355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Симона Вилар » Замок на скале » Текст книги (страница 7)
Замок на скале
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 19:28

Текст книги "Замок на скале"


Автор книги: Симона Вилар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

4

Провалы в памяти бывают истинным благом. Генри ощутил это, когда очнулся в своем покое и увидел склоненное над ним лицо баронессы. Она была все в том же белом покрывале, облегавшем подбородок и щеки.

– Боже мой, вы пришли в себя! Как я рада!

Он попытался улыбнуться, но не смог. Лицо не повиновалось ему.

Герцог увидел вокруг себя Ральфа Баннастера, отца Мартина, барона Майсгрейва. Он глядел на них со слабым изумлением, а когда попытался заговорить, ему удалось лишь слабо застонать от нахлынувшей боли. Вопили истерзанные мышцы ноги от голени до бедра, тупо ломило руку, лицо жгло, словно адским огнем. И тут он осознал, что глядит на окружающих лишь одним глазом. Это так его напугало, что он все же разомкнул запекшиеся губы и спросил, что случилось с его лицом.

– Все не так страшно, ваша светлость, – мягко отвечала баронесса. – Зверь ободрал вам щеку, и это всего лишь повязка. Глаза не пострадали.

Он явственно вспомнил ржавый оскал, гнилой запах волчьей пасти и скрежет зубов по кости. Видимо, он все же не позволил волчице добраться до горла, и клыки зацепили щеку. Ему захотелось узнать, насколько он обезображен, но он счел за лучшее промолчать.

Баронесса поднесла к его губам чашу, и Генри стал пить. Сладковатое питье – он узнал его, это маковый отвар. Пусть. Сейчас ему было так плохо, что он согласен спать. Забыться, надолго погрузиться в небытие…

Когда герцог проснулся, Анна по-прежнему была рядом. В узкое окошко сочился белесый дневной свет. Она сидела на складном стуле у окна с вышиванием на коленях. Герцог не отводил взгляда, любуясь гибкой шеей, нежным профилем, точеным подбородком, неторопливыми движениями рук.

Сама женственность… Но он помнил это лицо и в ту минуту, когда баронесса стояла над мертвой волчицей, сжимая окровавленный кинжал: в раскосых глазах свирепый блеск, побелевшие, решительно сжатые губы… Она убила эту тварь, она спасла его от неминуемой смерти… Генри помнил, как мечтал отличиться, в одиночку разделавшись с волчицей, как надеялся спасти и саму Анну Майсгрейв, тем самым возвысившись в ее глазах. И тем не менее теперь он – рыцарь, лорд и закаленный воин – обязан жизнью этой хрупкой молодой женщине. Ему стало так скверно, что он не сдержал невольного стона.

Анна тотчас оказалась рядом.

– Что, все еще мучает боль?

Он помолчал, прислушиваясь к себе. Больше всего удручала слабость. Но и боль давала о себе знать. Щека все еще горела, однако рука была натуго перевязана, такая же прочная и надежная повязка охватывала ногу почти до бедра. В ней уже не ощущалось резкой боли.

– Я долго спал? – спросил герцог.

– Да. Я напоила вас снотворным снадобьем, и вы проспали со вчерашнего полудня до рассвета. Это и хорошо, ибо вы ничего не чувствовали. Отцу Мартину было легко делать свое дело.

Генри поглядел на светлое окно за ее спиной.

– Послезавтра Сретение. Вас будут ждать в Олнвике.

– Нет, милорд. И речи быть не может о поездке, пока вы в таком опасном состоянии. У вас сломана рука, а также раскроены до кости мышцы лица. Волчьи и собачьи укусы опасны и плохо заживают, но мы с отцом Мартином промыли раны настоем белладонны и зверобоя, а затем наложили швы и повязку с целебным бальзамом. Теперь все будет хорошо. Отец Мартин даже полагает, что после того, как вы спокойно провели ночь, не выказав ни единого признака лихорадки, раны не воспалятся. Что же касается лица, то я сделала все возможное, и надеюсь, рубцы не будут слишком заметны.

Анна улыбнулась.

– Отметины, полученные в бою и на охоте, лишь красят воина. Главное, что эта тварь не задела глаза и вы, как и прежде, останетесь самым блистательным рыцарем при дворе короля.

