?

– В районе восьми.

– Куда отправились потом?

– На Раскингтон-роуд, где оставил машину.

– Машина мистера Сида еще стояла там, у дома номер двадцать три?

– Да.

– Затем вы сразу поехали в Спиллинг?

– Нет, сэр, сперва подошел к дому номер двадцать три и поочередно заглянул в окна первого и подвального этажа.

– Что вы увидели?

– Немного. Пустые комнаты.

– В смысле – без людей? Или совершенно пустые?

– Ну, там была мебель и всякая всячина.

– Уверен, вы сумеете дать детективу-констеблю Даннингу подробное описание каждой из увиденных комнат, включая всякую всячину.

Детектив-констебль Даннинг? Из Лондона?

«Крупье» шагнул к столу, выложил из папки увеличенную цветную фотографию фасада дома номер двадцать три по Раскингтон-роуд и ткнул ручкой в выступающее окно справа:

– В это окно смотрели?

– Да.

– И что увидели?

– Обеденный стол со стеклянной крышкой и стулья, у стены буфет, – ответил Саймон, удивляясь, как тяжело вспоминать то, что видел накануне. Он ведь лишь мельком глянул в окно и ничего интересного не заметил – ни полок, заставленных книгами по квакерству, ни чего-то, напрямую связывающего дом с Сидом. – Ковер вроде бы видел и... большой цветок в кадке. Да, цветок точно был.

Даннинг и Пруст снова переглянулись.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался Даннинг.

– Нет, по-моему, нет.

– А про стены что скажете? На стенах что-то висело? Картины? Фотографии?

Саймон постарался воскресить комнату в памяти.

– Не знаю. Я ничего не заметил. Свет не горел, а от уличного фонаря немного толку. Но, думаю, если на стенах что и висело, я не увидел... – Саймон осекся. Нужно думать, для ошибок сейчас не время! – Хотя нет, там наверняка что-то было.

– Почему наверняка? – спросил Пруст.

– Говорю же, ничего странного я не заметил, а вот голые стены точно бы в памяти отложились. Обычно ведь люди что-то на стены вешают, правда? Скажем так: комната показалась мне самой заурядной, обжитой, нормальной...

– А у стен что-нибудь стояло? – допытывался Даннинг. – У одной или сразу у нескольких?

О чем речь, Саймон понятия не имел.

– Что, например? – уточнил он.

– Говорите, комната показалась вам обжитой?

– Да, именно.

– Другими словами, вам не показалось, что в нее только что заселились?

– А что на такое указывает?

– Ящики, картины, которые еще на стены не повесили. Крючки, молотки, гвозди... Картонные коробки с пометкой «гостиная»...

– Нет, ничего подобного.

Даннинг убрал фотографию в папку.

– Что случилось дальше? – поинтересовался Пруст.

Дурное предчувствие обострялось с каждым вопросом.

– Я купил кебаб в забегаловке, название которой не вспомню, точное местоположение – тоже. Она справа от пересечения Раскингтон-роуд и Масвелл-хилл-роуд. В общем, я купил кебаб, вернулся на Раскингтон-роуд и, дожидаясь Сида, съел прямо в машине.

– Иначе говоря, вы следили и за машиной мистера Сида, и за домом номер двадцать три по Раскингтон-роуд? – уточнил Пруст.

– Да, сэр.

– Мистер Сид вернулся?

– Да, сэр, примерно в половине десятого. Вместе с женщиной, шатенкой, которая выступала на собрании. Они прошли по дороге к дому номер двадцать три.

– Они разговаривали? – спросил Даннинг.

– Говорила женщина.

– Вы слышали, о чем шла речь?

– Нет.

– А по интонации не определите, в каком она была настроении?

– В хорошем, – уверенно ответил Саймон. – Щебетала как птичка. Они остановились у машины Сида, и тот вытащил какой-то предмет из багажника...

– Что именно? – вскинулся Даннинг.

– Я не разглядел, между нашими машинами стоял пикап. Сид занес предмет в дом номер двадцать три. Женщина открыла дверь и придержала. Потом в окне, про которое вы спрашивали, загорелся свет. Я подогнал машину вплотную, чтобы заглянуть в окно, но буквально через пару секунд пришлось отъехать: сзади сигналили. По обе стороны Раскингтон-роуд припаркованы машины, поэтому обгоны исключены. Я успел заметить, что женщина, по-прежнему разговаривая, задергивает шторы, а Сид стоит за ее спиной. – Саймон взглянул на Даннинга: – На этом я закончил наблюдение и поехал домой. То есть... к сержанту Зэйлер, – уточнил он, сообразив, что непреднамеренно солгал.

– Имя Лен Смит вам что-нибудь говорит? – спросил Даннинг.

– Нет, – ответил Саймон. Ну все, хватит с него! Этот ароматный «крупье» – тоже детектив, а коллеги должны обмениваться информацией, а не выкачивать ее. – В чем дело? После моего отъезда в том доме что-то случилось?

Даннинг достал вторую фотографию и сунул Саймону под нос:

– Когда-нибудь видели эту особу?

С фотографии смотрела ярко накрашенная женщина с короткими, зачесанными назад кудрями. Саймон ее узнал, хоть и подивился: «Олив Ойл» выглядела совсем иначе...

