![](/files/books/160/oblozhka-knigi-e.-p.-blavatskaya.-istoriya-udivitelnoy-zhizni-367469.jpg)
Текст книги "Е. П. Блаватская. История удивительной жизни"
Автор книги: Сильвия Крэнстон
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 5
И снова в путь
Уход жены несколько отрезвил Гана. К тому же он соскучился по горячо любимым детям. Через какое-то время Пётр Алексеевич попросил Елену Андреевну вернуться. Вскоре семья воссоединилась и продолжила своё странствие по военным гарнизонам.
Их первым пристанищем стала Полтава, где они задержались дольше обыкновенного. За детьми присматривала гувернантка, Антония Кюльвайн, что значительно облегчило для Елены Андреевны тяготы материнства. Долгие годы она провела с семьёй как учитель и близкий друг. Елена Андреевна продолжила уроки игры на фортепиано со старшей дочерью. Позже, когда у девочки обнаружился музыкальный талант, с ней начали заниматься учителя музыки. У Елены Андреевны был чудный голос, по вечерам она пела русские народные песни и аккомпанировала себе на фортепиано, а Антония учила детей танцевать. Это было прекрасное, золотое время, о котором дети впоследствии вспоминали с теплом и любовью[60]60
Желиховская В. П. Как я была маленькой. Т. 2, с. 4.
[Закрыть].
К счастью, бóльшая часть событий того времени нам хорошо известна благодаря дневнику Веры, младшей сестры Елены Петровны. Она начала вести его в 10-летнем возрасте, описав и прошедшие годы, пока воспоминания были ещё свежи[61]61
Желиховская В. П. «Необъяснимое или необъяснённое: из личных и семейных воспоминаний». Ребус, 1885. – Вып. № 6. – с. 60.
[Закрыть]. Позже эти дневники послужили основой для двух её автобиографий: «Как я была маленькой» и «Моё отрочество». Обе автобиографии были переведены на английский для этой книги, поскольку они являются кладезем бесценной информации о занятиях Елены Петровны и судьбе её семьи. Повзрослев, Вера продолжила описывать свою сестру как «женщину со своими достоинствами и недостатками». И даже «питая к ней горячую любовь», она «не собиралась преувеличивать её заслуги». Вера «не испытывала отторжения к её учениям, но и не была увлечена ими настолько, чтобы позабыть идеалы и высокие истины христианства, в свете которого», как она считала, «померкли все возвышенные и нравственные учения древности»[62]62
Желиховская В. П. Елена Петровна Блаватская: Биографический очерк. Русское обозрение, ноябрь 1891. – с. 243–245.
[Закрыть].
Вера стала популярной и самобытной писательницей. Её сочинения были таким же источником вдохновения для детей в России, как рассказы Луизы Мэй Олькотт для американской молодёжи. В лондонском журнале «Обзор обзоров» говорится, что Вера писала и для взрослых читателей. Среди её работ 12 романов, 60 рассказов, две пьесы – драма и комедия, обе удостоены премии Новороссийского университета, и «книги для народа», которыми зачитывались во всех муниципалитетах страны[63]63
Sketches С., Review of Reviews, London, 1893. – с. 659.
[Закрыть]. Свои произведения она создавала под именем Вера Желиховская, взяв фамилию второго мужа.
![](i_003.jpg)
Надежда Андреевна Фадеева (1829–1919), тётя Е. П. Блаватской
Вере было всего два года, когда семья жила в Полтаве. Вот как она вспоминает об этом времени в автобиографии «Как я была маленькой»:
Помню, что мама часто болела, а когда была здорова, то подолгу сидела за своей зелёной коленкоровой перегородкой и всё что-то писала. Место за зелёной перегородкой называлось маминым кабинетом, и ни я, ни старшая сестра, Лёля, никогда ничего не смели трогать в этом уголке, отделённом от детской одною занавеской. Мы не знали тогда, что именно делает там по целым дням мама. Знали только, что она что-то пишет.
Через четыре года Вера с удивлением узнала о том, что её мама пишет книги. Антония рассказала ей, что мамины произведения печатаются в журнале вместе с сочинениями других авторов, и им за это платят деньги.
– А маме тоже платят? – спросила Вера.
– Да, ей платят много денег. Этими деньгами она расплачивается с гувернантками и учителями за работу и покупает книги для себя или для нас.
– А тебе она тоже платит?
