Текст книги "Замороженная саранча (СИ)"

Автор книги: Сильвия Паола Каваллано

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Дачные дни рождения

Мой день рождения – в июне – всегда праздновался на даче. В этом были одни недостатки: цветы мне дарили «с грядок»: пионы, турецкие гвоздики, ромашки, колокольчики. У нас у самих все это росло. Подарки были скромные и ненужные – резиновый футболист с надписью «Пахтакор», книга про засолку огурцов, поделки из шишек, рисунки – попробуй найди на даче хороший подарок! В поселке всего один промтоварный магазин и продают в нем всякую ерунду. Третий недостаток – у нас сестрой дни рождения один за другим, поэтому справляли их всегда вместе и приглашали всю улицу от трех до тринадцати лет.

Особенно мне запомнился день рождения, когда мне исполнилось девять лет. На дачу мы переехали в первых числах июня, и сразу начали голодать. Ну, то есть нам с сестрой все время хотелось есть. В поисках «чего бы пожевать» мы наткнулись в буфете на очень красивую коробку печенья: железную, круглую, с красивой дамой в длинном платье на крышке и надписью не по-нашему. Мы чуть не подрались из-за того, кому эта коробка достанется, когда печенья там больше не будет, но потом решили, что этот вопрос можно отложить до исчезновения печенья, и непосредственно этим – его скорейшим и полным уничтожением – заняться. Мама полола в огороде, но услышав наши крики, прибежала на терраску. Заметив наши вожделенные взгляды, она всплеснула руками и сказала: «Какая жалость! это печенье испортилось, там завелись черви. Придется выбросить, когда поеду в Москву». «Ладно, только коробку чур мне» – сказала я, и нехотя отошла от буфета. Мама прекрасно понимала, что если бы она просто спрятала печенье, мы бы непременно его нашли. А если бы она сказала нам правду: «это угощение ко дню рождения, не ешьте», мы бы все равно не удержались от того, чтобы попробовать кусочек, и дело кончилось бы тем, что ко дню рожденья в коробке остались одни крошки. Так уже однажды случилось. На новый год. Мама испекла Наполеон, оставила его на подоконнике и пошла в парикмахерскую. Кто делал Наполеон домашней выпечки знает, что слои там достаточно толстые, не как в покупном, поэтому подковырнуть и отделить один слой от другого ничего не стоит. Мы с сестрой начали с краев. При дележке продуктов чувство справедливости обостряется до предела– то сестра отломит кусочек толще моего на миллиметр, то я – чтобы восстановить справедливость – отрежу себе край подлиннее. Поэтому торт уменьшался на глазах. Потом мы решили выцарапать нижний слой – вряд ли кто-нибудь заметит, если торт станет всего на один сантиметр ниже! Потом мы почувствовали, что наелись, и убежали в комнату играть в принцесс, но торт манил нас с подоконника, поэтому чуть позже мы прикончили следующий слой. К 7 часам вечера (как назло, в парикмахерской была куча народу, и мама задержалась) от Наполеона остался один верхний пласт. Мы подоткнули под него немного гофрированного картона, чтобы было не так заметно. К тому же, по опыту с тосканием копченой колбасы и щекотанием ног под столом, нам было известно, что к чаю взрослые становятся заметно добрее, и их бдительность усыпляется. Действительно, мама ничего не заметила, а когда вынесла торт к столу, хозяйки заговорили в один голос: «какой он у тебя высокий! Сколько слоев?» «Шесть!» с гордостью сообщила мама и начала резать. Но торт не поддавался: верхний слой разламывался на куски, а из-под него был виден размокший картон. Вообщем, даже в новогоднюю ночь нас отправили спать в девять вечера. «Чтобы впредь неповадно было!».

