Текст книги "Замок на скале"
Автор книги: Симона Вилар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
6
События, что предшествовали появлению герцога Бэкингема в Гнезде Бурого Орала и заставили его стать неожиданным гостем четы Майсгрейвов, заплелись в причудливый клубок непредсказуемых поворотов судьбы, от которых не застрахованы не только простые смертные, но и те, кто вершит историю.
Итак, герцог Бэкингем прибыл в Шотландию.
Волынки стонали и гнусавили так, что Генри Стаффорд едва сдерживался, чтобы не выбежать из зала. Нет, он решительно не мог привыкнуть к душераздирающим звукам любимого инструмента шотландцев. И сейчас, когда у него из-за мигрени раскалывалась голова, эти пронзительные завывания, лязг мечей и дикие выкрики пляшущих горцев вызывали адские мучения.
Отодвинув от себя блюдо с колопсом[33]33
Колопс – шотландское национальное блюдо, запеканка из мелко нарубленного мяса с луком.
[Закрыть], он откинулся на спинку кресла и устало скомкал салфетку. Тут же откуда-то возник услужливый паж, с поклоном подал сверкающий таз с душистой водой для омовения пальцев, а расторопный стольник тотчас заменил тарелку на чистую. Генри усмехнулся: изысканность обихода двора Якова III странным образом сочеталась с варварскими ухватками вождей горных кланов, чувствовавших себя в королевском замке Линлитгоу столь же непринужденно, как и в диких ущельях Хайленда.
Генри поглядел на короля. Маленький, бледный, с жесткими напомаженными и завитыми в локоны вдоль щек волосами и острым носом, он уже изрядно подвыпил, и глаза его блестели, когда он созерцал дикую «пляску меча»[34]34
«Пляска меча» – старинный шотландский танец.
[Закрыть], что перед ним демонстрировали воины трех северных кланов. Конечно, Стюарт мог быть доволен: даже старейшины его двора не могли припомнить, чтобы вот так, в танце, сходились вместе члены враждующих семей Мак-Ферсонов, Мак-Интошей и Мак-Кэев. Впрочем, вожди кланов, приглашенные на Рождество, торжественно поклялись не проливать крови, пока не закончится Господне перемирие[35]35
Господне перемирие – мир, заключавшийся в дни крупных религиозных празднеств.
[Закрыть] и они не вернутся в свои пределы. А пока что их воины плясали среди стоявших вдоль пиршественной залы длинных столов, при свете факелов, среди клубящегося над их головами дыма, который завывавший за стенами замка ураган загонял обратно в трубы, отчего пламя в очаге стонало и приседало, мечась, как затравленный зверь.
Рождество в Линлитгоу пришлось встречать неожиданно. Двор короля направлялся из любимой резиденции короля Якова III, замка Стерлинг, в Эдинбург, как вдруг разыгралась лихая непогода, и пришлось сделать остановку в замке над озером. А поскольку буря и проливной дождь, перешедший в снежную метель, не прекращались, здесь и было решено отпраздновать Рождество.
Правда, это помешало многим знатным лордам, которых Яков заранее пригласил в Эдинбургский замок, принять участие в празднике, зато Линлитгоу стоял на пути у двигавшихся с севера горцев, и теперь на пиру было гораздо больше клетчатых пледов, чем камзолов и рыцарских цепей. Впрочем, Яков до последней минуты слал в Эдинбург гонцов, в особенности когда стало известно, что сам надменный Арчибальд Дуглас, граф Ангус, решил вместе со своим кланом посетить короля на Рождество Господне, но из-за разыгравшейся непогоды от Дугласа не было никаких вестей. Король не мог решить – то ли ему поспешить к своему грозному вассалу с извинениями, то ли обидеться на то, что последний пренебрег его приглашением.
За стенами замка прокатился удар грома и налетел новый неистовый шквал. В окнах задребезжали зеленоватые стекла. Многие стали креститься, и лишь горцы били пятками в пол, отплясывая свой танец, как люди, привыкшие к любым шуткам погоды в своих краях. Под завывание ветра камин вновь дохнул дымом, его клубы взмыли к потолку, где в массивных, подвешенных на цепях люстрах металось колеблемое сквозняками пламя факелов.
