Текст книги "Император под запретом. Двадцать четыре года русской истории"

Автор книги: Сигизмунд Либрович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Однако ни то ни другое намерение не было осуществлено.

Император Петр III посещает в Шлиссельбургской крепости Иоанна Антоновича.

4

Вскоре после посещения Шлиссельбурга Петром III к узнику были приставлены новые офицеры: премьер-майор Жихарев и капитаны Уваров и Батюшков, а заведование делами арестанта было поручено трем высшим сановникам: Нарышкину, Мельгунову и Волкову. Но положение Иоанна не изменилось: он по-прежнему остался в заточении и к нему никого не допускали.

Д. В. Волков, тайный секретарь Петра III, сопровождавший его при посещении Шлиссельбурга.

В более счастливом положении оказались лица, сосланные при императрице Елизавете Петровне в Сибирь за приверженность к Иоанну Антоновичу: Миних, Бирон, Лопухины и другие. Им приказано было вернуть свободу и отдать конфискованное имущество, а Миниху, сверх того, было возвращено генерал-фельдмаршальское достоинство. Престарелый фельдмаршал был принят новым императором с большими почестями, назначен членом Императорского совета, ему был подарен роскошный дом в Петербурге и т. д.

Фельдмаршал граф Миних под старость.

Положение, которое занял Миних при дворе Петра III, и его близость к новому императору давали возможность фельдмаршалу заступиться за шлиссельбургского узника, выхлопотать освобождение из заточения несчастному, в защиту которого он так смело выступил в свое время при Бироне. Однако никаких следов того, чтобы Миних вспомнил о Иоанне Антоновиче, не сохранилось.

Впрочем, заступничество Миниха едва ли достигло бы цели в виду тех «предостережений», которые присылал в Петербург Фридрих II. Петр преклонялся перед прусским королем, слепо верил в его дружбу и высокий ум, а в числе ближайших советников императора, с которыми он устраивал «ночные конференции», видную роль играл прусский министр Гольц, который от лица своего государя старался убедить Петра, что освобождение Иоанна неминуемо вызвало бы падение русского монарха. При таких условиях едва ли можно было ожидать изменения судьбы шлиссельбургского узника.

Против освобождения были и лица, приближенные к Петру из числа русских сановников, и в числе их граф Михаил Илларионович Воронцов, принадлежавший раньше к свите Елизаветы Петровны и игравший видную роль в свержении Иоанна с престола.

В начале июня 1762 года появились слухи, будто император Петр III намерен дать свободу шлиссельбургскому узнику и отправить его к родственникам за границу. Слух этот находился в связи с другим: император думает на место Иоанна заточить в Шлиссельбург свою жену, императрицу Екатерину. Между Петром и принцессой из Ангальт-Цербстского дома Софией-Фридерикой, принявшей православие под именем Екатерины Алексеевны, действительно давно уже шли нелады. Говорили, что Петр решил развестись с женой, жениться на Елизавете Романовне Воронцовой и что в связи с этим имеет намерение очистить в Шлиссельбурге помещение для императрицы.

Однако осуществить это намерение императору Петру III не суждено было.

Неожиданная развязка

1

На рассвете 28 июня 1762 года случилось событие, имевшее огромное значение для России, а вместе с тем важное и по отношению к судьбе томившегося в Шлиссельбурге Иоанна Антоновича: супруга императора Петра III Феодоровича, Екатерина Алексеевна, объявила Петра III лишенным престола и провозгласила себя императрицей Всероссийской.

В манифесте, изданном по этому поводу, говорилось, что императрица, «приняв Бога и Его правосудие на помощь, а особливо видев к тому желание всех верноподданных ясное и нелицеприятное», решила ради спасения России принять бразды правления.

Лишенный престола император по приказанию новой монархини был арестован и удален в Ропшу – один из дворцов близ столицы, где к нему был приставлен караул под начальством Алексея Орлова. Из Ропши свергнутого императора предполагалось перевезти в Шлиссельбург.