Самым блистательным! Генри подавил раздражение. Эта женщина, поначалу пренебрегшая его вниманием, а сейчас ходившая за ним, как за младенцем, говорит о мужской красоте!

Он прикрыл глаза.

– Если дела так хороши, как вы говорите, то, полагаю, вам стоит отправиться в Олнвик без меня.

– Возможно ли это, милорд?

– Вы ведь сами утверждаете, что все обойдется. И я все еще помню, как вам не терпелось поехать. Вам и вашему супругу не следует огорчать графа Нортумберлендского своим отсутствием. Надеюсь, своего капеллана вы оставляете, вот он и приглядит за вечно попадающим впросак беднягой Генри Стаффордом.

Он видел, как баронесса оживилась. Чему же удивляться? Красивая женщина, желающая побывать на празднике у влиятельного лорда. Наверняка ей не часто доводится оказаться в таком обществе, где ее очарование и ум могут явить себя в полном блеске.

Ближе к вечеру герцога посетил барон Майсгрейв. Он сообщил Бэкингему, что его люди в роковой день охоты повсюду искали баронессу, но, обнаружив следы герцога, поняли, что леди Анна уже не в одиночестве. Когда же они натолкнулись на нее, застывшую над двумя телами – герцога и мертвого хищника, баронесса несколько минут не могла произнести ни слова.

– Ваша супруга, барон, спасла мне жизнь. Как и вы в свое время… Здесь я обрел своих ангелов-хранителей, и, если останусь жив, я найду средство отблагодарить вас.

Глаза Майсгрейва холодно блеснули, но он словно пропустил мимо ушей сказанное. Анна говорила ему, что заметила, как старая волчица прыгнула на герцога со скалы, как рухнул его конь, подмяв хозяина, и как затем хищница метнулась под откос и попыталась напасть, в то время как Анна, отчаявшись воспользоваться арбалетом, взбежала наверх и всадила нож под лопатку зверя. Теперь Майсгрейв рассказал об этом герцогу.

Генри опустил веки, слушая его. В этот миг он вспоминал, как легко барон разделался с могучим вожаком стаи, и чувствовал себя слабым и немощным. «Они поистине прекрасная пара и созданы Господом друг для друга. Отчего же я по-прежнему полон грез о прекрасной леди Анне? Я хотел бы заставить себя не думать о ней, но сердце непроизвольно начинает биться, едва я слышу шелест ее платья!»

Майсгрейв заговорил о поездке. Они с баронессой собираются гостить в Олнвике неделю, а может, и более – до начала великого поста.

Бэкингем слабо кивал, слушая его.

– Я слышал, Генри Перси большой любитель шумных пиров и празднеств в рождественские дни. Но из-за моей злосчастной персоны вы не смогли там присутствовать. Так пусть же теперь ваша супруга хоть немного развлечется, ведь жизнь в отдаленном поместье не слишком разнообразна…

Супруги отбыли на другой день на рассвете. Генри слышал веселый гомон во дворе замка – барона сопровождал большой отряд, как и полагалось северному тану[20]20
  Тан – древнее название знатного феодала, сохранившееся с кельтских времен.


[Закрыть]
в этих суровых землях. И снова Генри почувствовал себя заброшенным и одиноким, как и в самом начале своего пребывания в Нейуорте, когда новогодний праздник, Богоявление и Крещение следовали одно за другим и обитатели замка поднимали чаши и веселились, а он цедил потогонные отвары, мечтая о глотке прохладного эля.

Когда шум отъезжающего отряда затих и Генри стал было задремывать, в покое появилась зареванная Кэтрин Майсгрейв и уселась на краю его ложа, шмыгая носом.

– Давай, рассказывай, – велел герцог.

С маленькой дочерью Майсгрейвов у него установились совершенно приятельские отношения. Девочка повсюду бегала за ним, и он этому не противился, как бы Кэтрин ни донимала его своими расспросами. Он всегда был терпелив и весел с нею.

