Текст книги "«Феномен Фоменко» в контексте изучения современного общественного исторического сознания"

Автор книги: Сигурд Шмидт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

* * *

В 1970—1980-е годы труды, возрождающие историко-хронологические конструкции Н. А. Морозова, но опирающиеся при этом на новейшие литературу и научную технологию могли казаться небезынтересными в методическом плане – они выходили в изданиях не только Московского университета, но и Академии наук, Тартуского университета.

Сначала это вызывало даже определенное любопытство у тех ученых, которые были заняты проблематикой точных наук. Они могли представляться своеобразной игрой (а это время особого внимания к теории игр и возможностям ее применения), допускающей любую вариантность при точном следовании абстрактным законам математической логики. Хотя к тому времени логицизм как направление в основаниях математики, отвергающее кантовский тезис о синтетическом характере математических истин и пытающееся определять все в рамках дедуктивной логики без использования каких-либо положений нелогического характера, утрачивал уже свою привлекательность даже в среде математиков. Если тезис о «сводимости математики к логике» признается некорректным, то тем более это должно относиться к обществоведению.

Но все равно это было в русле давней тенденции пренебрежительного отношения математиков к гуманитарным наукам с их непредсказуемым многообразием факторов и систем их выявления и определения форм взаимодействия, что нашло четкое выражение еще в запомнившейся устной полемике 20-х годов XX в. на заседании Академии наук: тогда вице-президент, математик В. А. Стеклов заявил, что «науки делятся на естественные и противоестественные» (на что другой академик, историк С. Ф. Платонов, ему парировал: «Нет, милостивый государь, на общественные и антиобщественные»). Этим хотелось показать, что историки, не имеющие, как правило, возможности ни экспериментальным путем воспроизвести изучаемое явление прошлого, ни выразить соизмеримыми единицами его конкретное воздействие на будущее, обречены на системы доказательств, кажущиеся менее убедительными, чем принятые в точных и естественных науках, в инженерной практике.

Историки же и филологи, хотя и осознавали, что историческая хронология, давно превратившаяся в составную часть исторической науки, по-прежнему воспринимается АТФ и его сторонниками разделом прикладной математики, были увлечены тогда перспективными возможностями математизации гуманитарных наук и ожидали, видимо, также извлечь для себя нечто полезное. Любопытны, особенно в данном контексте, устные воспоминания 1981 г. видного археолога Б. А. Колчина о разговоре с ректором Московского университета академиком И. Г. Петровским, приехавшим в Великий Новгород, где работала знаменитая археологическая экспедиция, возглавляемая тогда А. В. Арциховским. Выдающийся математик был человеком широчайшей образованности, книголюбом. Поэтому когда с ним стали говорить о «математизации археологии» и соответствующем оснащении Лаборатории естественнонаучных методов Института археологии АН СССР (возглавлявшейся Колчиным), ректор предупредил: «Не увлекайтесь; это так все обоюдоостро… не везде нужна математика; иногда она наоборот вам будет вредить, мешать… надо все это делать невероятно осторожно, продуманно… и не забудьте саму археологию, чтобы у вас вся эта математика не заглушила голыми фактами, голыми таблицами и голыми калькуляторными схемами вот именно то, что вы хотите знать – именно историю культуры, человеческой культуры – историю материальной культуры, историю производительных сил и так дальше»^[34].

Традиционно полагали, что и рассуждения в духе воззрений Постникова и Фоменко тоже могут стимулировать дальнейшие изыскания. Ведь сомнения – двигатель прогресса; тем более что совершенствование методики исторического исследования зачастую предопределяется уточнением и пересмотром ранее принятых хронологических и локальных данных и выявлением подделок памятников, датирующихся прежде иным временем (что известно даже по учебным пособиям по палеографии и дипломатике).