Так вот, когда к нам на день рождения пришли гости, и мама поставила на стол эту красивую коробку с дамой в длинном платье, Машка заголосила: «Мам, ты чего, собираешься нас червивым печеньем кормить?» Мама покраснела, и начала что-то объяснять, но марьсеменовы внучки очень насторожились. Ведь их бабушка не только интересовалась состоянием желудочно-кишечного тракта и стула всех детей поселка не хуже санитарного врача, но и подробно инструктировала внучек что можно, а что нельзя есть. Как выглядит плесень или несвежий продукт. Может, даже рассказывала про симптомы пищевого отравления, потому что когда мы играли в слова, Ленка загадала какие-то фекалии, я такого слова отродясь не слышала. Поэтому несмотря на мамины объяснения и заверения, они к печенью не притронулись. Ну и хорошо, нам с сестрой больше досталось!

А вот с подарками нам в тот раз не повезло. Нам подарили 5 одинаковых вазочек с надписью «60 лет СССР» – наверное, в местном сельпо их уже лет 5 не могли распродать, а больше ничего не завезли. Увидев подарки, Ленка скривила губы (хотя она сама же подарила такую вазочку) и сказала: «Придется мне вас в этом году не приглашать. Ведь я уже знаю, что вы мне подарите». На что моя мама сказала: «Леночка, ну разве это так важно, ведь главное – чтобы вам было весело, чтобы вы хорошо провели время вместе, для этого и устраивают дни рождения». А Машка опять: «Мам, ты правда так думаешь? А зачем ты тогда вчера говорила папе: „Завтра опять придет эта орава, как я устала, сначала готовь, потом за ними убирай“». Мама незаметно стукнула ее под столом по ноге. «Ей, что ты пихаешься». «А теперь, дети, идите играть на улицу» – сказала мама, и начала убирать со стола.

В июле день рождения у Артема. И хоть он меня на 10 лет младше, нас с сестрой – по-соседски – всегда приглашают. У них в доме – как в каталоге «ОТТО»: над круглым столом с кружевной белоснежной скатертью – плетеный абажур, на столе – чашечки из тонкого фарфора (все целые! Без сколотых краев и отбитых ручек и что еще удивительнее – все одинаковые, но без надписи «Общепит» или «Трест столовых № 3»!), на стенах настоящие картины (а не вырезанные из журнала «Огонек» «Незнакомки» или японки из календарей) и чай не с черносмородинным листом, а с жасмином! Но самое главное чудо – в туалете у них не бак, как у нас, и не дырка в полу, как у Катьки, а настоящий белый унитаз!! Такого унитаза нет ни у кого в нашем поселке! А уж я-то знаю, куда я только не забегала пулей после зеленого крыжовника! А еще у них есть баня, кресло-качалка, гамак и настоящая русская печка, на которой можно спать!

Еще летом был день рождения у Кабановых, но из него я помню только торт и черешню.

В конце августа день рождения у Соловьевых. Грустный, потому что через пару дней в школу.

Не знаю, куда прицепить следующий рассказ. Про то, как мы съели все конфеты «суфле».