– Нет, – ответила Антония, – мне она не платит. Я получаю деньги от царя. А с вами живу, потому что люблю вашу маму больше всех на свете.
История о том, как Антония стала получать средства от царя, похожа на сказку о Золушке, только намного более печальную. Судьба впервые улыбнулась ей, когда её приняли в Екатерининский институт. Он был основан императрицей Екатериной Великой для обучения девушек из благородных семей. Антония окончила институт с отличием и получила от царя Николая I золотую медаль. Узнав о том, что она сирота, царь предложил ей выбор. Она могла остаться на попечении школы и в дальнейшем преподавать либо получать пожизненное пособие из казны. Антония выбрала второй вариант, так как хотела повидать мир[64]64
Желиховская В. П. Как я была маленькой. Т. 2. – с. 129–132.
[Закрыть].
* * *
Батарею Петра перевели из Полтавы в другую часть Украины. Весной 1839 г. его жена с детьми уехала в Одессу, чтобы поддержать слабое здоровье минеральными водами. Здесь Елена Андреевна решила осуществить свой давний замысел – найти гувернантку, способную обучить детей английскому языку, который она считала неотъемлемой частью хорошего образования. Но кто согласится сопровождать семью в их путешествиях в дальние, безлюдные места? Молодая женщина из Йоркшира, Августа Джефферс, согласилась «стойко переносить тяготы путешествий» и «никогда не расставаться с семьёй». Через несколько лет мисс Джефферс всё же оставила семью, а её место заняла другая юная обрусевшая англичанка, которая помогала детям не забыть язык[65]65
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, сентябрь 1886, ч. 8. – с. 560, 562. Желиховская Как я была маленькой, с. 326, 115. Желиховская В. П. Моё отрочество, 3-я ред., 1900, ч. 1, разд. 12, с. 59.
[Закрыть].
Глава 6
В гостях у бабушки и деда
После отдыха в Одессе семья провела безотрадное лето в Польше, куда перевели Петра. Здоровье Елены Андреевны не улучшалось. К тому же она снова была в положении. Поэтому по поручению её родителей рядом с ней постоянно находился молодой врач Василий Бенценгер[66]66
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, ч. 9, с. 565.
[Закрыть]. Когда родители Елены Андреевны переехали из Астрахани в Саратов, крупный город на Волге, а отец стал саратовским губернатором, она приехала к ним с детьми, оставив мужа в Польше. В Саратове они провели год, наполненный счастьем, в идеальной обстановке. Елена Андреевна стала чувствовать себя значительно лучше, что дало ей возможность снова начать писать. В июне 1840 г. на свет появился мальчик, Леонид[67]67
Желиховская В. П. Как я была маленькой, гл. 1–23. Фадеев, Воспоминания, ч. 1, с. 148, 167.
[Закрыть].
Именно в тот период, когда Елене Петровне уже шёл 10-й год, мы начинаем узнавать что-то о её личности. Вера ещё мало что помнила и понимала, будучи на четыре года младше сестры. А вот тётя Надя, которая была на два года старше Елены, сохранила немало воспоминаний о том времени, о которых впоследствии поведала А. П. Синнетту, первому биографу Блаватской:
Ребёнком Елена испытывала симпатию и сочувствие в основном к людям более низкого класса. Она всегда больше любила играть с детьми слуг, чем с детьми своего круга, и… постоянно приходилось следить за тем, чтобы она не сбежала из дома и не подружилась с оборванными уличными мальчишками. И в дальнейшей жизни она всегда сопереживала тем, чьё положение было более скромным, чем её собственное, и выказывала подчёркнутое равнодушие к «аристократии», частью которой была по праву рождения[68]68
Sinnett А. P. Incidents in the Life of Madame Blavatsky, с. 28.
[Закрыть].
Она была престранной девочкой с крайне противоречивым характером. Озорство в ней сочеталось со склонностью к мистическому и метафизическому… Трудно было найти более непослушного сорванца, способного на всевозможные шалости… Но в то же время, как только приступ озорства заканчивался, она бралась за учёбу с рачительностью, достойной седовласого профессора; и тогда её невозможно было заставить отложить книги, которые она не выпускала из рук круглые сутки, пока длился этот порыв. Даже огромной библиотеки её бабушки и дедушки едва хватало для того, чтобы утолить её жажду…[69]69
Sinnett А. P. Incidents in the Life of Madame Blavatsky, с. 32–33.