– Они все уехали, – обиженно протянула Кэтрин. – И забрали с собой Дэвида. А я так хотела поехать! Олнвик – самый прекрасный замок на свете, я была там в прошлом году на Троицу. Я думала, что поеду и теперь, а они… А отец…

И она расплакалась навзрыд. Генри принялся ее утешать. Он напомнил, что маленький Майсгрейв – крестник Перси, к тому же именно в праздник Сретения Богородица принесла маленького Иисуса в храм, и потому в этот день всех первенцев мужского пола приводят в церковь. Но Кэтрин ничего не желала слушать.

– В этот день дарят друг другу свечи и пекут блины, а в Олнвике устраивают фейерверк. А я никогда-никогда не видала этого! И Дэвид увидит это огненное чудо первым, а потом станет дразниться!

Генри взамен пообещал, что когда-нибудь он возьмет ее с собой на Юг, в Йорк или даже в Лондон, и они увидят фейерверк куда более пышный, чем в Олнвике. Это подействовало. Глаза Кэтрин высохли, и она внимательно уставилась на Генри Стаффорда.

– Это правда?

Он поклялся, хотя и знал, что лжет, и если уж уедет, то никогда больше не переступит порог Нейуорта.

Затем Кэтрин строго спросила, правда ли то, что на него напал во время охоты оборотень. Генри уточнил – никакой не оборотень, а старая волчица. Но Кэтрин это не устраивало.

– Все говорят, что это не простая волчица. Люди из деревни проткнули ее колом из осины, а потом сожгли и пепел развеяли по ветру. Даже мама говорила, что эта волчица хитра, как ведьма, и вела себя иначе, чем обычные звери.

Девочка солидно осенила себя крестным знамением.

Генри почел за благо согласиться с ней. Что ж, пусть себе считают, что в волчицу вселился злой дух. Пожалуй, тогда его поражение не будет выглядеть столь позорным. С него достаточно и одной мысли о том, что его спасла женщина, за которой он пытался ухаживать, на которую он хотел произвести впечатление. Стыд жег его сердце, и герцог дал себе слово, что уедет из Нейуорта, едва только ощутит в себе достаточно сил…

Он был силен и молод и не мог долго валяться в постели. Поэтому, едва капеллан снял повязку с его лица, добавив, что кость ноги не затронута и пострадали лишь мышцы, Генри решился встать. Минула всего неделя, а он, прихрамывая и поддерживая руку на перевязи, уже пересек покои и встал у окна. Круглое посеребренное зеркало, которое подала ему камеристка Молли, отразило его изборожденное рубцами лицо. Багровые полосы тянулись от подбородка через скулу к виску, но молодой лорд понимал, что и за это он должен возблагодарить Бога, не допустившего, чтобы волчица вырвала ему глотку. Глаза Генри не утратили своего очарования и блеска, а рубцы хоть и обезобразили всю левую половину лица, однако не настолько, чтобы Кэтрин, с любопытством изучавшая новый облик высокородного гостя, не заметила:

– Мне вас очень жалко. Однако вы по-прежнему очень красивый.

Герцог обнял малютку. Всегда много внимания уделявший своей внешности, он лишь теперь понял, что для него значило лицо. Наверное, это было недостойно воина, но так уж вышло, что Генри Стаффорда воспитывали большей частью женщины, и, если он и научился прекрасно владеть оружием, объезжать коней и держать себя с достоинством, все же в его характере сплелись и женская мягкость, и ранимость, и податливость. И хотя он старался не показать, что раны еще тревожат его, лишь один Ральф Баннастер знал, что его господин едва не расплакался и не швырнул в камин зеркало, увидев, что сталось с его обликом.

– Мы уедем отсюда, Ральф, – твердил он оруженосцу. – Уедем, как только я смогу сесть на коня. Я не хочу, чтобы леди Анна видела меня таким.

Однако барон с баронессой вернулись гораздо раньше, чем предполагали. Это произошло неожиданно, на исходе недели. Уже стемнело, и распоряжавшийся в отсутствие барона Оливер Симмел велел поднять мосты и выставил дозоры на стенах. Генри засиделся за партией в шахматы с самым неожиданным партнером, какой у него когда-либо случался.

Это был карлик Майсгрейвов – Паколет. Кривоногий, с плечами неравной высоты, с круглыми и темными, как у спаниеля, глазами и шишковатой большой головой, он оказался на диво умен и сообразителен и так виртуозно обыгрывал лорда, что тот в конце концов не выдержал и отвесил шуту такую оплеуху, что тот, звеня бубенчиками, откатился в дальний угол комнаты, но сейчас же, словно на пружинах, вскочил и запрыгал, показывая язык и корча зверские рожи, пока Бэкингем не расхохотался и не предложил уродцу новую партию.