Это была очередная мамина заначка к очередному празднику. Она выменяла пол-кило суфле на двухтомник Мопассана у Райки из первого подъезда. Вряд ли Райка была ценителем французской литературы, но она работала в продуктах на горке и каждый день возвращалась с работы с сумками на перевес. «Во, Райка опять работу на дом взяла» – ехидствовали бабки у подъезда, но нет-нет да и прибегали к ее услугам: «Рай, эта, мне бы палочку колбаски, сыну передачку отнести», «Раюш, не достанешь шпротиков к Октябрю?». Мопассан уже был у бабушки, собрание сочинений на макулатуру, а этот двухтомник ей какой-то пациент подарил, в знак благодарности, и не потому что Мопассан, а потому что дефицит. Вот мама и решила его обменять. Сначала пошла к Шиловой, хотела мне мисезонное пальто выменять, потому что у меня только куртка на рыбьем меху и старый кроличий полушубок, но Шилова сказала, что у него этих Пассанов – уже ставить не куда, к тому же детскими вещами она не торгует. Тогда мама пошла к Райке, и обмен состоялся. Мы с Машкой нашли эти конфеты во время очередного рейда по шкафам когда искали резинового надувного дельфина. Скажите, кто в 9 лет и 5 лет мог устоять перед конфетами?! И хотя нам был известен наизусть весь список, следовавший за «только посмейте, я вас…(– выдеру как сидорову козу. – А как, мам, у меня же рогов нет; запру на всю неделю дома; посмотрите вы у меня мультики, РАССКАЖУ ОТЦУ (пожалуй, последнее было самым действенным)», в исполнение он приводился лишь частично, это мы тоже хорошо усвоили. Поэтому решили – как опытные брокеры – минимизировать риски и разделить конфеты на два мешочка, из одного потихоньку есть, а другой запрятать подальше и сберечь от самих себя до праздника. Так мы и сделали, но, видимо, плохо договорились, из какого мешочка есть, а какой запрятать. В итоге я ела из мешочка на верхней полке, а сестра – из того, что лежал на нижней, за фарфоровым молочником. В один прекрасный день конфеты в моем мешочке закончились, и я решила, что если я съем всего лишь одну из неприкосновенного запаса, ничего страшного не случится. Но увы… тот мешочек тоже был пуст! Сестра призналась, что уже давно доела свои конфеты, и тоже покушалась на запас, но не могла вспомнить, куда мы его запрятали. Надо было срочно что-то делать. И тогда я вспомнила бабушкину историю про черный хлеб в конфетных обертках. Я уже забыла, когда это случилось, может, в войну, может, после войны: бабушкина мама завертывала черный хлеб в фантики и говорила детям, что это конфеты. Наверное, был какой-то праздник, конфет тогда совсем не было, а прабабушке хотелось сделать своим детям приятное. Мы настрогали черного хлеба. К счастью, обертки мы не выбрасывали – собирали, чтобы играть в фантики или обменять на что-нибудь в школе. Может, послевоенные дети и «велись» на такие конфетки, но мы сразу поняли, что выглядит это совершенно неправдоподобно. Тогда я придумала растопить плитку шоколада, тоже неприкосновенную, потому что предназначалась медсестре за справку для бассейна, и обмазать хлеб этим шоколадом. Результат нас устроил, мы аккуратно завернули эти кондитерские изделия в фантики, и убрали на место.

За праздничным столом мама «поливала» Райку, торгашей, Бабаева вместе с РотФронтом и вообще всю советскую пищевую промышленность.

Интересная передача

Один раз по радио передавали интересную передачу. О том, что она интересная, я узнала по поведению мамы и бабушки. Они обе перестали греметь на кухне посудой, подошли поближе к приемнику и увеличили громкость. Я тоже сразу насторожилась. Обычно радио служило фоном, к нему никто не прислушивался. Внимательно слушали только прогноз погоды, чтобы потом тут же его раскритиковать и опровергнуть, ссылаясь на народные приметы. Но сейчас говорили явно не про погоду. «Известная женская отговорка „болит голова“, как вы считаете…» тут я встряла: «Ну и что? При чем тут отговорка? Что, у нее не может болеть голова?!» на меня зашипели с двух сторон: «Не мешай, тише, иди посмотри что Маша делает». Я прям на них удивилась. Даже когда диктор предлагал молча и стоя послушать гимн Советского Союза, мама и бабушка не прекращали своих хлопот по дому. А тут! И всего-то делов про какую-то тетю с головной болью. Я опять решила влезть: «мам, ну что зд…» «ДАЙ ПОСЛУШАТЬ. ПОМОЛЧИ ДВЕ МИНУТЫ!!!! Ну вот, кончилось… как всегда!»

По вечерам, когда по телевизору не было ничего хорошего и большие не принимали нас в свои игры, мы набивали карманы баранками и вафлями и шли бродить по улицам. Мы внимательно рассматривали дома, ворота, калитки и заборы, громко обсуждая недостатки. Нам нужно было выбрать себе дом, ну, то есть, какой дом мы себе построим, когда вырастем. Вариантов, вообщем-то, было всего два: как у меня, треугольник на квадрате, то есть такой дом, каким его рисуют дети, или как у Наташки – дом с крышей типа пятиугольника. Практически все дома в нашем поселке были или первого или второго типа. Наверное, тогда разрешали строить только такие дома, или на другие просто не хватало воображерния, и даже резные наличники, петушки на крыше, мозаика над калиткой и прочие прибамбасы не спасали положения: все это было невообразимо скучно. Поэтому когда на Березовой улице появился новый дом типо шалаша, то есть без всякого квадрата в основании, как будто просто одна большая крыша, Наташка сразу сказала что построит такой дом. Снесет свой и построит новый, как только дедушка перестанет командовать на даче. Я ей на это ответила, что необязательно ждать так долго. «Ты что, забыла про термитов?». На Яблоневой улице есть дом, который съели термиты. «Хорошее быстродействующее средство. Я только не понимаю, чем им этот дом так приглянулся.» Остальные дома вокруг – целехонькие, а этот – рассыпается в прах на глазах. Но то ли Наташка боялась термитов, то ли боялась передумать, когда они начнут есть дом, вообщем, она сказала, что лучше сломает его лично. А вот я дом ломать не хочу. Здесь же прошло мое детство! Когда вырасту, я повешу на нем мемориальную доску, а новый дом построю на каком-нибудь другом участке, ведь мы все равно собирались их скупать. Я выбрала себе дом, сделанный углом: представьте себе два дома приставленные друг к другу под углом в 90 градусов. Мы часто ходим на него смотреть, и критикуем дизайн и цвет. А вот сосна у крыльца нам нравится. Иногда мы придумываем устроить дома даже в водонапорных башнях, а попросту – водокачках. Одна из них находится на высоте четырехэтажного дома, другая, ее уже позже поставили, когда первой перестало хватать на весь поселок, просто стоит на земле. Разумеется, жить в таком обыкновенном доме никому не интересно, поэтому мы с Наташкой ссоримся из-за того, кому жить в высокой водокачке, и не найдя компромисса, расходимся по домам – рисовать свои будущие дома. Но когда это еще будет! А вот альпийскую горку можно сделать прямо сейчас! Про альпийские горки мы прочитали в журнале «Наука и жизнь» у Наташки «наверху» (то есть на втором этаже). Основой и главным украшением любой приличной альпийской горки являются камни-валуны. Не хуже каких-нибудь домушников мы обходили все улицы поселка в поисках подходящих экземпляров. Причем когда мы просто гуляли и смотрели на дома, никто нас ни о чем не спрашивал. Когда же мы вышли «на дело», у нас был такой воровской вид, что несколько раз хозяева высовывались из-за забора или из окна и говорили: «Девочки, вы кого-то ищете?» Постепенно со всех бочек для сжигания мусора, со всех мостиков через канаву, из-под заборов и прочих мест исчезли камни, размер которых превышал размеры кирпича. Некоторые мы могли поднять только вдвоем, а тащили мы их в темноте. Самый большой камень взяла себе Наташка, потому что до ее дома тащить было ближе, до моего дома мы бы его, наверное, не донесли, но я все равно на Наташку обиделась и чуть с ней не поссорилась. Чтобы помириться, она обещала дать мне взамен хосту с белыми листьями, родиолу и бордовый мох и помочь дотащить до меня следующий валун. А еще в той же «Науке и жизни» мы вычитали про бонсаи и стали опплетать проволокой деревца кленов, дубов, сосен, пытаясь придать им замысловатую «японскую» форму, подрезали им корни, втискивали в крошечные горшки или консервные банки, пытаясь замедлить их рост. Срок жизни наших бонсаев обычно ограничивался одним летом, потому что в тесных банках корни деревьев промерзали напрочь и все они гибли.

Волшебная церемония доставания чемоданов

Волшебная церемония доставания чемоданов! Почти ритуал. Мы долго к нему готовимся. Начинается все с заметного потепления или похолодания. И вот когда это потепление уже грозит летом, а похолодание – зимой, то всем становится ясно, что ПОРА ДОСТАВАТЬ ЧЕМОДАНЫ. Причем мы с сестрой ждем этого события в радостном волнении, а папа – с обреченной покорностью неизбежному. Впрочем, операция «чемоданы» проводится чаще, чем того требует смена сезонов – два раза в плановом порядке – по мере смены времен года и как минимум раз пять в экстренном порядке – это когда вдруг пропадает какая-нибудь вещь и никак и нигде не находится. Так что остается последняя надежда – на чемоданы. В них зимой лежат летние вещи, а летом – зимние, кроме того, есть чемодан «без номера» – в нем полотенца и новое постельное белье – наше неприкосновенное приданое, а пока не замужем, можно и на старом поспать. Еще в одном чемодане – приданое для наших детей: трогательные ползунки и платьица, из которых мы выросли. Стоят чемоданы на антресолях, поэтому достать их под силу только папе. И вот мама начинает его просить: «Сережь, пора доставать чемоданы. Приходи сегодня пораньше». Наконец, папе удается «вырваться» и операция «Чемоданы» начинается. «Какой?» – задает папа ритуально-риторический вопрос. Этот вопрос – как выстрел из стартового пистолета. Только после того, как вопрос задан, начинаются ежегодные поиски тетради, в которой расписано что в каком чемодане лежит. Это не какая-нибудь общая тетрадь за 48 копеек, а ежедневник с видами Сирии и надписями на арабском языке – маме привезла его из Сирии Инна. Чаще всего полуторачасовые поиски увенчиваются успехом, и операция входит в новую стадию: содержимое чемоданов не совсем совпадает с указанным в тетради…. И это несмотря на то, что каждый раз вынутое вычеркивается, а доложенное вписывается. Наверное, именно поэтому папина интонация в вопросе «какой?» полна обреченности – ведь он что несмотря на тетрадь с арабской вязью на обложке, ему все равно придется опять доставать все. И опять все вынутое вычеркивается, все доложенное вписывается, чтобы в следующем году опять не совпасть. Ритуал на то и есть ритуал, чтобы не нарушаться! Наверное, мама слишком часто отвлекается на нас, так что один глаз у нее в тетради, а другой следит за нашими маневрами вокруг чемоданов: мы норовим незаметно вытащить мамино свадебное платье, чтобы потом играть в невест, или мамино платье для беременных, чтобы играть в мам. Но самый главный «объект» охоты находится в чемодане номер 3 – это мы с сестрой помним без всяких сирийских ежедневников. Это розовый шелковый конверт для новорожденных. Наконец, пока родители обсуждают, пора или еще рано доставать зимние шапки – наверное, именно в этот момент мама в очередной раз забыла вычеркнуть шапки из списка – и поминутно просят примерить то одно, то другое, мы с сестрой щелкаем замком на вожделенном чемодане № 3. Машка для отвода родительских глаз меряет плащ, а я потихоньку вытягиваю конверт. Он тоже убран в чемодан в ожидании «новорожденного», в нем Машу из роддома забирали, но в данный момент нас не интересует его славное прошлое или эстетические характеристики, для нас его главное достоинство заключается в способности быстро скользить по ковру, и мы катаемся на нем, не реагируя на рассеянные окрики родителей, слишком занятых чемоданами, чтобы всерьез заняться нами. Но наконец, очередь доходит и до нас, и наш ковер-самолет реквизируют.

Таким же праздником была для нас игра с большим надувным дельфином. Его никогда не использовали по назначению – в воде, но мы обожали играть с ним дома на полу, потому что большую часть года дельфин в сдутом виде хранился где-то на антресолях за чемоданами, так что надуть дельфина было почти такой же радостью и редкостью как надуть Санта Клауса и нарядить на новый год елку.

Куклы

Моя первая кукла – брюнетка с карими глазами – Лулу. Мне привез ее папа, когда отслужил в армии. Историю происхождения и этимологию ее имени я не помню. Может, я тогда только эти звуки произносить умела или в инструкции к кукле было указано ее имя.

Когда мне исполнилось 5 лет, бабушка подарила мне Наташу. За день до этого у меня появилась младшая сестра и ее тоже собирались назвать Наташей – настаивала на этом я, в честь моей лучшей дачной подруги. Нравилось ли это имя взрослым – не знаю, мое предложение они приняли и зваться бы моей сестре Наташей, но приехала бабушка Таня – мамина мама – и сказала, что так как меня назвали в честь папиной бабушки, ей бы тоже хотелось назвать мою сестру в честь другой прабабушки – ее мамы – Машей. Так ее и назвали. Но куклу я переименовывать не стала. У нее были короткие, как будто перекисью крашенные волосы, взрослое лицо и фигура младенца. Одета она была в белые ползуночки и голубую бархатную кофточку. Потом было целое полчище пупсиков, в них, кстати, мы играли чаще, чем в больших кукол, среди них моя любимица – Эмма – крошечный пупсик, со средний палец ростом, но в отличие от всех пупсиков не с нарисованными, а с настоящими черными волосами. Бабушка сшила для нее розовое бальное платьице на бретельках и много других нарядов.

Один раз бабушка с дедушкой повезли меня в день рождения в детский мир – выбирать подарок. Из всего бесконечного многообразия кукол я выбрала… самую большую! Она была с меня ростом. Это было ее единственным достоинством (хотя, скорее, и это было недостатком – я не могла ее никуда взять с собой, так как никто не соглашался ее нести). У нее постоянно «выскакивала» голова, была она совсем не уютная – не только из-за своих размеров, но и из-за жесткости, она была пластмассовая.

Последнюю мою куклу звали Суок. Она продавалась в маленьком «Детском мире» (на Проспекте Мира, чуть не сказала на Алексеевской, ведь раньше – как давно это было! – она была Щербаковской.): в длинном, принцессинском платье, но главное, в наборе с куклой были щетка, зеркальце и парик!! У куклы были короткие светлые волосы, а парик был черный, с локонами. Я написала бабушке записку, умоляя ее купить мне эту куклу и выражая готовность поделить расходы пополам (у меня было накоплено семь с полтиной, кукла стоила 14 рублей). Кажется, бабушка уговаривала потерпеть до дня рождения, но я боялась, что к тому времени куклу купят. Короче, бабушка мне ее все-таки купила. Потом Машка накалякала у нее на лбу шариковой ручкой, я обозвала Машку дурой, меня наказали и я за это сбежала из дома. Впрочем, это вы уже знаете. А черный парик пригодился, когда мы делали мумию. Это была моя последняя кукла, потому что летом мне исполнилось 13 лет, и больше кукол мне не покупали. Но в «Детский мир» продолжали возить – за одеждой. Большой «Детский мир» на площади Дзержинского запомнился мне большими часами и пальто с подкладкой в цветочек.

Осень наступила как всегда неожиданно, и тут выяснилось, что мне, как всегда, не в чем ходить: из всего прошлогоднего я выросла. Бабушка встретила меня у школы (вообще-то, я уже большая и хожу домой сама), мы сели на ту самую «девятку», и на это раз поехали не до «Щербаковской», не до Садового кольца, а до конечной остановки «площадь Дзержинского». Ну, кто такой был этот Дзержинский, я вам сейчас рассказывать не буду. Бабушка сразу потащила меня в отдел верхней одежды. Пока она напяливала на меня, безучастно стоявшую посреди торгового зала, одно безобразное пальто – в красно-зеленую клетку – за другим – шубой из искусственного меха (впрочем, определение «безобразный» вполне подойдет ко всему тогдашнему ассортименту детского мира. Красивую одежду (я до сих пор до мелочей помню, как она выглядела!!): водолазку со сценками про «Ноев ковчег» – единственный эпизод из Библии, о котором я знала, и именно благодаря этой водолазке! футболка с мальчиком и девочкой и надписью на английском про любовь LOVE. так и просится фраза про единственно слово на английском языке, но не покривлю против правды, на английском, благодаря маминым стараниям, я знала целых 2 слова: гууднайт и плиз, и еще лав – благодаря футболке. Эти единственные красивые вещи в моем гардеробе мне привез из Японии дядя Юра. Все остальное был советский ширпотреб (в детстве я думала, что это – ругательство). Так вот, в то время, как бабушка напяливала на меня жуткие пальто в кричащую клеточку, крапинку, точечку и однотонные, я… прошу прощения за еще одно лирическое отступление. Я помню, что вся одежда была именно таких оттенков, видимо, чтобы отвечать эстетическим запросам многонационального населения, пошивались пальто этих двух типов: площадно-ядовитый окрас для кочевых и южных народностей, и неброские серые оттенки для оседлых и северных народов. Не зря же в школе проходили про кочевников-скотоводов и оседлых земледельцев. Впрочем, были еще болгарские мутоны и совсем уж недоступные румынские дубленки. Но это, наверное, для вождей, для племенных вождей, я хотела сказать, или жрецов. Так вот, тогда я обо всем этом, конечно, не думала. Взгляд мой блуждал по перманентно-платиновым продавщицам, а мысли витали вокруг полушубка из кролика, как у Нарки, иногда перескакивая на отдел игрушек с рядами кукол. И вдруг мой взгляд, перенесясь с шеренги одинаковых продавщиц на ряды одинаковых пальто, выхватил в этом море серого, серо-бурмалинового и детской неожиданности нежно-голубой кусок с полевыми цветами. Я сразу встрепенулась и сказала бабушке, что хочу померить «вон то».

– Так мы это уже меряли, ты сказала тебе в подмышках тянет.

– Ну, а ты мне побольше дай померить.

Само по себе это пальто ничем не отличалось от своих соседей по вешалке: все тот же серый драп с плохо пережеванной нитью там и тут, такой советский вариант букле, но подкладка по какой-то странной прихоти разработчика ли одежды (думаю, что дизайнеров в те времена в СССР не существовало), швеи ли, перепутавшей ткань, но подкладка резко контрастировала со всем окружающим, бросая вызов серости яркими полевыми цветами на небесно-голубом, даже бирюзовом фоне. Мы купили это пальто.

На следующий день выпал снег, и мама сказала:

– Вовремя вы вчера с бабушкой съездили. Ну, одевай обновку.

Я послушно одела эту арестантскую телогрейку, и когда мама протянула руки, чтобы меня застегнуть, вывернулась и, крикнув: «я сама по дороге застегнусь», выскользнула в подъезд. На лестнице я быстренько сняла пальто, вывернула его наизнанку, цветами наружу, пуговицы я еще вчера сама пришила с изнанки – большие перламутровые пуговицы с резным слоном, от маминого банного халата, они с трудом пролезали в неширокие петли. Подпоясалась ремешком с ромашками от маминого крепдешинового платья, и вывалилась из подъезда. Сколько не увещевали меня взрослые: «это же изнанка, Это просто нелепо! Ты выглядишь как шут!», я неизменно отвечала одно: «Зато так красивее!» и поправляла съехавшую пряжечку крепдешинового ремешка.

Вообще, у меня всегда было свое представление о красоте. И я его отстаивала! помню, как меня с боями, в буквальном смысле, с применением рукопашного боя, заставляли одевать лыжный костюм. Причем он был не дурацкий, вполне нормальный лыжный костюм. Но мне он не нравился! Та же история повторилась со сшитыми папой летними бежевыми брюками. Я оказала сопротивление и забаррикадировалась в туалете, тогда папа, несмотря на мамины протесты, начал ломать дверь. Причем не действовали даже мои просьбы оставить меня дома одну, но только не заставлять одевать эти брюки!! Самое странное, что спустя несколько лет я сама эти брюки с удовольствием носила.