[Закрыть]
Одна её особенность часто доставляла неприятности: у Елены была привычка говорить людям в лицо всё, что она о них думала, чего в приличном обществе делать не принято. Этим она «шокировала многих людей и ставила своих родных в крайне неудобное положение». Вместе с тем, «она была так добра и отважна, что с лёгкостью решилась бы отдать и сделать всё, что угодно, для друга, нуждающегося или несправедливо обиженного человека». «Она совершенно не помнила причинённых ей обид и зла»[70]70
Годы спустя один из её учеников вспоминал: «Удивительной особенностью Е. П. Блаватской было то, что она никогда, ни разу в жизни не держала зла и не обижалась на критику. В её поведении не было ни намёка на раздражение или неодобрение в отношении событий минувших дней. Любой проступок моментально стирался начисто и забывался, как только становился прошлым». (Бертрам Кейтли. Воспоминания о Е. П. Блаватской. С. 25.)
[Закрыть][71]71
Желиховская В. П. Правда о Елене Петровне Блаватской. Ребус, с. 245, 247.
[Закрыть].
Глава 7
Рождество на Украине
Следующей весной семья Ган воссоединилась на Украине. В распоряжении Елены Андреевны были просторные комнаты, в которых она могла писать. Вера вспоминает, что «единственным досугом её матери был писательский труд; её отрадой и утешением стали подрастающие дети, на которых она сосредоточила все свои чаяния и надежды»[72]72
Желиховская В. П. Правда о Елене Петровне Блаватской, с. 246.
[Закрыть].
Елена Петровна решила изучать немецкий и начала брать уроки у Антонии три раза в неделю. Восхищённый замечательными успехами дочери, Пётр Ган воскликнул: «Достойный потомок своих славных предков, немецких рыцарей рода Ган-Ган фон Ротерган, которые не знали другого языка, кроме немецкого»[73]73
Биография Миде не только рисует образ матери Е. П. Блаватской, равнодушной к дочери, но и утверждает, что отец тоже был с ней холоден. Пытаясь компенсировать отсутствие ласки со стороны отца, считает Миде, Елена фантазировала, будто провела с ним три месяца в путешествии по Лондону и Парижу.
[Закрыть][74]74
Желиховская В. П. Как я была маленькой, с. 117.
[Закрыть].
Осенью Елена Андреевна серьёзно заболела. Доктор Бенценгер советовал ей немедленно ехать лечиться в Харьков, но она решила подождать до весны и поехать в Одессу, где у неё было много друзей.
Автобиография Веры «Как я была маленькой»[75]75
Изначально Вера писала рассказы для своих детей. Однако уже через несколько лет истории о Вере и Елене (Лёли, или Лоло) читали дети со всей России.
[Закрыть] рисует сокровенную картину последнего Рождества, которое дети провели с матерью[76]76
Желиховская В. П. Как я была маленькой, с. 214–216.
[Закрыть].
Пришла зима. Занесло, замело все поля, все дороги снегом… Заперлись, законопатились окна и двери, затрещал яркий огонь в печках; пошли длинные-длинные вечера, а серые деньки замелькали такие коротенькие, что невозможно было успеть покончить уроков без свечей.
До самых рождественских праздников я не запомнила ни одного случая, который бы сколько-нибудь нарушил однообразие нашей жизни. Перед Рождеством папа ездил в Харьков и навёз оттуда всем подарков и много чего-то, что пронесли к маме в комнату под названием кухонных запасов. Занятые своими книжками с картинками, мы не обратили на это никакого внимания.
Вечером нас позвали в гостиную, где мы увидали, что все собрались при свете одной свечи, и ту папа задул, когда мы вошли.
– Что это? Зачем такая темнота? – спрашивали мы.
– А вот увидите зачем! – отвечала нам мама.
– Не шевелись! – сказала Антония, повёртывая меня за плечи. – Стой смирно и смотри прямо перед тобою.
Мы замерли неподвижно в совершенном молчании… Я открыла глаза во всю ширину… но ничего не видала.
Вдруг послышалось шуршание, и какой-то голубой, дымящийся узор молнийкой пробежал по тёмной стене.
– Это? – вскричали мы.
– ! Смотрите, какой у мамы огненный карандаш! Что она рисует! – раздался весёлый голос папы.