Генри невольно потер виски. От головной боли не было спасения, и, чтобы хоть как-то отвлечься, он стал разглядывать длинный полутемный зал с выступающими ребрами стрельчатых арок из грубо отесанного камня. Голые стены замка были в честь праздника украшены гирляндами из лавра, кипариса и темного остролиста с ярко-красными ягодами, который, по поверью, приносит в Рождество счастье и удачу. И тем не менее все казалось пустым, холодным и унылым.
Ах, разве думал он, счастливчик Стаффорд, пэр Англии, родственник короля, что ему придется встречать Рождество при этом несносно скучном дворе! Силы небесные! Он прибыл в Шотландию в конце лета, когда на холмах и в долинах лиловым пурпуром цвел вереск, а теперь уже все пожухло, стало угрюмо-бурым и вскоре вообще скроется под снегом! Да, почетное посольство поистине превратилось в ссылку. А ведь на первых порах все складывалось так хорошо. Он явился в Стерлинг с подобающим эскортом, под звуки труб, облаченный с такой роскошью, о какой в этой дикой Каледонии[36]36
Каледония – древнее название Шотландии.
[Закрыть] и помыслить не могли. С королем Яковом он держался на равных, но был изысканно учтив, и весьма скоро договор о помолвке наследного шотландского принца Якова и маленькой дочери короля Эдуарда Сесилии Английской был подписан.
Оставались пустяки: решить вопрос о набегах на англо-шотландской границе. Обычно это совершалось быстро и было чистой воды формальностью, поскольку не в силах государей двух соседних королевств остановить не прекращавшуюся уже три столетия войну в Пограничном крае. И вот, когда Генри уже считал вопрос решенным, неожиданно возникли трудности. Яков Стюарт, ознакомившись с условиями договора, вдруг отложил перо.
– Я хотел бы, чтобы в договор был внесен еще один пункт.
Именно этот пункт оказался невыполнимым. Шотландский монарх категорически потребовал, чтобы к его двору доставили в цепях одного из лордов Пограничья – барона Майсгрейва.
– Этот человек творит беззаконие на рубежах. Мои отряды объезжают стороной его владения, ибо нет большей опасности, чем встретиться с его бешеными наемниками. Они гонят прочь всех, кто попробует проехать берегом Лиддела[37]37
Река в Пограничном крае.
[Закрыть], и преследуют их почти до стен замка Хоуик, словно барон считает весь этот край своей вотчиной. Похоже, что этот лорд вознамерился перекроить границу по своему усмотрению!
После этих слов Бэкингем испытал нечто похожее на гордость за своего соотечественника, однако заметил, что многие места в Пограничном крае все еще считаются спорными землями и владеет ими тот, кто сильнее. Но Яков Стюарт пришел в ярость и заявил, что договор не будет скреплен его подписью, пока разбойника Филипа Майсгрейва не бросят в Толбутскую тюрьму в Эдинбурге, чтобы он сам мог решить его участь. Дело принимало серьезный оборот: из-за какого-то лихого северного барона мог рухнуть мирный договор между двумя королевствами. Генри Стаффорд, стараясь не выказывать раздражения, спокойно возразил:
– Ваше Величество, с таким же успехом вы могли бы потребовать и голову самого Перси. Барон Майсгрейв – верный слуга короля Эдуарда, не раз сражавшийся на его стороне под знаменем Белой Розы. Больше того – известно, что барон оказал своему государю и иные услуги, ибо Его Величество Эдуард IV благоволит к нему и нередко величает своим другом.
– В отличие от вас, милорд, – мелко рассмеялся Яков, но тут же переменил интонацию: – Мое решение непоколебимо! Либо Майсгрейв в цепях, либо наш союз не состоится, и я не поставлю подпись на пергаменте.
В ту пору Генри еще не понимал, что из-за упрямства Якова Стюарта ему придется надолго застрять в Шотландии. Это стало очевидным лишь позднее, когда он написал о нелепом требовании Якова своему королю, а тот, вместо того чтобы возмутиться и отозвать посла, распорядился уладить все полюбовно, но ни в коей мере не задевая интересов Майсгрейва.