Показательна позиция Ю. М. Лотмана, которому В. А. Успенский прислал статью Постникова и Фоменко (причем сразу же предупредив, «что не рекомендует и ответственности не несет»^[35]), изложенная в письме от 26 марта 1980 г. к брату его, Б. А. Успенскому: «Статья Постникова – бред! Но печатать будем…»^[36]). Правда, Ю. М. Лотман счел необходимым статью эту «Новые методики статистического анализа нарративно-цифрового материала древней истории» в сборнике 1982 г.^[37] сопроводить серьезным редакционным замечанием статейного объема. Там сказано: «Однако не следует забывать, что в одном ряду статистических подсчетов как сопоставимые берутся данные из документов весьма различной семиотической природы. Между тем именно от этого зависит «коэффициент искажения». Известно, что с текстами с сильной степенью мифологизации связано стремление к гиперболизации событий. При этом составитель документа ставит перед собой цель предельно идеализировать изображаемое событие, а не «точно» его описывать. Стремление усилить степень стихийных бедствий, увеличивать число погибших при сражении входит в ритуал составления текста. В этих условиях расхождение документального и астрономического описания может свидетельствовать не о фальсификации или позднем происхождении, а именно о раннем создании, о принадлежности ко времени, когда поэтизация ценилась выше, чем фактичность. Статистическому подсчету затмений должен предшествовать семиотический анализ каждого источника». Это наблюдение подтверждается примером семиотической дешифровки «Песни о Роланде».

Остановился Ю. М. Лотман помимо прочего на «труднообъяснимых повторяемостях в истории», что привлекло внимание еще Плутарха. Так, уже среди известных ему полководцев было немало одноглазых. Лотман напомнил, например, о живших на рубеже XVIII и XIX вв. Кутузове и Нельсоне и объяснил их специфические травмы тем, что именно они оказывались во время боя впереди сражающихся. Указываются на «поразительные совпадения» в биографиях писателей XIX в.; уязвима и восходящая к Н. А. Морозову система рассуждений, когда «исторические события рассматриваются как взаимно независимые, между тем, как это отнюдь не является очевидным». Убежден Лотман и в том, что понятие «самостоятельности» литературного памятника позднее, ибо не только все фольклорные произведения, но и творения Шекспира «с широчайшей цитатностью и зависимостью от многочисленных источников»^[38]. Добавим к этому пушкинского «Евгения Онегина», что убедительно показано тем же Лотманом.

Любопытна близость подобных наблюдений литературоведа и культуролога к рассуждениям математика академика С. П. Новикова. Последний передает свое впечатление еще второй половины 70-х годов от системы доказательств АТФ: «Выслушав Фоменко, я спросил его, как можно делать выводы из столь неточного по своему характеру материала? Это ведь не раздел математической логики. Знаем ли мы, какой уровень точности в древних описаниях? Был ли Фукидид свидетелем событий, придавал ли значение разнице между полным и неполным затмениями? Одним словом подобные выводы – очевидная нелепость»^[39].

Сторонники НХ на первых порах мало затрагивали область отечественной истории, поэтому видные специалисты в этой сфере знаний не сочли нужным опровергать такие построения в серьезного значения трудах источниковедческой направленности. Жаль было и времени и сил на дополнительное обоснование того, что и так очевидно всем историкам – как ученым, так и популяризаторам исторических знаний. Полагали, вероятно, и то, что Фоменко угомонился, тем более что распался его союз с Постниковым и его напугала негативная реакция в Отделении истории АН СССР, и особенно в Отделе науки ЦК КПСС. Затем 29 июня 1981 г. под председательством академика Ю. В. Бромлея (заместителя академика-секретаря Отделения) состоялось заседание, где критиковали НХ. В ответном письме, направленном Фоменко было зафиксировано: «Ваши выводы были подвергнуты решительной критике специалистами шести гуманитарных институтов, а также сотрудниками Астрономического института им. Штернберга»^[40]. В письме, датированном 28 августа 1982 г. Ю. М. Лотман сообщил Б. А. Успенскому о том, что получил «от Фоменко истерическое письмо о том, чтобы их (т. е. Постникова и Фоменко. – С.Ш.) статью снять, т. к. в ЦК очень недовольны их публикацией, и он полностью пересмотрел свои взгляды на исторический процесс» (добавив, что «ничего снять уже нельзя», так как сборник со «статьей уже отпечатан»)^[41]. Может, не хотелось и столь откровенно выглядеть выполняющими задание ЦК КПСС, тем более что уже была опубликована обойма журнальных статей, опровергающая измышления не только по всеобщей истории, но и сами основы этой историко-хронологической конструкции^[42]. Во всяком случае, в сборнике статей под редакцией И. Д. Ковальченко о математических методах и ЭВМ в исторических исследованиях предпочли ограничиться статьей неисторика Е. Я. Клименкова и опять-таки на зарубежном материале о «династическом параллелизме», т. е. поразительном соответствии продолжительности правления отдельных династий^[43]. По-видимому думали, особенно после информации об обсуждении историками решений июньского Пленума ЦК КПСС в октябре 1983 г., когда однозначно негативно характеризовали НХ^[44], что интерес к рассуждениям математиков впредь будет ограничиваться сравнительно узким кругом ученых специалистов.