Герцог благоволил к шуту, ибо тот был словоохотлив и с готовностью отвечал на вопросы о своей госпоже. Так Генри узнал, что она появилась в Нейуорте, когда король Эдуард вернул себе трон. Ради нее барон Майсгрейв отказался от выгодной должности при дворе, а когда герцог Глостер сделался наместником Севера Англии, стали даже болтать, что барон с баронессой собираются уехать на континент. Все это дразнило любопытство герцога.

Однако в этот вечер ему было не до расспросов. Он трижды проиграл карлику, но теперь сумел-таки поставить его в безвыходное положение и, усмехаясь, глядел, как шут потирает лоб и скребет в затылке, решая – то ли пожертвовать королевой, то ли отдать ладью, оставив при этом беззащитным короля.

И в это мгновение раздался пронзительный звук рога, оповещавший о прибытии хозяев. Карлика словно ветром сдуло. Генри слышал, как звенят его бубенцы, пока он скачет со ступени на ступень вниз по лестнице. Вскоре раздался скрежет поднимаемых решеток, затем внутренний двор наполнился грубыми мужскими голосами, громом подков о камень, замелькали отблески факелов. Генри тоже встал и начал осторожно спускаться.

Когда он оказался у отворенной двери, ведущей в большой зал, там все еще было пусто. Камины были холодны, и лишь одинокая свеча теплилась в высоком шандале, отбрасывая смутные тени.

И сейчас же он увидел баронессу. Она шла торопливо, почти бежала. Генри услыхал ее нервное, сродни всхлипыванию, дыхание. Затем в дверном проеме возник силуэт ее мужа.

– Анна! – громко позвал он. – Анна, погоди! Нам необходимо объясниться.

Но она уже поднималась по лестнице наверх.

– Зачем, Фил? Я устала и хочу спать.

Генри невольно отступил в тень. Леди Анна миновала его, задыхаясь от ходьбы или слез. Барон остался в зале. Какое-то время он стоял неподвижно, затем повернулся и медленно вышел.

На другой день герцог не стал спускаться вниз, сославшись на недомогание. Но еще с утра к нему прибежал карлик Паколет и выпалил, что сегодня барон ночевал в башне, в помещении для солдат, а леди Майсгрейв, хотя с утра и занялась обычными делами, но ни словом не перемолвилась с господином Филипом.

Однако, когда ближе к обеду баронесса поднялась в покои герцога, она не выглядела удрученной чем-либо. Она выразила удовлетворение тем, что сэр Генри столь быстро поправляется, была весела и даже нежна. Генри это отчасти обескуражило, особенно когда он понял, что баронесса явно кокетничает с ним.

– Вас не пугает мое обезображенное лицо? – в упор спросил герцог.

Леди Анна подошла так близко, что он снова уловил нежный аромат ее духов, подняла руку и осторожно коснулась его щеки. Она словно бы желала осмотреть наложенные ею швы, но прикосновение ее пальцев было столь бережным и нежным и стояла она столь близко, что у Генри неожиданно пересохло во рту.

– Я думаю, что, когда рубцы окончательно заживут, они будут привлекать меньше внимания. Что же до меня, то я считаю, что от этого вы только выигрываете. Простите мою дерзость, милорд, но мне всегда казалось, что в вашем лице есть нечто женственное.

«Ей по вкусу железные изваяния вроде ее супруга. И если леди Анна сейчас и кокетничает со мной, то лишь для того, чтобы заставить барона ревновать. Что же произошло между нежными супругами?»

То, что очаровательная баронесса пытается использовать его в своей игре, разозлило герцога. Это унизительно и походит на то, как он использовал Джейн Шор, чтобы насолить королю. К тому же Генри еще не забыл, что она отвергла его, напомнив, чем он обязан Филипу Майсгрейву. Поэтому, несмотря на все желание поддаться сладкому зову, он резко отступил и самым безразличным тоном стал расспрашивать о празднествах в замке Перси.

Анна заговорила просто, словно и не заметив его колебаний.

