Текст книги "Лесная герцогиня"
Автор книги: Симона Вилар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Тьерри тоже казался встревоженным, но не желал явить себя трусом.
– Нет, клянусь всеми духами Арденн, я должен разобраться, что это такое! – И, взяв лук, хитро подмигнул Эмме. – Ведь волки не охотятся в эту пору.
Эмма удерживала его, но он все же, кликнув Далу, пошел в лес. Эмме показалось, что она была одна целую вечность, и, когда Тьерри вернулся и сообщил, что ничего странного не увидел, даже стал шутить и вновь попытался ее обнять, она только рассердилась. Резко оттолкнула его. Ей не хотелось тут оставаться, не хотелось ощутить, что за ними кто-то подглядывает.
Тьерри проводил ее. Хорохорился, насвистывал, шутил, подражал вою волка, пугая и смеша ее одновременно. Чего ей было бояться? Любой местный житель, включая детей, ловко умеет изображать голоса леса. Но Эмма не успокаивалась. Ни один человеческий голос не имел такой жуткой силы, как вой, что они слышали у эльфийского ручья. Да и россказни о былых пришествиях оборотня еще живы в округе.
Тьерри удивленно взглянул на нее: с чего она взяла, что оборотень наделен именно волчьим голосом? Эмма не смогла сразу ответить. В скандинавских сказаниях именно в волка превращался тот, кто нес бремя оборотня. Правда, происходило это не в полдень, а в полнолуние. Да и сама она еще не забыла: когда-то, давно, она один на один встретила волка-оборотня – бискалавере, как называли его в Бретани. И хотя в той схватке она одолела оборотня, страх перед темной, полумифической волчьей силой все еще жил в ней.
Они подходили, миновали уже жерди для загона скота в лесу, когда Тьерри вдруг загородил ей путь.
– Эмма, – он положил ей руки на плечи. – Мне и дела нет до того, чья это злая шутка. Но что это не волк, а кто-то, кого знает Дала, я уверен. Иначе она бы не успокоилась так быстро. Но, красавица моя, разве что-то может иметь для нас значение, когда нам было так хорошо вдвоем?
Он пытливо заглядывал ей в глаза.
– Тьерри, мне надо идти.
– Надо ли?
– Да. Я слишком долго отсутствовала.
«Так будет лучше», – решила она для себя.
Тьерри, все так же улыбаясь, отпустил ее.
– Ладно. Но завтра я вновь буду ждать вас на том же месте. У водопада Эльфов.
– Я не приду.
– А я буду ждать. Завтра и все последующие дни.
Но Эмма не пошла туда ни на следующий, ни в другие дни. Почему? Герлок умиляла ее, она играла с ней, кормила ее, тихонько напевала. Любовь ребенка делала ее счастливой, и Эмма не хотела думать ни о чем ином. Герлок была ее маленьким чистым ангелочком, и Эмме казалось, что она не сможет глядеть в светлое личико дочери, если запятнает себя. Чем? Она не могла объяснить. И лишь подсознательно чувствовала, что все еще не желает изменять Ролло. Это было глупо, безрассудно, она понимала, что мужчина, который так жестоко поступил с ней, не заслуживает верности. Но живы были воспоминания о любви, что сродни чуду, и ей не хотелось размениваться на нечто меньшее.
Она не хотела изменять Ролло сердцем… Ибо боялась, что, увлекшись Тьерри, простым земельным вилланом, привяжется к нему и тогда не так искренне сможет вспоминать о прошлом. О прошлом, которое столько раз приказывала себе забыть. И тогда она глядела на лес и вспоминала Тьерри, словно чувствовала его немой призыв прийти. Ей хотелось все бросить, кинуться к нему. Но она не позволяла себе этого.
Однажды утром она вновь извлекла из сундука лисий плащ – подарок Ролло. Мех его уже потерся и не был столь пушистым, как тогда, когда ее варвар укутал ее тело в него. Все изнашивается со временем. И скоро она сама уже не будет столь красивой и свежей, как сейчас. Жизнь ее пройдет в этой глуши, она отцветет, как пустоцвет, ради нелепой верности человеку, которому до нее и дела нет.
Уже складывая плащ, она вдруг остановилась, глядя на свои руки. Когда-то нежные и холеные, с узкими запястьями и тонкими пальцами, они огрубели от работы, стали шершавыми и красноватыми. Такое же произойдет и с ней. Женщины в Арденнах рано старели от непосильной работы. И когда-нибудь, склонясь над своим отражением в воде, она увидит не цветущую красавицу, а изможденную старуху. И не станет ли ей тогда больно за упущенное время?
В башню поднялась Рустика с Герлок на руках. Старшая дочь Вазо оказалась прекрасной нянькой, и, когда Герлок была с ней, Эмме было даже спокойнее, чем когда девочка оставалась с кормилицей. Мумма все же была слишком глупа, а Рустика – серьезный, рассудительный подросток. Вся в мать, такая же деятельная и надежная. В отличие от Обреи, которая отличалась ленцой, как и ее отец. И от Бальдерика, от которого, после того как он в прошедшую этим летом ночь праздника Солнца познал свою первую женщину, вообще проку было мало: вечно он куда-то убегал, а дома вел себя так дерзко, что Эмме пару раз пришлось надавать ему пощечин, чтобы не позволял себе совсем не детские вольности. Его игривость с совсем уже мужскими ухватками стала раздражать Эмму. А вот Мумма заигрывала с подростком, как с совсем взрослым. И когда Бальдерик трепал ее за щеки или лапал, едва ли не урчала от удовольствия.
Эмма ни в чем не попрекала ее, не усылала обратно. Во-первых, Герлок еще по утрам сосала молоко, во-вторых, в разросшейся усадьбе лишние рабочие руки были совсем не лишними, а сама Мумма панически боялась вернуться в дом матери, где озлобленная на весь свет Трутлинда просто изводила ее. К тому же Эмма, которая чувствовала, что сама в любой миг может оступиться, не слишком судила Мумму, когда та потихоньку удалялась вслед за Бруно в конюшню или же откровенно совращала хозяйского сына.
– Госпожа, – обратилась к Эмме Рустика. – Прибыл аббат Седулий.
Эмма, несколько удивленная, сошла вниз: настоятель появлялся в Белом Колодце редко, разве что в праздники или во время сбора десятины.
Седулий стоял у ворот усадьбы, благословляя окруживших его крестьян. Завидев Эмму, сразу же поспешил к ней.
– Во имя Отца и Сына… – перекрестил он ее ладонью.
Эмма заметила, что настоятель чем-то взволнован. Оказалось, дело в Тьерри.
– Его нет уже почти неделю.
– Ну и что? – удивилась Эмма. – Тьерри не малый ребенок, чтобы вы так пеклись о нем. Охотится где-то в лесу или ушел в селения смолокуров к какой-нибудь смазливой девице.
А про себя едва ли не улыбнулась. Безумец! Она догадывалась, где он. «Я буду ждать тебя у водопада Эльфов. Каждый день».
Но Седулий был другого мнения.
– Тьерри не любит лес и никогда не уходил так надолго. И в дикие селения не охотник заглядывать: он чтит свою мать – хоть одна добродетель у этого сорвиголовы есть – и никогда не заставлял ее подолгу волноваться.
Эмма знала, какие нежные узы связывали Тьерри и мать. Это всегда умиляло ее. Не случилось ли с ним и в самом деле чего?
– А что лично вас заставило волноваться? – спросила Эмма настоятеля.
Ей показалось странным, как забегали глаза Седулия.
– Видит Бог, я ничего дурного не хочу сказать. Но недавно с выгона в аббатстве пропала телка. Может, где-то в лесах появились люди, что скрываются от закона. И если Тьерри встретился с ними – упаси Господь и святой Губерт.
Эмме оставалось лишь пообещать, что, если Тьерри появится, она непременно сообщит. А про себя решила, что непременно наведается к водопаду Эльфов. Она почти хотела встретить там Тьерри.
Когда юноши на месте не оказалось, даже обиделась. Чисто по-женски. Обещал ведь… Она решила все же немного обождать его. Села на прежнее место. День был такой же ясный, солнечный, но ночью шел дождь, и теперь над травой клубилась легкая дымка тумана. На разные голоса щебетали птицы, где-то ритмично выбивал дробь дятел. Эмма сидела, обхватив руками колени, порой подзывала рыскающую в тени деревьев Далу. Думала о Тьерри. Вот сейчас ее собака опять зайдется радостным лаем и из сумрака леса появится Тьерри. Веселый, дерзкий и такой ласковый… Она знала, почему так хочет, чтобы он пришел. Конечно, для начала она попеняет ему за столь долгое отсутствие, за то, что он заставил всех так переживать за себя. А он вновь будет смеяться, обнимет ее, и она… она не будет, наверное, сопротивляться. Она почти жаждала этого.
Когда раздался вой, Эмма подскочила как на пружинах.
Выла Дала. До этого неспокойно шнырявшая вокруг, она вдруг замерла возле поваленной ели за деревьями и, по-волчьи задрав голову, поджав хвост, выла долгим пронзительным воем.
– Дала! – рассердилась Эмма.
Собака не тронулась с места, продолжала свою протяжную волчью песню. Эмма подошла к ней, чувствуя, что ноги словно плохо слушаются. Замерла, не доходя. Запах. Она отчетливо услышала зловонный трупный запах. Сделала еще шаг. Еще.
Лучше бы она не подходила. В сумраке леса, возле поваленной сосны, она увидела Тьерри. Вернее, то, что когда-то было Тьерри. Смотрела, не в силах пошевелиться.
Ей и раньше нередко доводилось видеть трупы. Но такое!.. Если она узнала его, так это по плетеному поясу, все еще обвивающему нечто ужасное, распухшее и изорванное. Черные застывшие подтеки крови, развороченное горло, разодранное месиво на месте лица.
Она завизжала не своим голосом, кинулась не видя куда. Прочь! Скорее прочь отсюда. Бежала, металась среди зеленых от мха стволов елей, расталкивая тяжелые колючие ветви. Сама не заметила, как оказалась в непроходимых зарослях. Перескакивала через упавшие стволы деревьев, продиралась сквозь подлесок. Зацепившись ногой за корень, упала. Вскочила, опять кинулась прочь. Все лицо ее облепила паутина, ветки стегали ее, цепляясь за одежду.
Когда ее подхватили чьи-то руки, едва не изошлась криком от ужаса, пока кто-то не стал трясти ее что было сил так, что у нее лязгнули зубы. Видегунд…
– Госпожа. Ради всех святых, опомнитесь! Что с вами?
Как сквозь туман она различила его бледное встревоженное лицо. Глаза в сумраке леса казались пронзительно зелеными. Эмма беспомощно припала к его груди, дрожала, плакала, стонала, не в силах вымолвить ни слова. Он отстранил ее, присел, снизу вверх вглядываясь в ее лицо.
– Что случилось? Кто вас напугал?
Только сейчас она заметила крутившуюся рядом Далу. Села прямо в мох и, обняв собаку, разрыдалась.
Видегунд серьезно вслушивался в ее сбивчивые, прерываемые нервной икотой слова. Лицо его все более мрачнело. Эмме вдруг так захотелось, чтобы этот светлый эльф успокоил ее, обнял, сказал, что все ей только примерещилось.
Но Видегунд даже отошел от нее. Стоял в тени старой ели. Наконец, когда она немного опомнилась, сказал сухо, даже холодно:
– Идемте. Я выведу вас в Святой Губерт. Думаю, нам надо поведать обо всем преподобному Седулию.
Глава 7
Эмма не могла видеть Бруно.
«Когда-то он сказал, что убьет Тьерри», – вспоминала она, и теперь эти слова не шли у нее из головы.
И хотя именно Бруно организовал людей, а те, вооружившись вилами, рогатинами и косами, обыскали всю окрестность в надежде расправиться с оборотнем, а после именно Бруно охранял дрожащих монахов, когда те с пением, неся святые дары, обходили округу и кропили вокруг святой водой, чтобы изгнать нечисть, но Эмма стала дичиться старосты, уходила к себе в башню, едва он появлялся на пороге усадьбы. Бруно же, наоборот, словно искал встреч с ней, поджидал ее у тропы в монастырь, предлагал по любому поводу свои услуги, стремился найти предлог, чтобы проводить больше времени в усадьбе, много внимания уделял Герлок.
Девочке исполнился год, она превратилась в маленькое смешное существо, всеобщую любимицу, несущую радость. И явно отличала из всех Бруно. Возможно, это была подсознательная тяга видеть в ком-то отца, которого она никогда не имела, а огромный Бруно в сознании ребенка являлся чем-то значительным, большим и покладистым, и малышка, как и прежде, цеплялась за Бруно, лезла к нему, дурачилась. Эмма же сразу стремилась забрать дочь.
– Бвуно, Бвуно, – хныкала малышка и брыкалась в руках матери. – Ты похая. Бвуно холосый.
Она заговорила удивительно рано, чем несказанно радовала мать и восхищала окружающих. Но Эмму огорчала привязанность малышки к тому, кого она считала убийцей. Герлок, как и прежде, лезла к нему на колени, дергала его за бороду, урчала на его страшный медвежий капюшон с оскаленными клыками, а когда Бруно тоже начинал рычать, да так мастерски и громко, что можно было и в самом деле испугаться, Герлок приходила в восторг, кричала испуганно и радостно и тут же заходилась смехом.
«Каждый из жителей лесов умеет подражать голосам лесных обитателей», – сказал Эмме в их последнюю встречу Тьерри. Эмма знала это. Даже мальчишки могли копировать уханье филина, вой волка, некоторые даже трубили оленем. Но так мастерски, как Бруно, не получалось ни у кого.
Оборотень. Эмма и верила, и не верила в это. Слух об оборотне словно обрадовал, вернее, оживил жителей долин. Это было событие, которое вносило разнообразие в их монотонное существование. Эмма не понимала, почему после разговоров об оборотне они еще чаще стали уходить в лес. Сама же она слишком долго жила в городах, видела слишком много людей, прошла через много испытаний, и старая вера в нечисть словно отошла для нее на задний план. В проделках темных сил ей чудился злой умысел людей. Когда-то она сама столкнулась с подобным. Она еще не забыла ведьму Снэфрид и ее зло. Но тем не менее оборотень ей представлялся скорей не темной силой леса, а реальным человеком.
У Тьерри была масса недоброжелателей. Он зло шутил, соблазнял чужих жен и дочерей, и сам настоятель Седулий говорил, что не удивится, если однажды кто-то решит поквитаться с ним. Но Тьерри был ловок и силен, и убить его могли либо исподтишка, либо кто-то, от кого он не ожидал подобных действий. Но разорвать его… Так мог поступить либо оборотень, либо безумец, исходивший ненавистью. И Эмма невольно опять начинала подозревать Бруно.
Местные кумушки любили пообсуждать, что Бруно наполовину зверь. Раньше Эмму эти слухи раздражали, теперь стали пугать. Силен, дик, жесток. Ей порой казалось, что она смогла приручить его, добиться послушания, но она еще не забыла рассказов о дикой суровости Бруно, о том, как жестоко он разделался когда-то с соперником. А ведь и Тьерри был его соперником. И если это Бруно застал их возле водопада Эльфов… Силы небесные, он мог в ярости вытворить с Тьерри все, что угодно. И никто не упрекнул его за это. Все списали на оборотня. Если кто-то и подозревал старосту, предпочитали помалкивать.
И только один человек осмелился обвинить Бруно в убийстве – мать Тьерри.
Еще когда отпевали Тьерри и Бруно вместе со всеми присутствовал в базилике монастыря, она вдруг вышла вперед и принялась кричать, что именно Бруно убил ее сына.
– И все из-за этой рыжей сучки! – ткнула она пальцем в Эмму.
Молодой женщине тогда хотелось сквозь землю провалиться от стыда и досады. Седулий еле успокоил несчастную мать. Бруно же остался спокоен. Даже надменен, но Эмма могла поклясться, что видела, как староста усмехался в бороду.
Позже Эмма попросила Видегунда отнести матери Тьерри кое-какие подношения: пучок свечей, несколько кусков полотна, горшочек с медом. Видегунд сурово поглядел на нее. Так уж вышло, что после того, как этот лесной юноша нашел ее, перепуганную и заплаканную, в лесу, он словно взял ее под свое покровительство. Эмма не противилась. Она так привыкла опираться в трудную минуту на руку мужчины. К тому же Видегунд, даже в его замкнутой, суховатой манере, был так предупредителен и мягок. Но тогда он воспротивился.
– Я ничего не сделаю для этой женщины. И не просите. Как она посмела столь непочтительно отзываться о вас?
Видегунд не присутствовал во время обличений матери Тьерри, и Эмма не знала, кто ему поведал о том происшествии, но, когда она спросила юношу его мнение о смерти Тьерри, он лишь отмахнулся.
– Оборотень ли, зверь или человек – какое это теперь имеет значение? Возможно, правы те, кто считает, что это дело рук людей вне закона. Пару раз я видел их стоянки, и, думаю, негоже вам бродить в одиночку по лесу.
Он склонялся, почесывал за ухом Далу, глядел прямо перед собой застывшим взглядом. Эмма не могла понять, кого в такие минуты напоминает ей юноша. Словно чье-то другое лицо угадывала она в тонких чертах, словно не могла припомнить забытый сон. И еще замечала, что он притягивает ее. Как притягивает и завораживает красота. Она ощущала умиротворение, находясь рядом с Видегундом. Порой ей казалось верхом легкомыслия, почти предательством, что после гибели Тьерри, чувства к которому только стали просыпаться в ее душе, она так скоро утешилась в обществе прекрасного Видегунда. Но ее истосковавшееся в одиночестве сердце, разбуженное нежностью Тьерри, так жаждало любви. А может, просто ее снедало задетое женское тщеславие, когда она замечала, что, несмотря на все восхищение, Видегунд глядит на нее не иначе как на прекрасный образ, на недосягаемую мечту, к которой, однако, он не имел ни малейшего желания прикоснуться.
«Я ведь живая. Обними же меня, дай мне успокоение и забытье!»
Однажды Видегунд спросил, что значил для нее погибший Тьерри. И Эмма неожиданно расплакалась. В том однообразии дней, в котором протекала ее жизнь, Тьерри вносил живую струю радости и надежды. И она не ожидала, что ей будет так не хватать его веселья, дерзости, любви…
Видегунд пытался успокоить ее, как мог. Даже сказал, что ей не стоит более бояться оборотня, ибо он не появлялся часто, не более одного раза в несколько лет. Но тем не менее попросил, чтобы она не уходила одна в лес, что он готов наведываться в Белый Колодец почти ежедневно и, если ей угодно, согласен сопровождать ее, когда ей заблагорассудится. Но окончательно поселиться среди людей наотрез отказался. Дикий Видегунд так и не мог приручиться до конца. Но, казалось, его дикость закономерна – он так отличался от остальных жителей долин.
Однажды вечером, провожая Видегунда, Эмма спросила:
– Разве ты сам не опасаешься темных сил леса? Разве не боишься встретиться один на один с оборотнем?
Видегунд улыбался как-то грустно.
«Как он красив!» – невольно восхитилась Эмма, очарованная печальной прелестью дикого юноши.
– Лес мне гораздо ближе людей – он молчалив, и мне хорошо в его тиши. А темные силы? Порой я думаю, что они гораздо милосерднее, чем смертные. Может, потому, что слабее их.
– Слабее? А как же гибель Тьерри?
Юноша лишь пожимал плечами.
– Я ведь уже сказал, что если это оборотень, то он удовлетворяется одной жертвой.
Но в этот раз Видегунд ошибся.
Казалось, ничего уже не предвещало несчастья. Лето отцвело, пышное и обильное, настала осень, на удивление тихая и солнечная. В Белом Колодце стали забывать о гибели Тьерри, а если и говорили об этом, то как о чем-то забавном, столь же затрагивающем жителей деревни, как тени эльфов в чащобе или мифическая охота святого Губерта на склонах гор. Тьерри был и исчез, о нем забыли, новые нужды и заботы занимали людей: сплетни, пересуды, болезни, склоки, обычные житейские дела, надо было собрать урожай с грядок, накоптить больше мяса к зиме, свезти сено, отправить на ярмарки Льежа железо с рудника.
Этой осенью Эмма пристрастилась к охоте. Она уходила с Видегундом в лес. Поджидала его обычно там, где крестьяне складывали заготовленные на зиму поленницы дров. Видегунд появлялся всегда неожиданно, и, ожидая его, Эмма прислушивалась, надеясь угадать его появление. Тщетно. Этот юноша мог передвигаться по лесу совершенно бесшумно. И еще: он великолепно знал повадки зверей и птиц, легко находил оленьи тропы, мог определить зверя и по запаху. Поэтому они стали уходить в лес без собак. Видегунд считал, что они только пугают зверя, сам же он словно чуял добычу еще издали. Настоящий лесной человек. Эмме нравилось охотиться на пару с ним. В лесу Видегунд становился общительным, разговорчивым, она много узнавала от него о лесных обитателях, об их повадках и нравах. И они почти никогда не возвращались в селение без добычи.
Однажды, когда уже прошел праздник Всех Святых[14]14
1–2 ноября.
[Закрыть], во время празднования которого не рекомендуется уходить в лес из-за разгула всякой нечисти, Эмма вновь условилась пойти с Видегундом на охоту. Пришла в лес, едва только рассвело. Присела с краю выступающих бревен поленницы, но не успела и устроиться как следует, как услышала чей-то голос из чащи, назвавший ее по имени.
Эмма оглянулась.
– Ута! – заулыбалась она, увидев всклокоченный силуэт колдуньи, появившейся из зарослей. – Где же ты пропадала столько времени?
Об Уте действительно долго не было ни слуху ни духу. Возможно, Эмма сама просто не интересовалась ею. Но встретила ее приветливо, пошла навстречу.
Уже настали первые холода, трава покрылась инеем, и Эмма невольно поежилась, глядя на босые ноги колдуньи. Если, конечно, ту не согревал толстый слой грязи, покрывавший ее ступни. А Эмма была в теплых меховых сапожках, кроличья куртка перетянута в талии широким ремнем, с которого свисал нож. За плечами – лук и рогатина.
– Я вижу, ты собралась на охоту? – спросила Ута, но на Эмму не глядела, так и шарила глазами по кустам.
– Ты чем-то напугана? – догадалась Эмма.
Ута вздрогнула, даже чуть присела, оглядываясь. Лес стоял тихий, безмолвный. От селения в Белом Колодце долетал звон металла – работала кузня.
– Вот что, красавица, – почему-то шепотом обратилась к Эмме лесная женщина, – мне надо тебе кое-что сообщить. Я давно собиралась, да все не решалась. Но ты всегда была добра со мной и…
Она вдруг умолкла. Вглядывалась, прислушивалась, ноздри ее раздувались, как у оленя, принюхивавшегося на запах опасности. И вдруг лицо ее исказилось таким страхом, что Эмма сама не на шутку испугалась.
– Что случилось, Ута?
– Тс-с!
Они обе замерли. Теперь и Эмма различила легкое потрескивание сучков, шорох. Кто-то приближался со стороны селения. Но лесная женщина глядела не туда. Подняв по-собачьи голову, она втягивала в себя воздух. И вдруг резким скачком кинулась в заросли, исчезла так же неожиданно, как и появилась.
И тотчас Эмма увидела Бруно. Он шел, глядя на нее, словно был уверен, что найдет ее здесь. Она невольно попятилась, даже руку положила на рукоять ножа.
Он остановился в нескольких шагах.
– Опять ждете своего полоумного?
Она кивнула, сделав судорожный глоток. В сумраке под елями силуэт Бруно в медвежьей шкуре казался ей особенно огромным.
– Вам что, доставляет удовольствие мучить меня? – негромко спросил староста, и в медлительности, с какой он произносил каждое слово, чувствовалось нечто угрожающее.
– Не подходи ко мне! – вскрикнула Эмма, едва он сделал шаг в ее сторону.
Бруно остановился. Глядел из-под нависающих на глаза волос.
– Почему вы боитесь меня? Почему избегаете? Вам нужен кто угодно, только не я. Сначала вы тешились с «братцем» Тьерри, теперь с одичавшим Видегундом. Только для меня у вас находится лишь несколько сухих фраз, и вы готовы завизжать, схватиться за оружие, влезть на дерево, если хотите, стоит мне лишь приблизиться к вам.
В его голосе чувствовались ревнивые интонации, и Эмма невольно перевела дыхание. Но все же оглядывалась, надеясь, что вот-вот появится Видегунд и освободит ее от старосты.
– Что тебе надо от меня, Бруно?
– Что? Я хочу знать, почему вы выбрали Видегунда, а не меня!
Эмма даже растерялась, столько боли и ревности было в его голосе. Ей даже стало жаль его. А с жалостью прошел и страх. Бруно, не знавший отказа у женщин, был озадачен, сбит с толку, унижен ее явной неприязнью. Она даже ощутила некое торжество: что ж, знай свое место, лит, расточай свое обаяние на диких поселянок и не смей и мечтать о госпоже.
Она спокойно облокотилась о ствол ели. Глядела на тяжело дышащего, измученного ее пренебрежением Бруно.
– При чем тут мой выбор? Да и какое тебе дело до него? Но если на то пошло, Видегунд хоть менее надоедлив, чем ты.
– Надоедлив? О нет, клянусь святым Губертом. Дело вовсе не в этом. Ни с одной женщиной я еще не был столь терпелив, как с вами. Но чем больше я проявляю терпения, тем дальше вы удаляетесь от меня.
Он подскочил столь стремительно, что она не успела увернуться, когда он сжал ее запястье.
– И я знаю, почему вы дичитесь меня.
Теперь его искаженное лицо было совсем близко.
– Вы считаете, что это я сыграл роль оборотня и убил Тьерри?
Прямо у своего лица она видела его полыхающие темные глаза. Он словно не осознавал своей силы, а она ощутила, как его огрубевшие от работы руки тисками сдавливают ей запястья.
– Пусти меня, Бруно, – как можно ровнее приказала она.
И вдруг со всей силы ударила Бруно ногой под коленку. Он охнул и разжал хватку. Склонился, потирая ногу, а когда выпрямился, увидел, как Эмма бросилась к появившемуся из леса Видегунду. У Бруно от обиды, ревности и гнева потемнело в глазах. И все же он, прихрамывая, пошел к ним. Видел, как Эмма спряталась за спину юноши.
– Что здесь происходит? – не понял Видегунд, но на всякий случай заслонил Эмму. – Бруно?
Он стоял перед старостой, сжимая в руках рогатину.
– Ты, полоумный выродок, лесной пес! – взъярился староста.
Видегунд стоял против него, как березка перед дубом, но не отступил.
– Ты замыслил недоброе, Бруно? Ты готов совершить зло и не боишься адского пламени?
Эмма уже знала, что Бруно страшит перспектива угодить в геенну огненную, что именно так сломил его дерзостную гордыню Седулий. Но еще ни разу она не замечала, чтобы кто-то еще воспользовался тем же приемом.
И на Бруно это подействовало, как всегда. Лицо его вмиг стало несчастным, он согнулся, застонал, рванул себя за волосы. Эмма даже поморщилась, представив, как ему, должно быть, больно.
– Госпожа, – наконец вымолвил он. – Госпожа, я клянусь вам… Я клянусь всем святым, что неповинен в смерти Тьерри. Я готов даже опустить руку в кипящий котелок, дабы доказать, что не я виновен в кончине Тьерри.
– Но ты грозился его убить!
В присутствии Видегунда она держалась почти что дерзко. Вскинула подбородок, стремясь взглядом передать старосте, как он ей неприятен, как она его презирает.
Он криво усмехнулся.
– Да, я ненавидел Тьерри. И когда-нибудь я бы убил его. Но не исподтишка, завалив в лесу. Я бы вызвал его на кулачный поединок или сразился с ним на палицах. Но обязательно, чтобы вы видели, что выбрали не того, что остановили свой выбор на ничтожнейшем. Я ведь понял, что он нравился вам, что он никогда не был вашим братом. И я хотел, чтобы Тьерри погиб в противоборстве со мной, чтобы все видели, что я не уступлю вас никому. Никому! – почти прорычал он, глядя на Видегунда.
Но юноша словно едва замечал его.
– Идемте, госпожа.
Они еще долго слышали, как кричал и бесновался Бруно.
– Тебе следует опасаться его, – сказала Эмма, когда они уже углубились в чащу.
– Не мне, а вам.
Он странно поглядел на нее.
– Этот человек хочет вас.
Эмма вдруг рассмеялась.
– Хочет, и давно. Однако этот зверь еще и любит меня. И это удерживает его. Я не знаю, как это объяснить, но чувствую, что староста не сможет причинить мне вреда. Другим, – она поглядела на юношу, – может быть. Но не мне. Как бы ни был ужасен Бруно, но ему нужно не только мое тело, а и душа. Он жаждет любви: чтобы я тосковала и хотела его, как и другие женщины, которых он покорил.
Она остановилась, заметив, что Видегунд отстал. Стоит, удивленно глядя на нее.
– Бруно? Он любит вас? Любит? Разве такой зверь может испытывать хоть какое-то подобие почтения и любви?
Он приблизился, все такой же неуверенный, удивленный. Эмма бережно вынула запутавшуюся в его светлых волосах веточку.
Он отвел ее руку, опустил длинные ресницы.
Эмма вздохнула. Пошла дальше. «Тебе-то этого не понять, мой бедный дурачок. Твои понятия о любви и почтении схожи с благоговением перед святыней. И зря».
Они заговорили об охоте.
Охота в тот день выдалась удачная. Они подстрелили несколько белок. Видегунд оглушал зверька тяжелой стрелой с тупым наконечником, чтобы не портить шкурку, а добивал валившуюся с веток добычу ударом о дерево. Эмма морщилась. Предпочитала стрелять стрелой с острым наконечником. За поясом у нее уже болталось четыре беличьих тушки, когда в кустах раздался треск и неожиданно выскочил черный вепрь-секач. Эмма предпочла бы не трогать его, но Видегунд резко бросил в него рогатину и, когда раненый зверь развернулся, выскочил вперед с тесаком. Не успела Эмма испугаться, как все было кончено.
Эмма с восхищением глядела на Видегунда, поражаясь его силе и ловкости в сочетании с почти девичьей грацией и хрупкостью. Да, такому действительно не страшен лес. Здесь он в своей стихии.
Быстро соорудив волокуши из еловых веток, он взвалил на них тушу, но не позволил Эмме помогать тащить их.
Вечером в усадьбе пожарче развели огонь, жарили мясо убитого вепря. Ренула старательно поворачивала на угольях жирные куски. Маленькая Герлок, забравшись на скамейку, с интересом наблюдала. И вдруг кинулась к двери.
– Бвуно! Мой Бвуно пьисол!
Староста несколько раз высоко подкинул хохочущую малышку, зарычал на нее по-медвежьи – даже стены содрогнулись. Сел на лавку, усадив на колено Герлок. Покосился в угол, где Видегунд невозмутимо зачищал ножом заготовки для стрел.
Ренула угостила его куском мяса, и Эмма воспользовалась предлогом забрать у него дочь. Ренула, вытирая руки о передник, вернулась к очагу и между делом заговорила о матери Тьерри. Та после смерти сына совсем зачахла, словно с гибелью Тьерри у нее пропало всякое желание жить.
– Я хотела ей помочь, – сказала Эмма, – но она не желает со мной иметь никаких дел.
– Не стоило бы вам вмешиваться, госпожа, – неожиданно подал голос Видегунд. – Эта женщина все равно умрет. Я говорил с братом Иммоном, который готовит ей настойки, и он сказал, что будет чудом, если она протянет до Рождества.
– Ты интересовался ею? – удивилась Эмма. И не только она. Все поглядели на спокойно работавшего ножом Видегунда. – Надо же, а я думала, что, кроме леса, тебя ничего не интересует.
Зеленые глаза юноши ярко блеснули.
– Я знаю все обо всех в округе.
– И рад бы был, если бы все разом подохли! – неожиданно разозлился Бруно. – Тогда бы ты мог в одиночестве выть на луну под своим проклятым оленьим распятием.
– Бруно, не богохульствуй! – возмутилась Эмма.
– Бвуно! – тоже возмущенно, но ничего не понимая, воскликнула и Герлок и погрозила старосте крошечным кулачком.
Все рассмеялись.
Эмма заметила, как Мумма подошла к Бруно, выразительно ткнулась бедром в его колено. Не поднимая к ней головы, тот молча вытер руки о подол ее платья, отослал от себя шлепком пониже спины. И, повернувшись к Эмме, сказал:
– Я не шутил, что готов в присутствии аббата и рахенбургов[15]15
Рахенбурги – выборные судебные заседатели из наиболее зажиточных крестьян.
[Закрыть] взять со дна кипящего котелка камень. И пусть судят потом по ожогам, виновен я или нет.
Эмма чувствовала, что Бруно необходимо оправдаться именно в ее глазах. Но по тишине, что установилась вокруг, поняла, что и других это интересует. Чтобы разогнать возникшее замешательство, перевела разговор на другую тему, рассказала о неожиданной встрече с Утой, о том, как та хотела ей что-то сообщить.