Однако, как выяснилось позднее, АТФ на этом заработал капитал, оказавшись в общественном мнении среди жертв Идеологического диктата – а такими, как правило, были ученые новаторских направлений, и, к тому же, с научными заслугами, признаваемыми мировой наукой; тем более что шовинистического толка тенденция НХ тогда еще слабо прослеживалась. И А. Т. Фоменко использовал это, выступал по телевидению и радио в 1990-е годы о препятствиях, чинимых прежним режимом, громившим генетику и кибернетику, продвижению его передовой «концепции» (что справедливо подчеркивает в отклике на книгу А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского «Новая хронология Руси» (М., 1998) Б. Г. Литвак^[45]).

Примерно с начала 1990-х годов конструкторы НХ стали уделять проблематике отечественной истории и смежных с Россией государств Востока значительно больше внимания. Тогда же от научного типа статей и малотиражных изданий они переходят к подготовке массовых, книжных и даже многотомных. К заготовкам этой продукции, массовой по тиражам и рассчитанной на широкого читателя-неспециалиста, активно подключаются Г. В. Носовский и другие. Более молодой коллега со товарищи сумели выгодно коммерциализировать научные изыскания (и заблуждения!) видного математика, используя авторитет его академического звания; и ученый не устоял перед соблазном быстрого приобретения известности и легкого обогащения.

В этих изданиях о НХ продолжают ссылаться на Н. А. Морозова и величать его, а авторитет Морозова, как мыслителя и человека высоких моральных достоинств, остается весомым, и другая группа ученых старается ознакомить читателей с архивным наследием того, кого они характеризуют как «русского ученого-энциклопедиста»^[46].

Правда, Н. А. Морозов относит основные библейские события к III–V векам нашей эры, согласно же методикам

А. Т. Фоменко, они происходили в XI–XVI вв. Но это, мол, не «радикальное отличие» «хронологической концепции» Фоменко «от версии Н. А. Морозова», как определяют сами Фоменко и Носовский^[47], между тем, это – показатель того, что ориентация при определении датировки явлений только на данные точных наук, «новые методики независимого датирования», «независимые эмпирико-статистические и астрономические методы в хронологии^[48] (курсив мой. – С.Ш.) приводит отнюдь не к однозначным результатам, а, следовательно, и не может быть признана заслуживающей полного доверия.

Главное же «радикальное отличие» в том, что массовые издания «фирмы Фоменко» конца прошлого и начала нынешнего столетий, это – уже не научная литература, а коммерческое предприятие, не признающее этических норм, свойственных людям науки и научному творчеству. Светлый образ мыслителя-революционера – хоть и фантаста в области «историологии», но неутомимого искателя научной истины и благородного общественного деятеля – цинично используется в откровенно коммерческих целях, причем в духе «дикого капитализма», взросшего в России после событий начала 90-х годов. Еще Н. А. Морозов писал Л. Н. Толстому в 1907 г.: «Могу сказать только одно: если мои выводы ошибочны, я первый буду рад, когда их опровергнут»^[49], то авторы книг, выходящих под знаком имени Фоменко не склонны и не способны (по своей неподготовленности в области историко-филологических наук и специальных их научных дисциплин) вступить в настоящий научный спор, отделываясь видимостью серьезности их возражений или уничижительными характеристиками оппонентов, что и рекламируется на переплете книги 2002 г. «Какой сейчас век?»: «Авторы не упускают случая дать резкую отповедь недоброжелателям», а наиболее воинственные сторонники НХ, включая знаменитого шахматного гроссмейстера Г. Каспарова, используют лексику, еще недавно считавшуюся недозволенной в обществе людей, признающих себя, если не воспитанными, то хотя бы образованными.

Мнение о массовой продукции «фирмы Фоменко» как о ненаучной начинают сознавать все в большей степени; из изданий высокого рейтинга книги эти постепенно выпадают^[50], особенно в провинциальной глубинке, где корневые историко-культурные традиции в меньшей мере искажены модой. Четко выразил такое мнение инициатор создания и ректор Российского государственного гуманитарного университета Ю. Н. Афанасьев во время встречи со студентами в октябре 2002 г., когда отвечал на вопрос: «Как вы относитесь к появлению целой оравы людей, придерживающихся «новой хронологии» Фоменко и Носовского?» Ректор сказал, что ученые разных специальностей «сходятся в одном: это шарлатанство, цель которого – извлекать прибыль. Под Фоменко работает много людей, но нет ни одного вменяемого историка. Нас запутывают. Это правда, что история состоит из фальсификаций и мифов – все идеологизировано и политизировано, Фоменко же на этом решил делать деньги, и деньги немалые Фоменко «попал в струю»… играет на «патриотизме» – в этом ему не откажешь. А с научной точки зрения это, повторяю, шарлатанство чистой воды»^[51].

В книге А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского «Какой сейчас век?» в заключение («Наш комментарий 2001 года») приводится высказывание Макса Планка. Великий физик заметил, что «новая научная идея редко внедряется путем постепенного убеждения и обращения противников, редко бывает, что Савл становится Павлом. В действительности дело происходит так, что оппоненты постепенно вымирают, а растущее поколение с самого начала осваивается с новой идеей»^[52]. В данном случае, однако, можно полагать, что вымрут получающие доход от наукообразных спекуляций, ибо последователей их взглядов среди научно перспективных молодых историков не появилось. Не воспринимать же как серьезную книжку четырех малоизвестных авторов «Заговор против русской истории: факты, загадки, версии», написанную с претензией на публицистическую хлесткость и с явным шовинистическим душком, изданную в Москве в 2001 г. 15-тысячным тиражом! Такого рода издания обычно даже не упоминают в историографических обзорах, но книжка предварена словом самого мэтра «Вместо предисловия (академик поясняет)»^[53].

Очевидно, судя по сноскам во втором издании в 2001 г. (и притом 12-тысячным тиражом!) постыдной для бывшего профессора Историко-архивного института книги Н. И. Ходаковского «Спираль времени, или Будущее, которое уже было» (где из новейшей литературы упомянуты только эта книжка четырех авторов да творения самих Г. В. Носовского и А. Т. Фоменко), что среди докторов исторических наук других отступников от своей науки организаторам этого бизнеса найти не удалось.

Убежден в том, что сравнительно скоро к многотиражным изданиям книг А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского станут обращаться не для удовлетворения интереса к познанию далекого прошлого или загадок памятниковедения, а при изучении России рубежа тысячелетий. И эпопея наращивания в нашей стране популярности построений АТФ окажется любопытной прежде всего при ознакомлении с особенностями развития массового общественного и собственно исторического сознания именно в эти годы (а также, и с поучительной и для психологов, и для экономистов практикой манипуляций, обеспечивших наукообразной продукции столь быстрый коммерческий эффект).

Задача статьи, повторяю, попытаться подойти к «феномену Фоменко» именно в плане изучения явлений современного общественного сознания и поделиться некоторыми предварительными соображениями историка и современника интервенции агрессивных дилетантов в сферы культуры, исторических знаний и развития наук, рассматривая это также в контексте нашей педагогической практики, воспитания и обучения школьной молодежи.

«Феномен Фоменко» порожден совмещением многих обстоятельств, характерных именно для постсоветского периода, отражающих явления как глобальные, так и присущие особенностям отечественной действительности, – причем в сферах политико-идеологической и социоэкономической, науки, культуры и психологии. Организаторы конвейера массовых изданий «фирмы Фоменко» учли это и в той или иной мере использовали. Пока можно отметить то, что уже сейчас становится очевидным и позволяет определить взаимосвязи и последствия некоторых явлений.

Главное, пожалуй, совпадение во времени специфических обстоятельств общественно-политической жизни и социально-экономических условий в нашей стране с виртуализацией общества, когда реальные явления (действия, предметы) заменяются их образами-симуляциями, и впервые стало ощутимым виртуальное пространство сети Интернет. Примерно, с конца 80-х годов наблюдается погружение в виртуальный мир компьютерных игр, когда стало можно имитировать явления под реальность и вступать с этим иллюзорным миром в общение. Широко распространившееся слово-термин «виртуальный» не имеет еще утвердившегося толкования в русском языке. В «Новом толковом словаре русского языка» Т. Е. Ефремовой (М., 2000) оно объяснено следующим образом: «такой, который может или должен проявиться, возникнуть и т. п. при определенных условиях». «Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения» (СПб., 2000) предлагает такое понимание: «логический, не имеющий физического воплощения или реализованный только в компьютере». И потому-то доверие у сравнительно образованной части общества к сенсационной НХ обнаружилось первоначально у лиц с физико-математическим и инженерно-техническим образованием.

Подход к «феномену Фоменко» в контексте виртуализации общества^[54], когда человек так называемой эпохи Постмодерн^[55], погруженный в виртуальную реальность увлеченно «живет» в ней и появляется возможность трактовать общественные изменения и в настоящем и в прошлом с помощью дихотомии «реальное»/«виртуальное», – самостоятельная тема, обещающая интересные наблюдения.

Показательно, что в такой период ощутимых изменений в социокультурных представлениях, в оценках возможностей получения, восприятия и выдачи информации о настоящем и о прошлом, бестселлером в СССР стал документальный фильм 1970 г., сделанный в ФРГ по книге Э. Деникена «Воспоминания о будущем» (режиссёра Л. Райнля), о пребывании на нашей планете представителей внеземных цивилизаций. (Особенно выразительными казались изображения живых существ в скафандрах – на рисунках в районе пустыни Сахара и в Японии.) Фильм демонстрировался в кинотеатрах с программой «Наука и знание». Ю. М. Ханютин в книге 1977 г. «Реальность фантастического мира», приводя суждения ученых о научной некорректности приведенного материала, отметил доверчивый интерес зрителей, завершив заключением: «Это симптоматично»^[56].

Об этом справедливо напомнил также историк-востоковед И. В. Можейко (широко известный как талантливый писатель-фантаст Кир Булычев) в статье, поводом к написанию которой стала НХ. Когда он смотрел фильм, то в сфере знаний своей специальности обнаруживал, «как врет автор фильма и почему он врет. Но вот он выходит за пределы моих знаний, и тут я начинаю сомневаться, а черт его знает, вдруг в этом что-то есть?» Вот тогда несколько образованных, живого ума ученых, группировавшихся в те годы вокруг блистательного выпускника Историко-архивного института Романа Подольного – писателя и ведущего инициативного редактора журнала «Знание – сила», договорились прийти на просмотр фильма вместе и с записными книжками, и «каждый отмечал вранье в пределах своих знаний». Выбрав набор нелепостей, написали об этом статью в журнал. На статью пришли сотни откликов и все, обвиняющие авторов в безнадежном и вредном консерватизме, а заодно и культивирующую такой консерватизм современную науку. Поэтому И. В. Можейко горестно констатирует: «…вот это единство корреспондентов показало, что особенно хорошо видно сейчас, с высоты прошедших лет: движение нашего мира к ирреальному несомненно и неостановимо!»^[57]

А когда популярный телеведущий А. Максимов на протяжении двух месяцев беседовал с одним из «участников неформальной группы «Новая Хронология»» (таково самоопределение на с. 12 книги «Какой сейчас век?»), то проводился опрос: «Верят ли зрители томуг что пропагандируют с телеэкранов, и, оказалось, что до 70 % верят^[58].

Совпало это по времени (и, конечно, не случайно) с тем, что книга с нарастающим ускорением утрачивает традиционную и объединяющую поколения роль главного источника знания^[59]. Да и в самой книге (и не только в научной, но и в публицистической) теперь больше чем ранее ценят таблицы, схемы, демонстрации расчетов в ущерб достоинствам собственно нарративной основы книги. Подростки гораздо более увлечены компьютерными играми. И, кажется, прав даровитый москвич, тринадцатилетний Саня Пиперский – неоднократный победитель «Интеллектуального марафона» школьников со всей России (сложнейшего конкурса по всем предметам) и в «Турнире Архимеда». Интервью «с нетипичным представителем нового поколения» в газете «Известия» озаглавлено: «И кто теперь читает «Капитанскую дочку»…». Подросток полагает: «Раньше у нас все держалось на каком-то престиже. Сейчас совершенно не престижно иметь много книг в доме или прочитать то, что другие не читали. Все это станет уделом избранных (как на Западе)», Сам юный москвич, к счастью, непрерывно и заинтересованно учится «с помощью энциклопедий и книг» (что отмечено в журналистской «вводке»)^[60].

Но это все скорее сферы социологии, психологии, философии, наконец, футурологии. И как профессиональный историк ограничусь тем, что обычно для поля зрения историка или находится на стыке исторических и других наук, понимая, что это может рассматриваться лишь как предварительный материал для обобщающих суждений культурно-социологического плана. Да и суждения эти будут более уместны тогда, когда можно уже будет определить, насколько заметным и длительным оказалось воздействие «фоменковщины» на общественное сознание и прежде всего историознание.

В конце XX в. во всех странах цивилизации, в основе которой лежит симбиоз культур средиземноморской античности и христианства (в европейских странах и в большей части Америки), наблюдается совмещение слепого преклонения перед знанием, достигнутым как бы автоматически (т. е. с помощью сложнейшей технологии без видимого воздействия человека), и в то же время возрождения веры в ясновидцев, астрологов, знахарей, привидения.

Обнаруживается также склонность к отрицанию казавшихся привычными представлений, и, конечно же, более доступных общественности историко-культурных понятий (как широкого плана, так и о конкретных явлениях и памятниках истории и культуры). Совмещается возрастающая уверенность в едва ли не безграничных возможностях новых научных открытий с ощущением особой привлекательности отказа от ранее принятого, опрокидывания авторитетов, даже осмеяния кажущихся теперь старомодными взглядов в сферах культуры и политики. Это отмечают и психологи, и социологи.

Они же констатируют, что при демонстративном подчеркивании самостоятельности суждений, становится все более массовым доверие к вкусам и оценкам, навязываемым ловкой пропагандой (на уровнях не только общественно-политического сознания, но и бытового обихода). Особенно возбуждающе действует телевизионная реклама, когда зависимость человека от телевидения стала едва ли не всеобщей и наше время характеризуют как видеократию.

В первой половине XX в. виднейшие европейские философы размышляли о том, как отражается в общественном сознании и поведении распространение взамен широкого так называемого университетского образования специализированного, «мозаичного». Знаменитый испанский мыслитель X. Ортега-и-Гассет, доказывая, что уже в цивилизации XIX в. «возникли ростки варварства и одичания», что, когда «людям науки» несть числа, людей «просвещенных» намного меньше, чем, например, в 1750 г. И «с каждым новым поколением, сужая поле деятельности, ученые теряют связь с остальной наукой, с целостным истолкованием мира – единственным, что достойно называться наукой, культурой, европейской цивилизацией». Эти наблюдения замечательного философа имеют прямое отношение к нашей теме.