На стене быстро мелькнуло лицо с орлиным носом, с ослиными ушами… Потом другой профиль, третий… Под быстрой маминой рукой змейками загорались узоры, рисунки…
– Читайте! – сказала она.
И мы прочли блестящие, дымившиеся, быстро тухнувшие слова: «Лоло и Вера – дурочки!»
– Ну вот ещё! – с хохотом закричала Лёля, бросившись к маме. – Покажите, мамочка! Что это такое?.. Чем вы пишете?
– А вот чем! – сказала мама и, чиркнув крепче по стене, зажгла первую виденную нами фосфорную спичку. Серные спички явились в России в начале 40-х гг. Ранее того огонь выбивали кремнем.
Наступил канун 1842 г.
Скучный, пасмурный, грустный канун!.. Почти с самого утра мы всё были одни: мама – сказали нам, – нездорова, и зная, что она часто не выходит из спальни, когда больна, мы нисколько не удивлялись ни тому, что Антония целый день от неё не отходила, ни даже тому, что отец почти не показывался. Он только пришёл, когда мы обедали втроём с мисс Джефферс; поспешно съел свой борщ, посмотрел на нас через очки, улыбаясь, ущипнул меня за щёку, пошутил с Лёлей и ушёл, сказав, что ему некогда. После обеда мисс Джефферс исчезла тоже.
Мы с Лёлей уселись смирно в полутёмной комнате, вспоминая с затаёнными вздохами о наших прошлогодних праздниках, о подарках бабушки, о чудесной ёлке Горова, и недоумевая, сделают ли в Саратове без нас ёлку или сочтут Надю слишком большой для этого…
За окном, в жёлтом сумраке, быстро, частой сеткой, мелькали снежные хлопья, и ветер уж начинал подвывать в трубах свою тоскливую, ночную песню.
Не только я, но даже беззаботная, всегда весёлая Лёля присмирела…
Вдруг отворилась двери, вошла Аннушка с Леонидом на руках, а за нею – её толстая сестра, Марья… наша ключница и швея. Они обе, улыбаясь, сели у стенки, поглядывая то на нас, то на дверь, – словно ожидая чего-то… когда снова отворилась дверь, и мамина горничная, Маша, вошла с ещё более весёлым лицом…
– Барышни! – сказала она. – Идите скорее! Вас маменька к себе зовут!
– Ах! – вскрикнула тут Лёля, хлопнув себя по лбу. – Я знаю зачем!
И выпрыгнув за дверь, она бросилась к маминой комнате. Я, разумеется, за ней, но только добежав до порога спальной, поняла, в чём дело. Совсем неожиданная, разукрашенная ёлочка блистала огнями среди комнаты. Под нею лежали игрушки, а вокруг стояли мама, Антония, папа, мисс, и все улыбались, очень довольные, что, целый день провозившись с ёлкой, нас так искусно обманули[77]77
Желиховская В. П. Как я была маленькой, с. 217–220.
[Закрыть].
Глава 8
Горечь утраты
Наступила весна, и поскольку перемен в здоровье Елены Андреевны не было, она поехала лечиться в Одессу в сопровождении всех членов семьи, за исключением мужа, который не мог оставить службу.
История жизни матери Е. П. Блаватской описана биографом Екатериной Некрасовой, в том числе со слов доктора Бенценгера и Веры. Она пишет:
Несмотря на все заботы и усилия известного в Одессе врача Гэно, ей становилось с каждым днём всё хуже. Определённую роль в этом сыграли кровопускания, излюбленное средство врачей того времени… И без этого обессилевшая, она становилась всё слабее и ближе к могиле. Боясь не дожить до приезда родителей, Елена Андреевна начала писать прощальное письмо… Она горячо благодарила родителей за всё и умоляла мать не бросать внуков[78]78
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, ч. 11, с. 573.
[Закрыть].
Приезд родителей и сестёр вдохнул в неё жизнь, и на этот прекрасный месяц она будто бы снова стала собой. Все так поверили в её скорое выздоровление, что начали строить планы о переезде в Саратов на постоянное проживание[79]79
Желиховская В. П. Как я была маленькой, гл. 35–37.
[Закрыть]. Мать и сёстры Елены Андреевны, Катя и Надя, отлично плавали и часто ходили купаться в Чёрном море. Так и Елена Петровна стала искусным пловцом.