– Да, это соведущая квакерского квеста. Эта женщина вошла в дом номер двадцать три по Раскингтон-роуд вместе с Эйденом Сидом.

– Ее зовут Джемма Краудер. Вчера ночью она была убита, застрелена в столовой своего дома, – проговорил Даннинг, и Саймон подумал: «Таким тоном результаты футбольных матчей сообщают». – Около полуночи Стивен Элтон, ее сожитель, вернулся домой и обнаружил тело. Элтон тоже был на квакерском квесте, но после собрания остался наводить порядок.

– Это тот лысый толстяк? – уточнил Саймон.

– Нет. – Даннинг бросил фотографию «Олив Ойл» на стол Пруста и достал третью – молодого человека слегка за двадцать с высокими скулами и русыми волосами до плеч. Чуток косметики – и любая глэм-группа приняла бы его с распростертыми объятиями. – Видели его?

– Нет.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Значит, в половине десятого вы видели Джемму Краудер живой и здоровой? – не выпуская из рук фотографию Элтона, спросил Даннинг.

– Ее убил Сид! – выпалил Саймон и тут же сообразил, что Даннинг может счесть его склонным к скоропалительным выводам. – Вы его взяли?

– Детектив Уотерхаус, вы меня не слушаете! Из ваших же слов получается, что вы последний, кто видел Джемму живой...

– Хотите сказать, последний, не считая Эйдена Сида? – уточнил Саймон, но Даннинг и бровью не повел.

– Есть два свидетеля, которые видели вас у дома Краудер, и оба утверждают, что вы вели себя подозрительно: отсиживались в машине, следили за домом, в окна заглядывали. Они приняли вас за домушника, выбирающего подходящий момент для кражи, и записали номер вашей машины.

– Я уже объяснил, чем там занимался.

– Вы один утверждаете, что Эйден Сид был на квакерском квесте и в доме номер семь по Раскингтон-роуд. Я уже понял: солгать для вас – сущий пустяк. Вы же только что соврали шефу о том, чем вчера занимались! Кроме того, я наслышан о вашем буйном темпераменте и упрямстве. В уголовной полиции вы служите дольше моего, и сочинить байку для вас легче легкого.

Саймон много лет внушал себе: признак настоящей силы – сдержанность. Даннинг намеренно его злил, поэтому силу гнева следовало направить на самооборону, другими словами, на сдержанность. К счастью, он уже научился при необходимости превращаться в настоящую скалу и не считал, что, не растоптав наглеца и обидчика, проявляет слабость.

– Не понимаю, почему вы решили преследовать Сида до Лондона, вместо того чтобы облегчить жизнь себе и всем окружающим, занявшись делом Беддоус, – напирал Даннинг. – Пожалуйста, объясните: совершенно невиновный человек...

– Совершенно невиновный? В полночь Джемму Краудер нашли убитой, а в половине десятого я видел ее с Сидом...

– На квакерском квесте присутствовало тридцать семь человек, – напомнил Даннинг. – Они хором заявляют, что с мистером Эйденом Сидом не знакомы. Конечно, они могут лгать, но по их же словам, подкрепленным показаниями Стивена Элтона, Джемма ушла с собрания вместе с Леном Смитом, социальным работником из Майда-Вейл, с которым сдружилась за последнее время.

– Его внешность совпадает с внешностью Сида? – поинтересовался Саймон. – Социальный работник из Майда-Вейл? Полагаю, вам пока не удалось его найти?

– Мне сказали, что на протяжении нескольких недель Лен Смит регулярно посещал квакерские собрания...

– Никакого Лена Смита не существует! Это был Сид, он убийца! На моих глазах он вошел в дом с Джеммой Краудер. Если никто не видел, как он уезжает, когда Джемма была еще жива...

– Как вы уезжаете вскоре после половины десятого, тоже никто не видел, – парировал Даннинг и впервые с начала беседы улыбнулся.

– Иными словами, я в то время не уехал? Или они не смотрели? Пожалуйста, уточните! Опросите свидетелей, не видел ли кто у дома машину Сида. Покажите квакерам его фотографию – они наверняка опознают Лена Смита.

Даннинг взглянул на него так, как сам Саймон много раз смотрел на несговорчивых идиотов-подозреваемых.

– Вы ведь несерьезно! – запаниковал Саймон. – Я такой же, как вы, я охочусь на убийц!

Пруст сидел за столом, безмолвный и неподвижный, вылитая каменная статуя.

– Я представляю группу из двенадцати детективов, – сухо сообщил Даннинг. – У каждого из нас свое задание, своя часть расследования убийства Джеммы Краудер. Я вот прижал тебя, малыш. Значит, мы с тобой отправимся в Лондон и ты изложишь мне подробности истории, которую я только что услышал от инспектора Пруста. Ну, о вас с сержантом Зэйлер. Она ведь твоя невеста, да?

Саймона аж передернуло: этот ароматный «крупье» превратил их с Чарли из жениха с невестой в соучастников преступления. Да и вообще, что за тон? Ему послышалось или Даннинг впрямь «тыкал», да еще малышом назвал?