Специализация, полагает он, возникла тогда, когда образованным человеком называли «энциклопедиста». Но постепенно «специализация вытесняла в людях науки целостную культуру». К концу XIX в. преобладал в науке «человек, который из всей совокупности знаний, необходимых, чтобы подняться выше среднего уровня, знает одну-единственную дисциплину и даже в этих пределах – лишь ту малую долю, в которой подвизается», и при этом «кичится», именуя «тягу к совокупному знанию» дилетантизмом. Современная наука, продолжает он, «благоприятствует интеллектуальной посредственности и способствует ее успехам». Это «создало крайне диковинную касту» специалистов, которые «хорошо» знают «свой мизерный клочок мироздания и полностью несведущи в остальном». Это «новая порода», ибо «прежде люди попросту делились на сведущих и невежественных – более или менее сведущих и более или менее невежественных». Но специалиста нельзя причислить ни к тем, ни к другим. Нельзя считать его знающим, поскольку вне своей специальности он полный невежда; нельзя счесть и невеждой, поскольку он «человек науки» и свою порцию мироздания знает назубок. Приходится признать его «сведущим невеждой» и такой «господин к любому делу, в котором он не смыслит, подойдет не как невежда, но с дерзкой самонадеянностью человека, знающего себе цену»; и свое невежество он «выкажет… веско, самоуверенно… ни во что не ставя специалистов». «Неумение «слушать» и считаться с авторитетом, у этих узких профессионалов достигает апогея», и сознание его «остается и примитивным и массовым»^[61].

В то же время не ослабевает тяга внешнего приобщения к реалиям прошлого, точнее к тому, что кажется исторической реалией. Этим обусловлен интерес к так называемым костюмным фильмам и телепостановкам, к использованию напоминаний об истории в рекламных целях, в наименованиях (товаров, общественных объединений и зрелищ, способов поощрения и т. п.). При этом степень действительного соответствия этим историческим реалиям все более уменьшается при массовом производстве и при расчете на массового, а, следовательно, не слишком культурного (не говоря уже о специальной подготовке) потребителя: специфические (индивидуальные) особенности подменяет стереотип, подлинное – подобным или вовсе домыслом. Соответственно падает требовательность к соблюдению исторической точности в произведениях искусства и литературы исторической тематики – даже у профессиональных критиков, акцентирующих внимание (и оценки!) на уровне художественного воплощения замысла.

Особенно очевидно это в кинофильмах и телефильмах, имеющих наибольшую зрительскую аудиторию воспринимающих, и тем самым принимающих именно такое за изображение действительности давних лет. Пример – фильм Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник», сделанный не только по зарубежным лекалам (чем должно было поражать Публику нашей провинциальной глубинки), но и в расчете на вкус и уровень «знаний» о России также у зарубежного кинозрителя. Его рекламируют как «энциклопедию русской жизни в великую эпоху императора Александра III». Но, не говоря уже о сюжете, сколько там неточностей в показе реалий и обычаев той эпохи! Следовательно, при постановке фильма, на производство которого потрачено столько денег, не предусмотрели консультации со знатоками быта и памятников материальной и духовной культуры конца XIX в. Это убедительно, с использованием репродукций со многих картин, фотографий и предметов, показано в книге А. В. Кибовского «Сибирский цирюльник: правда и вымысел киноэпопеи» 2002 г. К сожалению, немало исторических огрехов (при выходе за пределы отображения дачного обихода) оказалось и в действительно выдающемся фильме того же Н. С. Михалкова «Утомленные солнцем», умно и душевно воссоздающем трагедию людей сталинской эпохи^[62].

А так как главным источником представлений о прошлом, т. е. об истории, являются давно уже не труды ученых историков (тем более документальные публикации), а произведения художественной литературы^[63] и искусства (а теперь особенно киноискусства), то подобный подход к изображению и объяснению прошлого представляется нормой для широкой публики; и обращающийся именно к ней фактически не чувствует ответственности, обязанности по возможности приближаться к исторической правде. Вседозволенность распространяется и на сочинения, представляемые этой публике как научные.

Учитывая обстоятельства, так сказать, глобальной распространенности, организаторы научно-коммерческого мероприятия, эпатирующего общепринятые исторические знания, использовали, конечно, ситуацию коренных общественно-политических перемен в нашей стране, когда рухнул казавшийся незыблемым партийно-государственный строй и поверженной оказались подпиравшая и пропагандировавшая его моноидеология и прислуживающие ей общественные науки.

Такие события обусловили плюрализм мнений и провозглашение этого ранее недопустимого явления новым образом общественно-политической жизни, а, следовательно, и научной тоже; что обеспечило в том числе безнаказанность за суждения, не имеющие под собой не только серьезных, но и вообще каких-либо оснований. А само чувство приобщения к подобной свободе самовыражения приобретало после десятилетий тягостного диктата мысли особо притягательную привлекательность.