О, в Олнвике все было великолепно! Она получила неописуемое удовольствие. Пир, маскарад, торжественная месса! Ее сын Дэвид никогда не видел ничего подобного и поэтому был страшно огорчен, когда им пришлось уехать.

– Отчего же вы оставались там так недолго? – спросил герцог, в упор глядя на баронессу.

Он видел, как Анна напряглась, стараясь найти наиболее обтекаемые слова, но тут грянул рог, сзывающий домочадцев к трапезе, и хозяйке Нейуорта удалось уйти от ответа.

– Вы еще довольно слабы, милорд. Обопритесь на мою руку и идемте вниз.

Так, рука об руку, они и появились в большом зале. Баронесса была весела, как птичка, Филип Майсгрейв оставался невозмутим, а Генри Стаффорд чувствовал себя совершенным дураком. Во все время трапезы баронесса сохраняла превосходное расположение духа. Она непринужденно поведала Генри, как Перси был удивлен и огорчен тем, что его светлость не прибыл в Олнвик вместе с ними. Им пришлось объяснить, что герцог ранен во время охоты и приедет, едва только здоровье ему позволит. Из тех, кто присутствовал на празднестве, кроме епископа Йоркского Ротерхема, Генри Стаффорд никого не знал. Это были сплошь северные лорды, с которыми он никогда не сталкивался при дворе.

– Был ли в замке кто-либо из приближенных сэра Ричарда Глостера? – осведомился он.

– Да. Некий сэр Фрэнсис Ловелл, который в детстве был другом герцога Ричарда, сейчас же его высочество вновь приблизил сэра Фрэнсиса к своей особе, сделав одним из ближайших поверенных. Сэр Фрэнсис очень любезен, и с ним весело.

Сказано это было с неким нажимом, и Генри заметил, как баронесса бросила в сторону супруга быстрый взгляд. Однако Майсгрейв не обратил на это внимания. Отрезав ломоть молочного поросенка, он невозмутимо вытер хлебом лезвие ножа.

– А какова сама леди Перси? – спросил герцог. – Говорят, она на редкость хороша?

Анна с улыбкой пожала плечами.

– Об этом трудно судить женщине. На мой взгляд, она несколько пресна и бесцветна. Леди Мод Перси… Так же звали и первую хозяйку Нейуорта. Впрочем, я полагаю, что мой супруг лучше ответит вам на этот вопрос. Леди Мод устроила в Олнвике настоящий суд любви[21]21
  Суд любви – собрание придворных во главе с «королевой любви», созывалось для разбора дел любовного свойства и проходило в праздничной и шутливой атмосфере, но с соблюдением всех норм феодального права.


[Закрыть]
и потребовала, чтобы барон Майсгрейв непременно был ее рыцарем и надел ее цвета.

Чтобы скрыть улыбку, Генри Стаффорд уткнулся в бокал. Представить себе этого северного рубаку в роли куртуазного воздыхателя он никак не мог. Однако, судя по всему, леди Майсгрейв именно это и обеспокоило. Странно видеть, что такая образованная и прекрасно воспитанная дама уделяет столько внимания фривольным забавам супруги провинциального властителя.

В Лондоне при дворе тоже было в ходу куртуазное ухаживание. Но там царили совсем иные нравы, и зачастую все оканчивалось тем, что дама на ночь оставляла свою дверь незапертой для верного паладина. Здесь же, на Севере, все это казалось неуместной шуткой. Возможно, что леди Мод Перси и в самом деле не права, пытаясь укоренить выдумки трубадуров в этом краю кровопролитных войн и набегов.

Можно было понять и ревность леди Анны. Ее супруг силен и привлекателен, но он истинный северянин, и Генри трудно было вообразить, как мог повести себя этот человек, когда Мод Перси избрала его своим рыцарем. Да и как отнесся к этому граф Нортумберленд? Майсгрейв был одним из его видных сторонников, но Генри и раньше доводилось слыхивать о шумных размолвках между Перси и его легкомысленной супругой.