Всего шесть месяцев и четыре дня процарствовал Петр III, но за это короткое время он успел вызвать всеобщее недовольство и ненависть к себе как среди придворной знати, так и среди духовенства, народа, а в особенности гвардии. Его обвиняли в том, что он с пренебрежением относился к православной вере, оскорблял своими указами Священный синод, гораздо больше питал любовь и привязанность к родной своей Голштинии, нежели к России, преклонялся перед врагом России Фридрихом II, которому стремился слепо во всем подражать, старался преобразовать русскую армию на прусский лад, окружил себя голштинскими солдатами и офицерами и т. д.

Глухая вражда к Петру Феодоровичу началась еще тогда, когда он был наследником престола. Даже сама императрица Елизавета Петровна, вызвавшая своего племянника из Голштинии и назначившая его своим преемником, относилась к нему враждебно и считала его недостойным занять всероссийский престол. Болезненно-вспыльчивый, слабый физически и нравственно, предававшийся всяким излишествам, малоразвитый, плохо воспитанный, Петр не обладал качествами, необходимыми для монарха. И даже среди близких к нему людей он не пользовался ни любовью, ни даже уважением, между тем как Екатерина Алексеевна успела приобрести много сторонников и приверженцев, которые с первых же дней воцарения Петра только и ждали момента, чтобы, при помощи гвардии, провозгласить ее императрицей. Арест одного из преданных Екатерине офицеров гвардии, П. Б. Пассека, ускорил решение. И вот на рассвете 28 июня Екатерина Алексеевна, приехав в Петербург из Петергофа, где она жила летом, направилась сначала в казармы Измайловского полка, который принес ей присягу как «самодержице всероссийской», а затем к Казанскому собору, где всенародно объявила о своем решении. Оно было принято с восторгом всеми – и духовенством, и дворянством, и народом, и армией.

Измайловский полк приносит присягу на верность императрице Екатерине II.

В манифесте от 6 июля императрица Екатерина сочла нужным подробно разъяснить, что Петр III своим пагубным «самовластием» возбудил против себя «неудовольствие народное», все отечество «к мятежу наклонил», так что «ни единого в народе уже не оставалося, кто бы не злословил его и не готов был на пролитие крови его», и «усерднейшие» к императрице «от народа избранные, верноподданные» склонили Екатерину «воцариться таким образом», каким она «ни намерения, ни желания никогда не имела».

На другой же день по восшествии на престол новая императрица послала коменданту Шлиссельбурге кой крепости, генерал-майору Силину, указ такого содержания: «Вскоре по получении сего имеете, ежели можно того же дня, а, по крайней мере, на другой день безыменного колодника, содержащегося в Шлиссельбургской крепости под вашим смотрением, вывезти из оной в Кексгольм, а в Шлиссельбурге в самой оной крепости очистить лучшие покои и прибрать».

«Безыменный колодник», о котором говорилось в указе, был бывший император Иоанн Антонович, а «лучшие покои в крепости» предназначались для Петра III Феодоровича, которого предполагалось доставить в Шлиссельбург из Ропши.

Согласно этому приказу, Силин вывез на лодке Иоанна Антоновича по направлению к Кексгольму – небольшой крепости на острове реки Вуоксы, при впадении ее в Ладожское озеро. Узник не знал, куда его везут, и не знал, откуда его везут, так как во все время в Шлиссельбурге от него скрывали, где именно он находится. Но до Кексгольма Силину не удалось добраться: бывшей на Ладожском озере бурей судно, на котором он вез Иоанна, разбило, и Силин вместе с узником высадились в деревне Мордя в тридцати верстах от Шлиссельбурга, где Силин решил ждать прибытия других судов.

Тем временем на имя Силина прислан был из Петербурга, доставленный ему в Мордю, другой приказ от имени новой императрицы: везти «безыменного колодника» обратно в Шлиссельбург. Этот новый приказ вызван был непредвиденным событием: Петра III в Ропше постигла неожиданная смерть 1, и таким образом помещение в Шлиссельбурге для нового узника не понадобилось.