Интересы Майсгрейва! Теперь, когда этот барон стал для него ключом от родины, Генри преисполнился негодования. И тем не менее он ничего не мог поделать в сложившейся ситуации. Время шло, и вскоре гордому Стаффорду пришлось отказаться от пышного эскорта, оставив при себе лишь небольшой отряд лучников, а из всего штата прислуги – двух оруженосцев: преданного, но вечно брюзжащего и трусоватого Ральфа Баннастера и Гуго Дредверда, веселого и обходительного, но не знающего меры в женолюбии. Герцог уже дважды заставал его щеголяющим перед шотландскими красавицами в нарядах с плеча своего патрона.
При мысли о шотландских красавицах Генри ощутил новый приступ головной боли. Когда он ехал к незнакомому двору, он мечтал о новых блистательных победах над сердцами северных леди. Но оказалось, что при дворе Якова Стюарта дам практически нет и даже со своей королевой венценосец видится не чаще раза в год. Те же дамы, что состояли в свите сестры Якова принцессы Маргариты, только о том и помышляли, чтобы соблюсти ледяное достоинство, были начисто лишены обаяния, а кокетство считали уделом падших женщин. С мужчинами они держались надменно, а любой комплимент истолковывали как оскорбительную фамильярность. Увы, сегодня, после рождественской мессы, он имел случай в очередной раз убедиться в этом, однако сейчас, когда так трещит голова, ему не хотелось вспоминать об этом досадном инциденте.
Пляска наконец-то закончилась. Горцы были разгорячены, их лица блестели от пота, и Бэкингем, уже давно ощущавший, как стынут ступни в остроносых шелковых туфлях, с некоторым удивлением поглядывал на этих пышущих жаром дикарей в их нелепых клетчатых килтах, с голыми, словно не чувствительными к холоду ногами, обутыми в грубые броги[38]38
Броги – кожаная обувь шотландских горцев.
[Закрыть].
Едва горцы вновь заняли места за столом, как загремели фанфары и в зал потянулась вереница нарядных лакеев со второй переменой блюд: огромные мясные пироги, туши вепрей с вызолоченными клыками, фазаны, длинные перья которых, подрагивая, свисали с золоченых подносов, молочные поросята в венках из сахарных цветов, изжаренные целиком косули с приправленной пряностями подливой. Главный стольник с самым церемонным видом нарезал мясо для короля, но Яков даже не прикоснулся к пище, продолжая что-то шептать своему фавориту Кохрейну, чья алмазная цепь сверкала ярче свечей на темно-вишневом бархате камзола.
Бэкингем заметил, что оба они поглядывают в его сторону. Да и не только они. Казалось, уже давно не столько пляски горцев, сколько его особа занимает внимание присутствующих. Бэкингем знал – почему. Всему виной это нелепое происшествие после рождественской мессы. Господи, как дики эти люди, как терпят они всех этих низкородных временщиков, подобных Кохрейну, к которому сейчас так льнет король! Их привело в замешательство случайное происшествие во дворе замка – и то только потому, что в нем оказалась замешана графиня Ангус. Словно есть что-то дурное в том, чтобы оказать любезность даме в разгар ненастья!
Сейчас Бэкингем полагал, что у него и в помыслах не было ничего иного. На деле все обстояло несколько иначе. Марджори Дуглас поразила его, едва появившись в церкви святого Михаила, где двор слушал торжественную мессу. Он не знал, кто эта дама, но уже одно то, что она возникла в столь неурочный час, среди пурги и мрака, привлекло его внимание. Генри даже улыбнулся, припоминая то мгновение. Полночь, прекрасный голос с амвона торжественно возгласил:
– Родился Божественный младенец! Славьте сына Божьего, славьте Спасителя и его Пресвятую Матерь!
Вся толпа молящихся в едином порыве опустилась на колени, и мощно зазвучало «Gloria in excelsis Deo»[39]39
Слава в вышних Богу (лат.).
[Закрыть]. Гремел орган, покрывая торжественными раскатами бешеное завывание ветра. И именно в эту минуту распахнулась тяжелая дверь церкви и под ее своды вступила группа запорошенных снегом людей. В рядах молящихся произошло замешательство, даже певчие в хоре стали сбиваться и оглядываться. Но вновь прибывшие, словно стараясь не привлекать к себе внимания, торопливо осенили себя крестным знамением и, опустившись на колени, смешались с присутствующими.