Однако вскоре после этого наступило резкое ухудшение здоровья Елены Андреевны, и она скончалась на руках матери 24-го июня, на 29-м году жизни. Семья была убита горем, дети безутешны[80]80
Желиховская В. П. Моё отрочество, ч. 1, гл. 1, с. 1–4.
[Закрыть]. Смерть Елены Андреевны оплакивала вся читающая публика России. Критиком Белинским была написана следующая эпитафия:
Мир праху твоему, необыкновенная женщина, жертва богатых даров своей возвышенной натуры!.. Благодарим тебя за краткую жизнь твою: не даром и не втуне цвела она пышным, благоуханным цветом глубоких чувств и высоких мыслей… В этом цвете – твоя душа, и не будет ей смерти![81]81
Желиховская В. П. Правда о Елене Петровне Блаватской, с. 246. Ссылка.
[Закрыть]
В последний месяц жизни Елена Андреевна была поглощена мыслями о детях. Некрасова рассказывает, что в письме к Екатерине (18 ноября 1841 г.) она выказывала волнение за их будущее, «предчувствуя свою скорую смерть». «Мысли об их воспитании не давали ей покоя, – добавляет Некрасова, – она говорила, что хочет дать им хорошее „элементарное“ образование, но единственное доступное ей средство – это её собственное перо». Особенно сильно она беспокоилась о Елене Петровне:
От гувернанток для её старшей дочери не было проку – она быстро их перерастала. Елена Андреевна начала задумываться о том, чтобы отправить её учиться в Одесский институт, хотя институтское образование мало соответствовало её основным убеждениям; но из двух зол всегда выбирают меньшее. Мысль о собственной болезни терзала её по этой причине[82]82
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, ч. 11, с. 572.
[Закрыть].
Вера отмечает, что все эти годы их мать сильнее всего беспокоилась о Елене, «с детства наделённой исключительным характером»[83]83
Желиховская В. П. Правда о Елене Петровне Блаватской, с. 246.
[Закрыть]. На смертном одре с губ матери слетели пророческие слова: «Что ж, может быть, это и к лучшему, что я умираю. По крайней мере, я не увижу, что приключится с Еленой! В одном я уверена – её жизнь будет непохожа на жизнь других женщин, и ей придётся много страдать»[84]84
Нефф М. Личные мемуары Е. П. Блаватской. – Уитон: The Theosophicl Publishing House, 1971. – с. 17. Желиховская В. П. Елена Петровна Блаватская, Lucifer, ноябрь 1894, с. 204.
[Закрыть].
Каких страданий страшилась мать Блаватской? Возможно, ответ на этот вопрос заключается в строках из её произведений «Идеал» и «Напрасный дар»:
Всякая выдающаяся женщина, в особенности писательница, испытает на себе преследование со стороны всего мира… Положение мужчины с высшим умом нестерпимо в провинции; но положение женщины, которую сама природа поставила выше толпы, истинно ужасно.
Стоглавая гидра общественного мнения, объявив её бессмертной, втопчет в грязь её благородные чувства… И напрасен дар её, напрасны все порывы к усовершенствованию; она как преступник, отверженный обществом, не вырвется более ни к свету, ни к жизни[85]85
Бобрицкая Л. П. Елена Андреевна Ган, с. 457.
[Закрыть].
Елене Андреевне и самой довелось столкнуться с враждебностью и злопыхательством провинциальных умов[86]86
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, ч. 8, с. 559.
[Закрыть].
В другой её повести, «Суд света», героиня изобличает жестокость провинциального общества в предсмертном письме: «Члены этого страшного трибунала все люди малодушные. С позорной плахи, на которую он положил голову мою, когда уже роковое железо смерти занесено над моей невинной шеей, я ещё взываю к вам последними словами уст моих: „Не бойтесь его!.. он раб сильного и губит только слабых…“»[87]87
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, ч. 9, с. 566.
[Закрыть].
Должно быть, Елена Петровна не раз перечитывала эти строки, проливая над ними слёзы, как и над другими сочинениями своей матери, которые были опубликованы в форме изящного четырёхтомника через год после её смерти – как живое наследие для её детей.
Глава 9
В Саратове
Вскоре после смерти Елены Андреевны дети переехали в Саратов насовсем. Путешествие по живописным степям России несколько скрасило горечь утраты. Их путь пролегал и через пустыни, где лошадей, тянувших две большие кареты Фадеевых, к восторгу детей пришлось заменить верблюдами.