2

Спустя месяц после водворения Иоанна Антоновича в прежнее место его заточения, венчанного узника пожелала видеть сама императрица. Свидание состоялось в строгой тайне, и о нем узнали лишь значительно позже.

Оно убедило императрицу, что Иоанн, как было заявлено потом в манифесте, «лишен разума и человеческого смысла». Но все же Екатерина не решилась дать ему свободу и приказала оставить его в том же жилище, в котором он проводил время до тех пор, и лишь велела «дать ему возможное человеческое удовольствие» – улучшить пишу и т. п.

Иоанну было тогда 22 года. Это был юноша среднего роста, довольно слабого сложения, но здоровый, насколько, конечно, может быть здоров человек, всю жизнь проведший в заточении, лишенный движения, воздуха, общения с людьми.

Находившиеся при узнике капитан Власьев и поручик Чекин показывали впоследствии, что узник был косноязычен, при еде жаден и не разборчив в ней, сам себе весьма часто задавал вопросы и, отвечая, говорил, «что тело его – принца Иоанна, назначенного пред сим императором российским, который уже издавна от мира отошел, а на самом деле он есть небесный дух, а именно ев. Григорий, который на себя принял образ и тело Иоанна». Сказывал, что он часто на небе бывает, Чекина и Власьева еретиками называл, заявлял, что ему очень хотелось бы быть митрополитом и т. д. Был сердитого, горячего и свирепого нрава и никакого противоречия не сносил.

Согласно распоряжению Екатерины, узник был оставлен в Шлиссельбурге под надзором приставленных к нему еще при Елизавете Петровне капитана Власьева и поручика Чекина, причем последние были подчинены графу Никите Ивановичу Панину, на которого императрица возложила главное наблюдение над бывшим императором. Панин дал обоим офицерам подробную инструкцию, как они должны обращаться с арестантом, причем приказал заменить ему имя Григорий именем Гервасий.

3

Вскоре по вступлении на престол императрицы Екатерины II и кончине императора Петра III пошли слухи, будто императрица, чтобы упрочить свое положение, намерена освободить Иоанна Антоновича, вернуть ему все отнятые Елизаветой Петровной права и выйти за него замуж. Несмотря на то что Екатерина была много старше Иоанна и что шлиссельбургский узник признан был душевнобольным, многие верили слухам.

Некоторые горячо сочувствовали мысли вернуть Иоанну престол. К числу последних принадлежал бывший сибирский митрополит Арсений Мацеевич, низведенный Екатериной в простые монахи за оскорбление величества, превратные толкования Священного Писания и заточенный в Корельский Николаевский монастырь. По доносу одного офицера, бывшего у Мацеевича в 1767 году, он говорил, что Иоанн Антонович законный государь, ибо ему присягали, и что не Екатерине следовало царствовать, а Иоанну, и лучше было бы, если бы ее величество вступила в брак с Иоанном. Кроме того, Мацеевич предсказывал, что будет царствовать брат Иоанна Антоновича Петр, который содержался в Холмогорах и которому тогда было лет 15. Арсения Мацеевича отдали опять под суд и приговорили к отправлению в Сибирь, в Верхнеудинскую крепость. Приговор этот был затем изменен: Мацеевича заключили в Ревельскую крепость, причем, по приказанию Екатерины, велено было называть его не его именем, а «Андреем Вралем».

Арсений Мацеевич в Ревельском каземате.

4

В июле 1764 года на недельном карауле в Шлиссельбургской крепости стоял прибывший из Петербурга подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович.

У поручика Мировича уже задолго до этого явилась мысль освободить Иоанна Антоновича из заточения, увезти его в Петербург и при содействии артиллерийского полка возвести на престол.

О своем замысле Мирович хранил глубокую тайну. Он открыл ее только одному человеку, поручику Великолуцкого полка Аполлону Ушакову, который обещал свое содействие. Но Ушаков еще до приведения в исполнение заговора утонул. Лишившись товарища, Мирович решил один привести в исполнение свое предприятие. С этой целью он заготовил письмо к принцу Иоанну, манифест от его имени и ждал, когда его назначат караульным офицером в Шлиссельбург.

Ознакомившись подробно с расположением того помещения, где содержался Иоанн Антонович, Мирович в ночь с 4 на 5 июля 1764 года приступил к исполнению замысла, поднял на ноги караул и повел его в цитадель освобождать узника, причем открыл огонь по небольшому отряду солдат, охранявшему темницу Иоанна. Офицеры Власьев и Чекин, находившиеся неотлучно при узнике, отразили первый приступ, а затем, боясь, чтобы Мирович не осуществил своего намерения и, как они впоследствии заявляли, «чтобы отвратить бедствия и смуты», убили погруженного в сон Иоанна Антоновича.

Увидев труп принца, Мирович сложил оружие. Его арестовали и отдали под суд, который приговорил его к смертной казни. 15 сентября 1764 года ему в Петербурге была отрублена голова, а тело было сожжено вместе с эшафотом.

Одновременно с Мировичем пострадали и те солдаты, которые участвовали в попытке освобождения Иоанна Антоновича. «Трех капралов и трех рядовых, – гласил приговор, – прогнать сквозь строй чрез тысячу человек десять раз (одного же, более виновного, двенадцать раз) и сослать вечно в каторжную работу». Кроме того, понесли еще наказание подпоручик князь Чефарыдзев, который, зная о намерении Мировича, не донес об этом, и придворный лакей Касаткин, который в разговорах с Мировичем утверждал, будто есть толки в народе, что Иоанна возведут на престол. Первый из них лишен был чинов, посажен в тюрьму на шесть месяцев и разжалован в рядовые. Второй – наказан батогами и записан в рядовые в дальние команды.

5

Тело несчастного правнука царя Иоанна Алексеевича после его безвременной кончины^[1] было сначала положено в Шлиссельбургской крепостной церкви. Огромные толпы сострадательных посетителей приходили поклониться праху усопшего. Вследствие этого дано было приказание запереть церковь.

Когда весть о смерти Иоанна дошла до Екатерины, находившейся тогда в Риге, императрица письмом от 9 июля к графу Н. И. Панину велела «безымянного колодника хоронить по христианской должности в Шлиссельбурге, без огласки».

Согласно этому повелению, погребение совершено было в самой Шлиссельбургской крепости, но где именно – неизвестно.

Император Александр I по вступлении на престол два раза приезжал в Шлиссельбург и приказывал отыскать тело Иоанна Антоновича, вероятно, с намерением перенести его в царскую усыпальницу в Петербурге. Но тела не нашли. Говорили, будто на самом деле тело Иоанна и не было предано земле в Шлиссельбурге, а вскоре после его кончины отвезено в большой Тихвинский Богородицкий монастырь, где, по сказанию старожилов, погребено в паперти Успенского собора, при самом входе. Но следов могилы несчастного императора и там не сохранилось.

В усыпальнице русских императоров, в Петропавловском соборе петербургской крепости, похоронены все венценосцы, начиная с Петра I. Одной только не достает там гробницы – с телом Иоанна Антоновича…

6

Весть о гибели «императора под запретом», как свидетельствуют воспоминания современников, вызвала в свое время общее сострадание в петербургском обществе. Подробности случившейся в Шлиссельбурге катастрофы передавали на разные лады. Многие обвиняли высокопоставленных лиц, подозревали даже, что весь заговор Мировича был предпринят с целью положить конец жизни Шлиссельбургского узника и избавиться от него навсегда. Ждали со стороны правительства официального разъяснения о кончине. Оно и было объявлено в особом манифесте за подписью императрицы Екатерины. И в этом манифесте – впервые после многих лет в официальном документе – было наконец названо имя бывшего императора, было рассказано о его заточении, о том, что он жил «лишенный разума».

«Он не знал ни людей, ни рассудка, не умел доброе отличать от худого, – говорилось в манифесте, – так как и не мог притом чтением книг жизнь свою пробавлять, а за единое блаженство себе почитал довольствоваться мыслями теми, в которые лишение смысла человеческого его приводило».

Вид Шлиссельбурга на медали, отчеканенной при Петре I.

Холмогорские узники

1

Иоанн Антонович скончался, но в живых остался его отец, принц Антон-Ульрих, в живых же остались две его сестры, принцессы Екатерина и Елизавета, и два брата – Петр и Алексей. Они продолжали томиться в Холмогорах, и в их положении со смертью шлиссельбургского узника не произошло никакой перемены. Их по-прежнему продолжали считать опасными претендентами на всероссийский престол, боялись дать им свободу, дабы они не заявили своих прав.

Отрезанные от мира, лишенные возможности с кем бы то ни было сноситься, вести переписку, они печально влачили свое существование в стенах холмогорского архиерейского дома, не зная ничего о судьбе, постигшей бывшего императора, его заточении в Шлиссельбурге, его смерти. Кроме архангельского губернатора и офицеров приставленной для надзора за узниками команды, никто не мог их посещать, никто не мог их даже видеть. Высокий деревянный забор, у которого снаружи бессменно караулили солдаты, не давал им возможности шагу ступить за пределы отведенного им места заточения.

Как о месте заточения Иоанна Антоновича, так и о месте пребывания его родни правительство хранило строгую тайну, а в переписке, касавшейся принца Антона и его детей, называло их обыкновенно «известными персонами».

Даже жители Холмогор не знали, что в архиерейском доме живут отец, братья и сестры низложенного императора. Им было лишь известно, что в безмолвных стенах живут какие-то «важные арестанты», но какие именно, того не ведал никто.

Сами арестанты никого не видели, кроме людей, приставленных к ним для услужения. А когда кому-либо из заключенных нужен был врач, то для приглашения его требовалось предварительно разрешение архангельского губернатора.

И не только сами принцы и принцессы не могли сообщаться с внешним миром, но и лица, их окружавшие, прислуга и прочие не имели права выходить за ограду архиерейского дома. Команда, приставленная к узникам, разделялась на два отряда: верхнюю, находившуюся внутри ограды, и нижнюю, сторожившую снаружи; чины этих команд тоже не имели права сноситься между собой.

В таких условиях Брауншвейгская фамилия жила многие годы, а родившиеся в заточении принцы Петр и Алексей не имели даже понятия о том мире, который находился вне ограды их дома.

Комната принцессы Анны Леопольдовны в здании Успенского монастыря в Холмогорах.

Принц Антон-Ульрих прожил десять лет после кончины Иоанна Антоновича. Спустя некоторое время после шлиссельбургской катастрофы императрица Екатерина намеревалась освободить принца и выслать его в Германию, считая его неопасным, но тот не пожелал воспользоваться свободой, если дети его должны остаться в Холмогорах, и предпочел разделить с ними заточение. Под конец жизни Антон-Ульрих ослеп. Умер он 4 мая 1774 года. Тело его было похоронено внутри ограды дома, где арестанты содержались, близ церкви, в присутствии одних только находившихся в карауле нижних чинов, со строжайшим запрещением последним рассказывать кому бы то ни было о месте погребения.

Дети принца Антона – теперь уже взрослые – оставались в Холмогорском остроге после смерти отца еще шесть лет. Все они были болезненные калеки; старшая дочь, принцесса Екатерина, оглохла на восьмом году жизни и была до того косноязычна, что речи ее нельзя было понимать и братья и сестры объяснялись с ней знаками; Елизавета была подвержена головным болям и разным болезненным припадкам, впадала часто в меланхолию, страдала одно время помешательством; принц Петр был чахоточный, горбатый и кривоногий; здоровее других был самый младший, принц Алексей, хотя и у него, по донесениям приставленного к Брауншвейгской фамилии офицера Зыбина, бывали болезненные припадки. Братья и сестры жили дружно. Летом они работали в саду, ходили за курами и утками, зимой читали вместе церковные книги, играли в карты и шашки, бегали взапуски по пруду. Принцессы занимались также шитьем белья.

Средства на содержание узников присылались из Петербурга на имя архангельского губернатора, которому поручен был и главный надзор над Брауншвейгской фамилией.

2

В 1780 году приехал в Холмогоры из Петербурга вновь назначенный архангельский губернатор Мельгунов и объявил принцам и принцессам, что императрица Екатерина дарует им свободу.

Весть эта не особенно обрадовала узников. «Мы здесь родились, привыкли к здешнему месту и застарели, – объясняла принцесса Елизавета. – Теперь большой свет не только для нас не нужен, но и будет тягостен; мы даже не знаем, как обходиться с людьми, а выучиться тому уже поздно. В молодости своей мы надеялись еще научиться светскому обращению; но в теперешнем положении не остается нам ничего больше желать, как только того, чтобы жить здесь в уединении. Рассудите сами, можем ли мы желать чего-нибудь, кроме этого. И мы просим лишь исходатайствовать у ее величества милость, чтобы позволено нам было выезжать из дома на луга для прогулки; мы слыхали, что там есть цветы, каких в нашем саду нет. И еще просим позволить женам офицеров, которые приставлены для надзора за нами, ходить к нам… Ничего больше мы не желаем».

Тем не менее Мельгунов, исполняя волю императрицы, увез принцев и принцесс из Холмогор к реке Двине, где их ожидало судно «Полярная Звезда». На этом судне они были доставлены в г. Берген, откуда на датском военном корабле «Марс» их перевезли в г. Горзенс, в Ютландии, в датских владениях.

Освобождение братьев и сестер Иоанна Антоновича из заточения в Холмогорах последовало по просьбе датской королевы Юлианы-Марии, приходившейся родственницей их отцу. Считая свое положение на престоле достаточно прочным, императрица Екатерина согласилась исполнить просьбу датской королевы. И после долгой переписки между русским и датским дворами решено было, что родня бывшего императора поселится в Горзенсе.

Перед тем как отпустить принцев и принцесс, императрица велела заготовить для них богатое платье, белье, шубы и снабдить их разными предметами – до брильянтовых перстней и осыпанных брильянтами табакерок включительно. Подарки эти ввели принцесс в смущение: среди присланных императрицей принадлежностей туалета было много таких, которые они не знали, как надевать и носить. «Сделайте милость, – говорили принцессы Мельгунову, – пришлите такого человека, который умел бы наряжать нас».

На обзаведение и содержание бывших узников в новом месте их пребывания императрицей Екатериной была отпущена довольно крупная сумма денег.

Полной свободы принцы и принцессы, однако, не получили.

В Горзенсе они были помещены под условием не уезжать оттуда куда бы то ни было, то есть являлись как бы ссыльными, и им сделано было предостережение, что если они забудут благодеяния государыни или, следуя наущениям и советам, не захотят оставаться в назначенном им месте, то потеряют всякое право на помощь от императрицы.

Так как принцы и принцессы были православной веры, а в Горзенсе не было ни православного священника, ни православной церкви, то императрица Екатерина отправила туда архимандрита Иосифа.

Бывшие холмогорские узники жили в Горзенсе тихо и дружно. Дольше других прожила старшая из принцесс, Екатерина. Сестра ее, Елизавета, скончалась в 1782 году, на 39 году жизни, принц Алексей в 1787 году, принц Петр в 1798 году. Принцесса же Екатерина дожила до 1807 года. Осиротев со смертью братьев и сестры, пятидесятилетней старушкой она желала возвратиться в Россию и постричься в монахини и послала по этому поводу в 1803 году длинное прошение на имя царствовавшего тогда императора Александра I. Просьба эта осталась без исполнения.

Как впоследствии рассказывал архимандрит Иосиф, принцесса Екатерина хранила у себя серебряный рубль с изображением Иоанна Антоновича. Этот рубль являлся для нее единственным воспоминанием о прошлом величии Брауншвейгской фамилии…

Незадолго до своей кончины, последовавшей 9 апреля 1807 года, принцесса Екатерина написала еще одно письмо императору Александру: она просила о пожаловании пенсии находившимся при ней людям. Эта просьба после смерти принцессы была уважена.

Оба принца и обе принцессы похоронены в Горзенсе, в местной лютеранской церкви.

Четыре гробницы, заключающие бренные останки несчастных родственников императора-узника, сохранились и до сих пор.

Заключение

Призрак злосчастного венценосца, томившегося двадцать три года в заточении, исчез. Опасение, что он при первом удобном случае вырвется из своего каменного мешка, заявит свои права и при содействии сочувствующих ему людей займет всероссийский престол, миновало. Однако искоренение его следов все же не прекратилось. Писать об Иоанне Антоновиче и его царствовании, о попытке освобождения его не позволялось, печатать его портреты было запрещено, в учебниках по русской истории его имя не упоминалось, даже говорить о нем считалось опасным. И это продолжалось несколько десятилетий.

Но прошли годы, и «император под запретом» приобрел, наконец, право на существование в памяти народной. Истребление документов, в которых упоминалось его имя, было приостановлено. В начале XIX столетия стали появляться исследования о нем, а в 1802 году было издано гравированное генеалогическое древо императора Александра I, на котором рядом с портретами Петра I, Екатерины I и других монархов и монархинь, предшественников Александра I, помещен был портрет Иоанна Антоновича. И эта гравюра беспрепятственно была пущена в обращение. Все же полное всестороннее изучение истории «запрещенного императора» стало возможным лишь в конце XIX столетия, когда одни за другими появлялись исследования о нем историков Соловьева, Семевского, Брикнера, Бильбасова, к которым впоследствии прибавились работы Платонова, Ключевского, Данилевского и др. Они пролили, наконец, свет на печальную судьбу «венценосца четырехсот четырех дней».

Иоанн Антонович перестал быть «императором под запретом». Отдельные эпизоды из истории многострадального царя, носившего это высокое звание лишь в младенчестве, переименовывавшегося то в Григория, то в Гервасия, то в «известного арестанта» и «безымянного колодника», послужили даже сюжетами для романов, драм, повестей для юношества.

С общечеловеческой точки зрения судьба, постигшая Иоанна Антоновича, несомненно, представляется жестокой. И в самом деле, история не знает более несчастного государя, чем Иоанн III. Никакой вины за ним не было, и его несчастье было уготовлено другими людьми, которые еще до рождения будущего страдальца определили, что быть ему венценосцем. Это сознавали и Елизавета Петровна, и Петр III, и Екатерина II. Если все-таки, не довольствуясь лишением его престола, никто из них не решался изменить судьбу страдальца, дать свободу узнику, то это объяснялось как их личными соображениями, – опасением лишиться короны, – так и государственными интересами России, в жертву которым поневоле пришлось отдать свергнутого императора. Тем не менее невольно содрогаешься при мысли, что в лице «императора под запретом» пострадал ни в чем не повинный ребенок, о котором даже императрица Елизавета, свергнувшая его с престола, сказала, что он «не виновен».

Судьба навязала Иоанну Антоновичу непосильную для него ношу – императорскую всероссийскую корону, которую горсть людей незаконно отняла у прямых преемников Петра Великого. И Иоанну Антоновичу пришлось расплатиться своей жизнью за вины других…

«К несчастию рожденный» – так выразилась об Иоанне Антоновиче императрица Екатерина II. В лице этого «к несчастию рожденного» судьба, вопреки всем заветам справедливости, наказала невинного венценосца за вины других.

notes

Примечания

1

Точнее говоря, он был убит; но до некоторого времени подобный факт было в России невозможно напечатать.