Герцог посвятил размышлениям об этом весь остаток дня. Вновь прибежал карлик. Герцог бросил ему серебряную монету, и шут тут же поведал обо всем, что узнал и увидел. Да, барон с баронессой были радушно встречены в Олнвике. Леди Майсгрейв протанцевала все вечера, ибо желающих пригласить ее оказалось великое множество, а она так редко выезжает, что не могла отказать себе в удовольствии. Барон же отнюдь не любитель танцев, и графиня Нортумберлендская тотчас взяла его под свое покровительство. Она учинила какой-то суд, где сеньоры и дамы решали вопрос – возможна ли любовь между супругами или истинное чувство исчезает после венчания и люди живут вместе только ради того, чтобы исполнить завет Господень – плодитесь и размножайтесь.

Генри усмехнулся:

– Говорят, леди Мод пожелала видеть барона своим паладином? Удалось ли ему, как верному Ланселоту, исполнять свой обет на расстоянии, и что же тогда послужило причиной скорого возвращения хозяев Нейуорта – гнев графа или недовольство леди Анны?

Карлик передернул плечами.

– Никто из тех, что побывали в Олнвике, этого не знает. Известно лишь, что господа выехали еще до рассвета. Дэвид полдороги проспал на руках у отца…

Когда вечером герцог спустился к трапезе, леди Анна повела себя с ним столь же любезно и кокетливо, как и днем. Барон был непроницаем, но Генри заметил, что в зале многие с интересом следят за происходящим. Однако он уже решил, что не станет сторониться баронессы. Бог весть, какую роль предназначила ему эта провинциальная леди, но он не позволит делать из себя посмешище. Если ему предлагают эту игру, он примет ее условия.

Вечером большинство обитателей замка, как и было заведено, остались в зале: чинили упряжь и седла, резали по дереву, женщины пряли. Филип Майсгрейв сидел с арбалетом на коленях, пытаясь исправить спусковой механизм.

Генри глядел на Анну. В этот день она ничем не занималась, и ее тонкие холеные руки – под стать настоящей принцессе – праздно лежали на резных подлокотниках кресла. На ней было так нравившееся герцогу бархатное платье с меховой опушкой, открывавшее плечи баронессы. Теплые блики пламени золотили нежную кожу молодой женщины, а когда она усмехалась, он видел, как вздрагивает ее грудь, поднятая корсажем. У Генри заломило виски.

Он велел принести лютню. Рука его была на перевязи, но, к счастью, Ральф прекрасно владел этим инструментом. Люди оставили работу, вслушиваясь в бормотание струн. Анна, откинувшись на спинку кресла, улыбалась герцогу своей обворожительной улыбкой.

И тогда Генри Стаффорд запел, как встарь певали трубадуры своим дамам:

 
Не стрелой, не мечом я сражен,
Лишь улыбкой твоей побежден.
И любовью одной одержим,
Как святыней иной пилигрим.
Я пойду за тобой в те края,
Где нога не ступала ничья.
Откажусь от пиров и наград…
Лишь любви твоей я буду рад.
 

Голос герцога дрогнул, и песня оборвалась. Откуда-то неожиданно появился малыш Дэвид и забрался к матери на колени. Бывают задачки и посложнее, но петь даме о пламенной любви, когда у нее на коленях дитя другого… Впрочем, Дэвид так походил на мать и даже одет был в камзольчик из такого же винного бархата… На груди мальчика висела расшитая ладанка, с которой малыш никогда не расставался. Генри вспомнил, как Кэтрин, сердясь, поведала ему, что Дэвиду досталась эта реликвия – частица Креста Господня – только потому, что мать хочет, чтобы она уберегла от напастей будущего хозяина Гнезда Орла.

Баннастер продолжал перебирать струны. Генри снова запел:

 
Что случилось со мною?
Помутился мой взор,
По земле я брожу очумело.
Этот рот – он пылает, что в поле костер!
Не сравнимо ни с чем ее тело!
Мне себя не унять, страсти не побороть.
Нет таких совершенств, что не дал ей Господь:
Он на розах вскормил ее нежную плоть!
 

В зале повисла тишина, но леди Анна по-прежнему с улыбкой слушала герцога. Внезапно раздался голос Дэвида:

– Это скучная песня, милорд. Спойте-ка лучше ту, что про рыцаря сэра Роланда и его меч Дюрандаль!