Среди них была и дама. Плавно ступая, она проскользнула вдоль бокового нефа и опустилась на колени на женской половине. Бэкингем не сразу разглядел ее лицо, он видел только, что она высока ростом и движется величаво и грациозно. Великолепный плащ из серебристой лисы и то, что она осмелилась явиться в разгар службы, указывали, что эта дама вовсе не обычная запоздалая прихожанка.
Генри был заинтригован. Во все оставшееся время службы он не спускал с нее глаз, пока незнакомка не взглянула в его сторону. Она не была так хороша, чтобы сразу потерять голову, казалась чересчур смуглой, но, с другой стороны, рядом со всеми этими бледными, словно изможденные призраки, леди шотландского двора у нее было явное преимущество. И он улыбнулся ей. Дама испуганно опустила веки и поспешила отвести взгляд. Больше она не оборачивалась, хотя Бэкингем неотрывно смотрел в ее сторону. Оруженосец герцога Ральф Баннастер был не на шутку напуган поведением своего господина.
– Ради всего святого, милорд! Вы поступаете по меньшей мере неосторожно. Эти шотландские варвары чуть что хватаются за мечи, в особенности когда так смотрят на их женщин. Умоляю вас…
Но Генри словно сорвался с цепи. Впервые за все то время, что он находился в Шотландии, его ждало приключение, и он ни при каких обстоятельствах не желал от него отказываться.
Когда по окончании мессы продрогшие прихожане потянулись к выходу, королевские гвардейцы потеснили толпу, выкрикивая:
– Дорогу, дорогу Его Величеству королю!
Началась сутолока. Ворвавшиеся в распахнутые створки потоки дождя со снегом загасили факелы. Воспользовавшись темнотой и общим замешательством, Генри протолкался к незнакомке и, мягко взяв ее под локоть, вывел из толчеи на улицу. В темноте она не узнала его и доверчиво взяла за руку, шепнув:
– Это ты, Роберт?
Но они уже были на крыльце, где на них обрушились вихри мокрых хлопьев, и даже если бы Бэкингем и ответил, его слова потонули бы в реве ветра. Поэтому он лишь прижал к себе незнакомку и, прикрывая ее от вьюги, начал увлекать через двор туда, где была небольшая дверь в угловой башне. Дама покорно следовала за ним, закрыв лицо большим капюшоном, пока они не оказались в помещении башни, где было почти совершенно темно.
– Это ты, Роберт? – снова мягко спросила она, и голос ее был столь чарующим, что Бэкингем впервые не обратил внимания на бесконечно раздражавшее его шотландское произношение. В ответ он лишь слегка пожал ее руку и, когда маленькая ручка ответила ему, начал увлекать ее вверх по лестнице.
– Это чистое безумие, милый… – прошептала женщина, но послушно шла следом, пока они не миновали пролет лестницы. Однако здесь, к великому огорчению герцога, горел факел, и дама, неожиданно разглядев своего провожатого, в ужасе отпрянула.
– Кто вы?
Генри любезно поклонился.
– Я тот, кого ваша несравненная красота сразила с первого взгляда.
Женщина, не отрываясь, смотрела на него.
– Англичанин?
– Увы, да. Я всего лишь посланец короля Эдуарда, и, к величайшему моему прискорбию, имя мое отнюдь не Роберт.
Ах, лучше бы он не напоминал ей о ее оплошности, потому что дама, вдруг осознав, что выдала себя, не на шутку испугалась и, пронзительно завизжав, со всех ног кинулась вниз по лестнице! Он попытался ее удержать, но в темноте наступил на шлейф ее плаща, потерял равновесие, и они вместе рухнули вниз и покатились по ступеням, пока не оказались на нижнем ярусе башни. Лежа под Генри, женщина отчаянно визжала, в то время как Генри, ругаясь на чем свет стоит, барахтался, путаясь в ворохе ее юбок и делая безуспешные попытки подняться на ноги.
В этот миг дверь отворилась и громкий голос выкрикнул:
– Марджори!
Кто-то стал поднимать Бэкингема, но он, чертыхаясь, вырвался. Марджори по-прежнему визжала как резаная. Набежали какие-то люди.
– Я убью вас, кто бы вы ни были! – гремел в темноте чей-то голос.