По приглашению князя Тюменя они на сутки остановились в калмыцком улусе. Там им своими глазами довелось увидеть жизнь кочевых племён в пустыне. Княжна Елена, хорошо осведомлённая о традициях калмыцких буддистов, поведала о них внукам. Она рассказала им о молитвенном колесе:
– Если буддисты слишком заняты или устали, чтобы молиться, они крутят ручку колеса так быстро, как только смогут; в это время внутри колеса вращается свёрток с молитвами. Один раз повернул – всё равно что помолился.
– Вот дураки! – заявила Вера.
Елена парировала:
– Дураки есть и среди наших людей. Разве вращать колесо – это не то же самое, что бездумно бормотать себе под нос молитву…?
И она рассмешила детей, напомнив, как их ключница, помолясь перед иконами, кричала на горничных и раздавала им оплеухи.
В Саратове у детей началась новая жизнь – вдобавок к Антонии у них появились три новых учителя. Одна из них – француженка Генриетта Пекёр – в дни французской революции была редкой красавицей. Синнетт писал о ней:
Её любимым занятием было рассказывать детям о том славном, прекрасном времени, когда «фригийские красные колпаки» выбрали её на роль богини свободы в уличном фестивале Парижа. День за днём она купалась в лучах славы, двигаясь по улицам города в пышной процессии. Сама рассказчица ныне представляла собой забавную старушку, согбенную под тяжестью лет, и более походила на злую фею Карабос, чем на кого бы то ни было. Но её юных благодарных слушателей трогало красноречие и очарование описываемых событий… Лёля тут же заявила, что будет «Богиней свободы» всю свою жизнь[88]88
Sinnett А. P. Incidents in the Life of Madame Blavatsky, с. 29.
[Закрыть].
Следующим летом Елена нашла свой собственный «зал свободы» в огромном загородном особняке, полном подземных тоннелей, заброшенных коридоров, башен и укромных уголков, который семья арендовала на весь сезон. Вера вспоминает:
Нам позволили исследовать тоннели в сопровождении полдюжины мужской прислуги с фонарями и факелами… Елена не удовольствовалась одним-единственным визитом, впрочем, и второго ей тоже не хватило. Она сделала это зловещее место своим залом свободы и надежным убежищем, где она могла скрываться, прогуливая уроки. Прошло много времени, прежде чем её секрет был раскрыт… Из старых сломанных стульев и столов она соорудила себе башню в углу под окном, запертым на железный засов. Там, под самым сводом потолка, она могла прятаться часами, читая Книгу Премудрости Соломона, в которой были собраны всевозможные легенды…
Что до сказок, среди бесчисленной дворни Фадеевых была одна старая няня, которая славилась своим умением их рассказывать… В отличие от всех нас, с детской беззаботностью забывавших услышанное, Елена никогда не забывала этих сказок и не считала их выдумкой. Она всем сердцем сопереживала героям и верила, что все удивительные приключения происходили на самом деле[89]89
Sinnett А. P. Incidents in the Life of Madame Blavatsky, с. 30–31, 41. Желиховская В. П. Как я была маленькой, гл. 24, 25.
[Закрыть].
Елена не только любила слушать и читать истории, целиком отдаваясь воображению, но и мастерски рассказывала свои собственные. Из воспоминаний Веры:
Примерно в десяти верстах от губернаторской усадьбы было поле, обширный песчаный участок земли, когда-то, очевидно, бывший дном моря или огромного озера, поскольку в почве находились окаменелые останки рыб, моллюсков и зубов неведомых (нам) чудовищ. Бóльшая часть этих останков была разрушена и истёрта временем, но порой можно было найти целые камни, на которых отпечатались фигуры различных видов рыб, растений и животных, ныне вымерших, но, несомненно, существовавших в доисторические времена. Не счесть удивительных и поразительных историй, которые мы, дети и школьницы, услышали от Елены в ту эпоху. Я хорошо помню, как она, растянувшись на песке, подперев голову ладонями и глубоко погрузив локти в мягкий песок, мечтала вслух и рассказывала нам о своих видениях, ясных, живых, и таких же осязаемых для неё, как сама жизнь!..
Как чудно она рассказывала нам о подводной жизни всех этих существ, чьи искорёженные останки теперь рассыпались в прах вокруг нас. Как живо она описывала их прошлые сражения на том самом месте, где она лежала, уверяя нас, что видела это своими глазами; и как подробно она рисовала пальцем на песке фантастические очертания давно исчезнувших морских чудовищ, буквально заставляя нас увидеть красочную флору и фауну этой ныне безжизненной местности…[90]90
Sinnett А. P. Incidents in the Life of Madame Blavatsky, с. 37–38.
[Закрыть]
Уже в то время Елена говорила о реинкарнации.
Особое удовольствие ей доставляло собрать вокруг себя компанию из младших детей, как начнёт смеркаться, и, приведя всех нас в большой тёмный музей (в кабинете её бабушки), заставить, затаив дыхание слушать её фантастические истории… Каждое чучело животного в музее по очереди доверялось ей и рассказывало историю своих предыдущих инкарнаций, то есть жизней. Где она могла услышать о реинкарнации? Кто в христианской семье мог посвятить её в тайну метемпсихоза? Как бы то ни было, она растягивалась на своём любимом животном, гигантском тюлене, и, перебирая пальцами его мягкий серебристо-белый мех, повествовала о его приключениях, о которых будто бы узнала от него самого. И настолько яркими и убедительными были её истории, что даже взрослые против своей воли находили их интересными[91]91
Sinnett А. P. Incidents in the Life of Madame Blavatsky, с. 39–40.
[Закрыть].
Среди слушателей Елены были и дети крепостных. В России крепостное право прекратило своё существование в 1861 г., за полтора года до того, как Линкольн отменил рабство в Америке[92]92
Прокламация об освобождении рабов была издана в Соединённых Штатах 22 сентября 1862 г.
[Закрыть]. В семье Фадеевых к крепостным относились скорее как к членам семьи, и княжна Елена никому не позволяла обижать их. В этом Елене Петровне как-то пришлось убедиться на собственном опыте. Через много лет эту историю от самой Е. П. Блаватской услышал Г. С. Олькотт, президент Теософского общества, и записал её в своих «Листах старого дневника»:
…Однажды, разгневавшись на старую няню, прожившую в семье Фадеевых всю жизнь, она ударила её по лицу. Когда об этом стало известно бабушке, она позвала девочку к себе, расспросила её, и той пришлось признаться в содеянном. Тогда бабушка, позвонив в колокольчик, созвала всех слуг, коих в доме было множество, и собрала их в большом зале. Она сказала внучке, что ударить беззащитную крепостную, которая не осмелится себя защитить, – поступок, недостойный истинной леди; и приказала ей попросить прощения у няни и поцеловать её руку в знак искренности.
Сперва ребёнок, пунцовый от стыда, был готов воспротивиться; но бабушка пригрозила, что выгонит её из дома с позором, если она сейчас же не повинуется. Она добавила, что ни одна по-настоящему благородная дама не откажется признать свою неправоту перед прислугой, особенно той, которая своей верностью заслужила любовь и доверие господ.
Будучи от природы доброй и сострадательной по отношению к людям более низкого сословия, девочка разрыдалась, встала на колени перед старой няней, поцеловала её руку и попросила прощения. Стоит ли говорить о том, что с этого времени она пользовалась всеобщим обожанием прислуги. Она рассказала мне, как много для неё значил этот урок, который научил её важному принципу – быть справедливым к тем, чьё социальное положение не позволяет ответить обидчикам[93]93
Олькотт Г. С. Листы старого дневника, Т. 3, с. 9–10.
[Закрыть].
Вспыльчивый характер Елены с возрастом не стал спокойнее. Однажды Генри Олькотт спросил об этом её учителей-Махатм: «Я спросил, почему её взрывной темперамент нельзя постоянно контролировать, и почему она не может постоянно быть умиротворённым средоточием мудрости», которым она бывала временами. Ему ответили, что «такой подход непременно привёл бы её к скорой смерти от апоплексии; в её теле жил пылкий, необузданный дух, с детства не ведавший запретов; и если бы её безудержная энергия не находила выхода, результаты были бы плачевными». Олькотт продолжает:
Мне посоветовали ознакомиться с историей её предков, русского рода Долгоруких, чтобы понять, что имелось в виду. Я последовал совету, и увидел, что этот благородный и воинственный род, восходящий к Рюрику, всегда отличался отвагой, бесстрашием перед лицом любой опасности, страстной любовью к свободе и независимости и отсутствием страха перед последствиями исполнения их желаний.