Леди Анна была возмущена выходкой сына, но слуги веселились. Баннастер в растерянности опустил руки, а барон, с грохотом швырнув на скамью арбалет, торопливо вышел. Генри видел, каким взглядом проводила мужа леди Анна. В ее глазах застыли любовь и мольба, и эти чувства были столь сильны, что герцог поразился, как баронесса сдержалась и не кинулась вслед за сэром Филипом.

В ту ночь Генри долго не мог уснуть, размышляя над тем, что и дюжина обворожительных улыбок леди Анны не стоит одного того взгляда, каким она глядит на своего супруга.

Анне в эту ночь тоже не спалось. Филип вновь остался ночевать с солдатами, и она усматривала в этом свою вину. Что ж, пусть узнает, что не только он может вызывать восхищение у дам.

Она лежала в одиночестве в огромной холодной постели и глядела в камин, где лишь изредка перебегали голубоватые языки пламени. Прогоревшие поленья потрескивали и оседали с негромким шорохом. За окном царила безмолвная ночь, лишь изредка слышна была перекличка часовых на стенах.

Анне хотелось плакать, но она заставляла себя сдерживаться. Она помнила, как страдала из-за Урсулы Додд, как в Нейуорте жил мальчик, который, как оказалось, был сыном Майсгрейва от какой-то крестьянки, с которой рыцарь вступил в связь еще до первой женитьбы. У Анны с Филипом уже было двое детей, когда этот паренек вдруг заболел и умер, и Филип так горевал о нем, что Анна невольно почувствовала болезненный укус ревности.

А теперь – Мод Перси. То, что сиятельная графиня неравнодушна к ее супругу, Анна заметила давно, да и сам граф словно бы с насмешкой следил за тем, как хлопочет его юная жена вокруг барона Нейуорта. И Анна старалась не отставать от него, подшучивая над любезностями, которыми обменивались ее муж и леди Мод.

Однако в этот раз всякие границы были перейдены. Мод Перси затеяла этот нелепый суд любви только ради того, чтобы ни на шаг не отпускать от себя Филипа. И тогда Анна волей-неволей стала кокетничать с другими гостями, несмотря на то, что ее супруг словно бы и не замечал этого. Порой она все же ловила на себе его внимательный взгляд, и ей нестерпимо хотелось броситься к нему, чтобы сказать, как ей опостылел этот хваленый праздник и больше всего на свете она хочет оказаться дома. Но опять и опять появлялась графиня, опиралась на руку Филипа – и он улыбался ей и становился любезен и учтив.

А потом начался фейерверк. Гости графа поднялись на стены, дабы полюбоваться россыпями цветных огней в небе. Подле Анны оказался изящный и хрупкий Фрэнсис Ловелл. Взяв ее под руку, он без конца твердил:

– Перси постарался на славу, однако вам, миледи, непременно следует побывать в Йорке, чтобы поглядеть на фейерверки, какие устраивают при дворе моего господина герцога Глостера. Вот где подлинное великолепие! Такая очаровательная дама, как вы, и столь прославленный воин, как барон Майсгрейв, будут, несомненно, радушно приняты Его Высочеством.

Анна улыбалась в мех воротника. Уж куда-куда, но к Ричарду Глостеру она до конца своих дней ни ногой! Она оглянулась, отыскивая взглядом мужа. Отблески порохового пламени в небе хорошо освещали собравшихся, но рослой фигуры мужа среди них нигде не было видно. Испытывая острое и тоскливое беспокойство, Анна почти не слушала любезные речи посланца герцога, ее не развлекли и огненные каскады фейерверка, отражавшиеся в водах реки Олн.

Невольно она стала искать среди гостей хозяйку замка, на которой в тот день был непомерно огромный, раздвоенный посередине эннан. Однако Мод Перси также не было. Сам лорд Перси, крепкий, коренастый и уже изрядно подвыпивший, стоя в кругу приезжих, что-то возбужденно говорил и громко смеялся, но его супруга отсутствовала.

Испросив прощения, Анна высвободила свою руку из рук Фрэнсиса Ловелла и, покинув гостей, спустилась со стены в пиршественный зал. Здесь слуги готовили новую перемену блюд, музыканты на хорах вразнобой настраивали свои инструменты, однако все они, как показалось Анне, заметили ее и стали о чем-то перешептываться, поглядывая в ее сторону.