– Лучше помогите даме встать! Она лежит на холодном полу.
Слава Богу, кто-то наконец принес фонарь, где за мутным слюдяным окошком трепетал слабый огонек. При этом скудном освещении Генри увидел рыжеволосого юношу, поднимавшего перепуганную Марджори. Вокруг толпились вооруженные ратники, и на какой-то миг ему стало не по себе.
– Если вы причинили графине хоть малейший вред… – голос юноши сорвался.
– Бог мой, да я только проводил ее через двор, ибо дама стояла одна на ветру, пока ее люди где-то шлялись.
– Да, и затащили в башню! Все англичане развратны, как и их король.
У Генри на языке вертелась ядовитая отповедь насчет короля шотландцев, но он вовремя сдержался. Из тьмы возник брат короля – герцог Олбэни.
– Что здесь происходит?
Он единственный из всех догадался прикрыть дверь, и в башне сразу стало тише. Теперь не приходилось повышать голос, чтобы перекричать рев ветра.
Рядом с Олбэни топтался Гуго Дредверд, оруженосец Бэкингема. В руках у него тоже был фонарь, и он приподнял его, освещая происходящее, а затем тихонько присвистнул, увидев растрепанную, гневно всхлипывающую даму. Именно этот плутоватый посвист вернул Бэкингему присутствие духа.
– Ваше Высочество, эта дама находилась одна в такое ненастье на ступенях церкви, и я взял на себя смелость проводить ее через двор в эту башню, поскольку ее свита была поглощена…
– Неправда! – вскричал юноша. – У графини Ангус было достаточно сопровождающих. И вы ответите за оскорбление ее светлости! Мой кузен Арчибальд Дуглас не мог лично прибыть к королю на празднование Рождества и прислал ее со мною. Поэтому, пока мы здесь, графиня находится под моим покровительством.
Он по-прежнему поддерживал Марджори Дуглас, даже не замечая в пылу, что крепко прижимает ее к себе. Бэкингем нагнулся и, подняв роскошный меховой плащ графини, протянул его ей. Юноша в ярости вырвал плащ из рук англичанина.
– Сэр Роберт, держите себя достойно! – властно проговорил Олбэни.
– Сэр Роберт? – приподняв бровь, переспросил Генри. Он был слишком взбешен, чтобы не воспользоваться возможностью для маленькой мести. Кивком головы указав даме на рыжеволосого юношу, он осведомился: – Так это и есть «милый Роберт»?
Леди Дуглас вдруг слабо вскрикнула и лишилась чувств. Вокруг зашумели, а Роберт Дуглас в ярости бросился на Бэкингема. Для этого ему пришлось освободить руки, и безжизненное тело графини снова оказалось на полу.
Стычку предотвратил Олбэни.
– Милорды, не забывайте, что вы находитесь при дворе короля! А вам, сэр Роберт, я бы рекомендовал заняться кузиной. Что же до его светлости герцога Бэкингемского, то он королевский посол, а следовательно, лицо неприкосновенное.
Затем брат Якова Стюарта проводил англичанина в его покои и там выложил герцогу все, что думает по поводу случившегося.
– Я бы и смертельному врагу не пожелал оказаться на пути Дугласов! – гремел он, мечась по покою и отшвыривая ногами мебель.
Бэкингем с сожалением разглядывал свой перепачканный, мокрый камзол.
– Бог мой! И это говорите вы, Стюарт, – человек, отец которого смог уничтожить Черного Арчибальда Дугласа и унизить Джеймса Дугласа настолько, что сейчас он из милости живет при дворе моего государя![40]40
Арчибальд Дуглас был убит в замке Стерлинг, после чего брат покойного Джеймс поднял в Шотландии мятеж, и одно время силы сторон были равны. Но Якову II удалось привлечь на свою сторону многих приверженцев Дугласа, и вскоре силы последнего были разбиты под Аркингольмом, а сам он бежал в Англию.
[Закрыть]
Олбэни, успокоившись, остановился и снял нагар со свечи. Его некрасивое круглое лицо стало задумчиво, на стене лежала тень от его массивной фигуры. Генри давно чувствовал, что находится как бы под покровительством этого второго из Стюартов. Они даже сдружились, насколько могут сдружиться молчаливый, погруженный в себя шотландец и жизнерадостный, любвеобильный англичанин.
Правда, Бэкингем, несмотря на все свое легкомыслие, довольно скоро понял, что означает это расположение герцога Олбэни. В то время как о дворе Якова III ходили самые скверные слухи, а король окружал себя жадными фаворитами низкого происхождения вроде каменщика Кохрейна, старая шотландская знать открыто стала склоняться к брату короля. Но Александр Стюарт, зная, насколько непостоянны привязанности шотландских родов, хотел получить поддержку и со стороны англичан, в частности, в лице наместника Севера Англии Ричарда Глостера, с которым Бэкингем находился в приятельских отношениях. И Генри обещал Олбэни потолковать с горбатым Диком об этом союзе. Теперь же Олбэни поведал англичанину, чем может для него окончиться история с графиней Ангус.
– В Шотландии было две ветви Дугласов, – говорил он. – Черные Дугласы, с которыми расправился мой отец, да будет благословенна его душа, и Красные Дугласы, которые после поражения Черных стали одной из самых могущественных семей Шотландии. Глава клана, лорд Арчибальд, граф Ангус, ехал, чтобы отпраздновать Рождество при королевском дворе, и прибыл в Эдинбург, где его и застали гонцы Якова с сообщением, что празднование переносится в Линлитгоу. Граф тут же велел собираться в дорогу. Однако только что нас известили, что произошло непредвиденное. При выезде из Эдинбургского замка лошадь Ангуса поскользнулась, и граф упал, повредив ногу. Он не мог тронуться в путь, и тогда его племянник, лорд Роберт Дуглас Лохливенский, упросил графа отпустить с ним в Линлитгоу молодую графиню. Граф страстно любит Марджори, безумно ревнует ее и почти никогда не вывозит из замка Дугласов. И все же в этот раз Ангус решил взять ее с собой и, чтобы развлечь супругу и доставить ей удовольствие, отпустил с лордом Лохливеном на рождественский пир в Линлитгоу. Впрочем, с большой неохотой.
Представьте же теперь, как трясутся над Марджори все эти явившиеся вместе с нею Дугласы. Надеюсь, вы понимаете, что они не посмеют явиться к главе клана, не отомстив обидчику? Все мое влияние не в силах защитить вас, и поэтому мой вам совет – соберите своих людей, я дам вам опытного проводника, и вы немедленно отправитесь в Стерлинг.
Генри сделал вид, что сбивает пушинку с плеча, а затем взглянул на Олбэни и ослепительно улыбнулся.
– Вы хотите, милорд, чтобы Бэкингема сочли в Шотландии трусом? И не глупо ли пускаться в путь, когда такая непогода, а в большом зале Линлитгоу стынет рождественский ужин?
Именно тогда Генри почувствовал, что надвигается приступ мигрени. Он был раздражен и зол, но даже самому себе не хотел признаться, что боится. Тем не менее он приказал Гуго Дредверду подать лучший камзол из стеганого атласа с подставными плечами. Полы и манжеты камзола были подбиты лебяжьим пухом, на груди алмазной вязью был начертан девиз герцога: «Souvente me souvene»[41]41
Вспоминай меня часто (фр.).
[Закрыть].
В этот момент в комнату влетел Ральф Баннастер.
– Пресвятые угодники! Милорд, весь замок только и говорит о том, что вы пытались посягнуть на честь графини Ангус. Боже, что с нами теперь будет!..
Бэкингем лишь хмуро поглядел на него, продолжая застегивать алмазные пуговки на манжетах. Ральф уныло уставился на сверкающий девиз герцога.
– Вспоминай меня часто! Кто-кто, а уж Марджори Дуглас вас наверняка не скоро забудет.
Генри Стаффорд повернулся как на пружинах.
– Дьявол тебя забери, Ральф! Ты знаешь меня с детства, – так вспомни, был ли хоть раз случай, чтобы я позволил себе грубо обойтись с дамой?
– Но все об этом говорят!
Генри рассмеялся.
– Видит Бог, сегодня один я вынужден защищать доброе имя графини!
Кудрявый красавчик Гуго, заметив, что герцог несколько оживился, осмелился обратиться к нему с просьбой.
– Мой господин, у меня неприятность. Ветер и снег начисто испортили мою высокую бургундскую шляпу. Не позволите ли вы мне надеть ваш тюрбан из золотой парчи?
На это Бэкингем вдруг вспылил, заявив, что Господь послал ему в услужение труса и дурака, но, видя, что Гуго окончательно расстроен, в конце концов смягчился. Ему всегда нравился этот стройный юноша, добродушный и преданный.
– Будь благодарен, что я отдал тебе ради светлого праздника свой шелковый белый колет, и уймись. Видишь, мы с тобой почти одинаково одеты. Что же до парчового тюрбана, то я намеревался надеть его сам. Впрочем, можешь взять себе любую другую шляпу по своему вкусу.
И вот теперь он сидит за пиршественным столом, нарядный и вконец измученный головной болью. Он ест, пьет и разглядывает зал, словно не замечая множества устремленных на него взглядов. Алмазный девиз огнем полыхает у него на груди, алмазные нити сверкают в складках пышного тюрбана, он держится с нарочитой небрежностью, хотя и впервые в жизни жалеет, что привлекает к себе столько внимания. Его раздражают шум в зале, неотвязная музыка на хорах, запах гари в этом холодном помещении, завывания ветра за окном. Король Яков время от времени визгливо смеется, склоняясь к Кохрейну.
В конце концов они встретились взглядами с венценосцем, и тот, навалившись на стол, фамильярно поманил Бэкингема пальцем. Король был пьян, щеки его багровели, а маленькие глазки возбужденно блестели из-под светлой челки. Все, что оставалось герцогу в подобной ситуации, – это также наклониться через стол и в свою очередь поманить пальцем короля. Яков поначалу опешил, а потом расхохотался. Смеялись и гости, сочтя все происходящее удачной шуткой.
Однако чем оживленнее становился Яков, тем мрачнее казался герцог Олбэни. Порой и он поглядывал на Бэкингема, и тогда герцог улыбался ему, приподнимая кубок. «Интересно, как долго у него сохранится желание защищать меня? Я нужен ему как союзник и как связующее звено между ним и Глостером. Но захочет ли он ради меня испортить отношения с Дугласами? Варварская страна! При каком еще дворе Европы посол может оказаться в таком опасном и двусмысленном положении?»
Что же до младшего из братьев Стюартов – графа Мара, то тот уже был откровенно пьян и тупо икал, уставившись на серебряный кувшин перед собою. Бэкингем знал, что между братьями царит вражда, что Яков ненавидит герцога Олбэни из-за его популярности среди лордов, а про графа Мара поговаривали, что он без конца ворожит против братьев, стараясь свести их в могилу, чтобы самому заполучить трон.
Единственной женщиной за королевским столом была принцесса Маргарита – бледная, утомленная девушка. Казалось, этот шумный пир не доставляет ей никакой радости, она все время куталась в меховую накидку, а когда объявили третью перемену блюд, встала и, сославшись на головную боль от дыма, собралась удалиться. Но в этот самый миг на середину зала выступил церемониймейстер и, ударив жезлом об пол, возвестил о прибытии высокородной графини Ангус и ее кузена, благородного лорда Роберта Дугласа Лохливенского.
В зале повисла поразительная тишина. Даже король перестал смеяться, а музыка на хорах умолкла. И в этом мертвенном молчании в зал вступила бледная леди Марджори Дуглас, которую вел ее кузен, держа за самые кончики пальцев.
Графиня была одета с редкостной для Шотландии роскошью – в платье из серебристой парчи с длинным шлейфом, поверх которого переливался опушенный горностаем сюрко[42]42
Сюрко – парадный, плотно облегающий фигуру жакет.
[Закрыть] из синего бархата. Ее высокий раздвоенный эннан был также опушен горностаем и богато изукрашен драгоценными каменьями. Она выглядела восхитительно, несмотря на тени под глазами и бледность, и Бэкингем невольно подумал, что ради этой женщины стоит драться. А то, что драться придется, он понял, едва взглянув на Роберта Дугласа.
Графиня присела перед королем в глубоком реверансе – и сейчас же принцесса Маргарита протянула ей руку и усадила подле себя.
Внезапно граф Мар, подавив пьяную икоту, воскликнул:
– Эта дама всегда появляется с опозданием! И это порой имеет скверные последствия.
Графиня бросила на младшего брата короля испуганный взгляд, при этом вид ее был столь несчастным, что даже Бэкингем покосился на графа Мара с негодованием.
Роберт Дуглас остался стоять посреди залы прямо перед королем. Наконец он заговорил:
– Ваше Величество, я и моя кузина прибыли сюда, несмотря на буйство стихии. И если мы и опоздали, как изволил заметить ваш достойный брат, это еще не повод, чтобы наносить оскорбления графине Ангус.
Король встал и, разом стряхнув хмельную одурь, медлительно произнес:
– Клянусь своей короной и гербом предков, я искренне рад приветствовать Дугласов в замке Линлитгоу. Но, если есть причины для неудовольствия, я готов выслушать вас и защитить прекрасную графиню.
Лорд Лохливен низко поклонился.
– Благодарю, мой король. Но у графини уже есть заступник в моем лице, и с вашего разрешения я должен бросить вызов обидчику.
Повернувшись в сторону Бэкингема, он торжественно проговорил:
– Я вызываю тебя, английский пес, и готов с оружием в руках доказать, что ты низкий насильник и негодяй.
Прежде чем Генри успел подумать, что делает, он уже перемахнул через стол и стоял, выпрямив спину, лицом к лицу с молодым Дугласом.
– Клянусь святым Георгием, что готов мечом загнать обратно в твою глотку оскорбление и на деле постоять за честь графини Ангус, ибо твое обвинение в насилии пятнает честь благородной дамы. Видит Бог, между мною и леди Марджори не произошло ничего подобного тому, на что намекают твои смрадные уста.
Графиня вскрикнула и закрыла лицо руками. Лохливен побагровел, ибо из слов Генри следовало, что не он, а именно Бэкингем выступил защитником чести его невестки. В ярости сорвав перчатку, он швырнул ее под ноги герцогу, но тот ловко поймал ее, подержал мгновение на весу и, разжав пальцы, небрежно уронил к носкам башмаков. Даже в минуту опасности Генри не мог не покрасоваться. Он глядел на разъяренного Роберта Дугласа с улыбкой.
– Я вижу, вы пришли в пиршественный зал с мечом. Следует ли мне послать оруженосца за оружием?
– Да! И клянусь святой Бригиттой Дугласской, мы будем сражаться здесь и сию же минуту.
Неожиданно поднялся безмолвствовавший до этого епископ Аберунский и громогласно заявил, что вдвойне грешно учинять кровопролитие в святой праздник Рождества, когда на всей земле царит Господне перемирие. Епископа с готовностью поддержал Олбэни:
– Вы не должны, подобно простолюдинам в таверне, тотчас хвататься за оружие. Как опоясанные рыцари, вы должны сражаться на утоптанной земле в полном воинском облачении и при свете дня.
Однако прибывшие вместе с Лохливеном люди Дугласа поддержали своего лорда, а к ним присоединились и воины из пограничных кланов Гомов и Гепбурнов, в которых одно упоминание покровителя англичан святого Георгия возбудило воинственный пыл. К тому же горцы, до этого державшиеся на удивление спокойно, несмотря на изрядное количество поглощенного ими вина и эля, начали что-то вы– крикивать по-гэльски, топая ногами и перемежая слова боевыми кличами.
Последнее слово оставалось за королем. И внезапно обычно робкий и нерешительный Яков III ухмыльнулся, потер руки и благословил поединок. Герцог Олбэни стремительно повернулся и что-то негромко сказал старшему брату, но тот лишь указал на шумную толпу, словно призывая ее в свидетели, что в этом случае он ничего не в силах предпринять.
Генри Стаффорд и сам вдруг ощутил в крови бойцовский жар. Его страх и волнение напрочь улетучились, и он приказал Баннастеру отправляться за оружием. Вместе с тем он не преминул заметить, что обычно холодные и безучастные ко всему шотландские леди поглядывают на него с сочувствием, и это подтолкнуло его сделать еще один безрассудный шаг. Сорвав с головы свою роскошную шляпу, он бросил ее Гуго, а затем расстегнул и стащил через голову свой ослепительный камзол, оставшись в одной голландской рубахе. При этом он лукаво поглядывал на Лохливена.