У Анны мучительно билось сердце, пока она шла из покоя в покой. Ей казалось, что даже застывшие изваяниями гвардейцы косятся на нее. Она едва ли не бежала, распахивая одну за другой тяжелые резные створки многочисленных дверей, и внезапно оказалась в длинной галерее со стрельчатыми арочными сводами.

Призрачный свет фейерверка проникал сюда сквозь ряд больших окон, и в этом смутном сиянии она увидела, как ее муж прижимает к себе юную графиню. Дверь отворилась бесшумно, и они не могли видеть застывшую в дверях Анну. Ее дыхание пресеклось. Она видела, как леди Мод оторвала головку от груди барона, ее головной убор откинулся, и теперь графиня стояла, словно подставляя лицо для поцелуя. Филип что-то произнес. Анна не разобрала слов, но больше не в силах была выдержать и, словно обезумев, бросилась назад. Створки дверей сомкнулись глухим громом.

Через какое-то время Филип нашел ее безмолвно сидящей над спящим сыном. Ее слезы уже высохли, и она даже заставила себя улыбнуться мужу, когда он вошел.

– Думаю, нам следует поговорить, – сказал он, глядя сверху вниз на жену.

– О чем?

– Наверху пир в разгаре. Разве ты не хочешь принять участие? Мне показалось, что все это тебе нравится.

Анна проглотила ком в горле.

– Я хочу домой, Филип. Давай уедем отсюда.

– Хорошо. Утром я прикажу собираться в дорогу.

– Нет-нет! Давай уедем прямо сейчас. Я умоляю тебя, Фил!..

Он внимательно смотрел на нее. Затем сказал:

– Такой отъезд вызовет множество толков. К тому же граф будет весьма недоволен.

– Пусть! Пусть!

Она едва владела собой, хотя и старалась не повышать голос, чтобы не разбудить сына.

Филип хорошо знал эти вспышки ослепительного гнева.

– Хорошо же. Я сообщу графу и велю людям приготовиться.

Всю обратную дорогу Анна неслась вскачь. Она сторонилась Филипа, хотя и старалась не подавать вида, в каком состоянии пребывает. Она уже знала, как отомстит. Генри Стаффорд, молодой герцог, сиятельный лорд, красавец, на которого она невольно заглядывалась. Она заставит Филипа испытать ту же боль, какую он причинил ей…

И вот теперь, когда они оказались дома, она вдруг почувствовала, что готова простить, что вовсе не так уж и зла на мужа. Необходимо лишь первой сделать шаг к примирению. О, почему, почему она не выслушала его, когда он попытался заговорить? Тогда все было бы хорошо.

Разве это так больно – пережить объяснение, вспышку, резкие слова, наконец, но потом вновь обрести покой у него на груди? Ибо, несмотря на то, что случилось в Олнвике, что-то внутри твердило ей, что Мод Перси никогда не занять и малой частицы того места в сердце Филипа, которое принадлежит ей.

Решив завтра с утра обо всем поговорить с мужем и успокоенная этой мыслью, Анна уснула.

Однако утром ее ждали обычные дела, им было несть числа, и потому пришлось отложить разговор. О Генри Стаффорде она не думала вовсе. Главное – Филип, а уж с герцогом все уладится само собой…

Анна хлопотала в овчарне. Ей сказали, что черноголовая овца Пегги кормит лишь одного из ягнят, второго же отказывается признавать и гонит прочь. Это случалось уже не впервые. Анна сердито накричала на овцу, но та, устроившись среди сухого душистого клевера, и ухом не повела.

Анна подтащила к себе крохотного, отощавшего, жалобно блеющего ягненка и принялась кормить его с рожка молоком. В этом году было немало ягнят, которых бросили овцы. Их держали в особом загоне. Анна следила за их кормежкой и часто сама бралась помочь. Овцы были ее идеей, и она хотела входить во все, что связано с ними.

Накормив одного, она извлекла из-за загородки следующего ягненка. И вдруг услышала:

– Могу ли я помочь, баронесса?

Генри Стаффорд, облокотясь о доски, с улыбкой глядел на нее.

Он был в простой кожаной одежде, на щеке горели рубцы, но бирюзовые глаза под темными прядями волос светились бесшабашным блеском.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю