Текст книги "Император под запретом. Двадцать четыре года русской истории"

Автор книги: Сигизмунд Либрович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Следствие было поручено генералу Андрею Ивановичу Ушакову, который теперь стал одним из лиц, наиболее близких к новой императрице. Суд отнесся ко всем строго и приговорил бывшего генерал-адмирала Остермана колесовать, бывшего генерал-фельдмаршала Миниха – четвертовать, обер-канцлеру Головкину, президенту Коммерц-коллегии Менгдену, обер-гофмаршалу Левенвольде и действительному статскому советнику Тимирязеву – отсечь головы, а имения их отнять в казну; остальных – кого бить плетьми и сослать, кого разжаловать и т. п. Императрица, верная данному ей обещанию никого не лишать жизни, смягчила приговор, даровала всем жизнь, о чем приговоренные к смерти узнали только в день назначенной казни, 18 января 1742 года, на плахе, когда палачи уже собирались исполнить приговор. Согласно указу императрицы все они были сосланы в заточение: Остерман в Березов, Миних в Пелым, Головкин в Гершанг, в шестидесяти верстах от Пелыма, Менгден в Колымский острог, Левенвольде – в Соликамский.

Граф Остерман на эшафоте.

Остермана и его жену привез из Петербурга в Березов подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Ермолин с десятью гвардейскими солдатами. С ними приехало шесть человек прислуги. Арестантов предписано было держать «под крепким и осторожным караулом» и, если кто из них «в подозрении явится, то оного запереть в острог, в особливое место, и с другими сообщения иметь ему не велеть и о делах его доносить в Сенат». Кроме прислуги, к Остерману приказано было отправить лютеранского пастора. Остерман не вынес сурового климата Березова и через пять лет, простудившись, скончался в Березове. Вдова соорудила на его могиле памятник.

Могила Остермана в Березове.

Бывший фельдмаршал Миних был привезен в Пелым под конвоем прапорщика лейб-гвардии Преображенского полка Юрасовского и шести солдат. Его сопровождали: жена, рожденная фон Мальцан, по первому мужу Салтыкова, лютеранский пастор Мартенс, старинный друг Миниха, добровольно пожелавший разделить ссылку, подлекарь Шульц, два повара и две горничные. Для помещения Миниха и сопровождавших его лиц был построен новый дом, как раз на том же месте, где раньше стоял сгоревший дом Бирона, освобожденного из ссылки императрицей Елизаветой, с назначением места пребывания в Ярославле.

Из видных сторонников Брауншвейгской фамилии уцелел один только Бестужев-Рюмин, который, главным образом благодаря заступничеству Лестока, не только не отдан был под суд, но даже назначен новой императрицей в вице-канцлеры, затем сенаторы, главные директоры над почтами и, наконец, в великие канцлеры.

На участников свержения с престола Иоанна Антоновича посыпались со стороны новой императрицы щедрые награды: гренадерам роты Преображенского полка, сопровождавшей цесаревну в ее «походе» к Зимнему дворцу, было даровано дворянское достоинство, сама рота получила название «лейб-кампании», цесаревна приняла сан капитана этой роты, обещала всех состоявших в лейб-кампании наделить имениями и пр.

Близкие к цесаревне лица получили чины, ордена, а родственникам цесаревны по матери было пожаловано графское достоинство.

Цесаревна Елизавета направляется во главе роты Преображенских гренадер к Зимнему дворцу в ночь на 25 ноября 1741 г.

Опасный соперник

1

Четыре наглухо закрытые кареты, окруженные большим конвоем преображенцев, двинулись на рассвете 12 декабря 1741 года из Петербурга по направлению к городу Нарве.

В каретах сидели бывшая правительница Анна Леопольдовна с мужем, низложенный император Иоанн Антонович, его маленькая сестра принцесса Екатерина, фрейлина Менгден и прислуга.

Во главе конвоя, окружавшего кареты, находился генерал-лейтенант граф Василий Федорович Салтыков, которому, согласно манифесту императрицы, поручено было отвезти всю Брауншвейгскую фамилию через Нарву и Ригу за границу Российского государства, в г. Кенигсберг, и там предоставить им свободу.

Салтыкову дано было предписание все время иметь строгий надзор над бывшей правительницей, маленьким императором и всеми сопровождавшими их лицами и не позволять ни с кем сноситься. Кроме того, особым секретным приказом Салтыкову велено было ехать медленно и под разными предлогами останавливаться в пути.

Не успел Салтыков доехать с пленниками до Риги, как данное ему первоначально распоряжение было отменено и последовал приказ: Иоанна Антоновича, его родителей и всех бывших с ними не везти за границу, а задержать в Риге и поместить там в цитадели, не допускать к ним никого, не позволять получать от кого-либо письма и писать кому бы то ни было.

Поводом к отмене первоначального намерения новой императрицы отпустить Анну Леопольдовну с семейством за границу явилось подозрение, что у бывшей правительницы остались в Петербурге сторонники, которые захотят вызвать ее в Россию и при содействии иностранных государств посадить вновь на престол Иоанна Антоновича или даже саму Анну Леопольдовну.

Не довольствуясь приказами, данными Салтыкову, Елизавета Петровна велела окружить в Риге Иоанна Антоновича и его семейство шпионами. Последние вскоре поспешили донести императрице, что принцесса Анна часто бранит приставленного к ней Салтыкова, а принц Иоанн, т. е. свергнутый император, «играючи с собачкою, бьет ее по лбу, а как его спросят: «Кому-де, батюшка, голову отсечешь?» – он отвечает, что Василию Федоровичу (Салтыкову)». Спрошенный об этом Салтыков ответил, что все это неправда и что принц Иоанн вообще почти ничего не говорит, а бывшая правительница обращается с ним вежливо и никогда не бранит.

Больше года пробыли Иоанн Антонович и его родители в Риге, не зная ничего о дальнейшей своей судьбе.

В конце 1742 года императрица решила перевезти все Брауншвейгское семейство в другое место. Решение это последовало в связи с предостережением со стороны короля прусского Фридриха II, который писал, что пребывание свергнутого с престола императора и его матери в Риге опасно, потому что они могут оттуда легко бежать за границу и при содействии Швеции добиться провозглашения Иоанна вновь императором. Поэтому в декабре 1742 года все Брауншвейгское семейство перевезли в крепость Дюнамюнде (Двинск), куда проникнуть было труднее. Но и это оказалось недостаточным, и спустя год решено было увезти Иоанна Антоновича и всех его родных вглубь России, избрав для них местом пребывания небольшой городок Раненбург (в нынешней Рязанской губернии).

Городок этот составлял при Петре Великом владение князя Меншикова, построившего в нем в 1702 году небольшую крепость. Впоследствии сам Меншиков жил там в ссылке в 1727 году и оттуда, по приговору Верховного тайного совета, был отправлен в Сибирь.

Поручение отвезти свергнутого императора и его родителей в Раненбург было дано капитану гвардии Вымдонскому. Тот, не подозревая о существовании Раненбурга, едва не отвез пленников в Оренбург.

Пребывание Иоанна III в Раненбурге продолжалось недолго. Слухи, будто какой-то монах решил освободить императора-узника и даже успел будто бы увезти его в Смоленск, заставили правительство Елизаветы Петровны назначить для пребывания Брауншвейгской фамилии другое, более отдаленное место.

27 июля 1744 года один из приближенных к императрице Елизавете, женатый на ее родственнице, барон Н. А. Корф, получил приказ поехать в Раненбург, взять ночью принца Иоанна и отправить его с майором Пензенского полка Миллером, под прикрытием тридцати надежнейших солдат, в Архангельск, а оттуда – в Соловецкий монастырь, где уже было приготовлено помещение как для бывшего императора, так и для его родителей. Все это приказано было обставить большой тайной, так, чтобы никто не мог видеть ни отъезда маленького императора из Раненбурга, ни приезда в Соловецкий монастырь.

Барон Николай Александрович Корф.

Согласно инструкции, Миллер обязан был сесть в коляску с четырехлетним малюткой Иоанном, но называть его не иначе как Григорием, и в сопровождении шести солдат безостановочно везти его в Соловецк, никому, даже извозчикам, ребенка не показывать, а служителю, находящемуся с ним в коляске, строжайше запретить говорить с кем бы то ни было. Туда же, в Соловецкий монастырь, но отдельно, должны были привезти родителей развенчанного императора.

Вследствие очень скверных дорог указ не мог быть точно исполнен, и вместо Соловецкого монастыря все Брауншвейгское семейство было водворено в г. Холмогоры, где оставлено под строгим наблюдением сначала барона Корфа, а затем капитана Измайловского полка Гурьева. Кроме того, при узниках были оставлены капитан Вымдонский и майор Миллер.

В Холмогорах не было ни крепости, ни тюрьмы, где можно было бы поместить узников. Их разместили в разных концах обширного архиерейского дома, но так, что малютка Иоанн не мог видеть ни отца, ни матери, ни сестер своих. Анна Леопольдовна, разъединенная с сыном в Раненбурге, не знала даже, что Иоанн томится в заточении недалеко от нее, а тот, в свою очередь, находился в полном неведении, что в нескольких шагах от него живут и мать, и отец, и Бина Менгден, сестра фрейлины бывшей правительницы, заменившая оставленную в Раненбурге Юлиану.

Спасо-Преображенский собор и Успенский монастырь в Холмогорах – место заточения Брауншвейгской фамилии.

Молодой арестант – под именем Григория – проводил время в Холмогорах в полном уединении, без всякого общения с кем бы то ни было, кроме назначенного для надзора за ним капитана Миллера. К нему не только не допускали никого из чужих людей, но и не разрешали сношений с его родственниками. Запрещено было также учить его грамоте.

Дав обещание при вступлении своем на престол никого не казнить, императрица Елизавета не хотела лишать жизни и свергнутого ею юного императора. Но в Петербурге были убеждены, что хилый, слабый, болезненный, как и другие дети Анны Леопольдовны, Иоанн Антонович не вынесет заточения. Предвидя возможность смерти Иоанна в ссылке, правительство, за подписью самой Елизаветы, приказало: «Если по воле Божией случится смерть принцу Иоанну, то, учиня над умершим телом анатомию и положа в спирт, тотчас то смертное тело прислать в Петербург с нарочным офицером».

Автографы видных исторических деятелей времен Иоанна III Антоновича:

1. Фельдмаршал граф Миних;

2. Генерал-адмирал Остерман;

3. Правительница Анна Леопольдовна;

4. Лейб-медик цесаревны Елизаветы Лесток;

5. Генералиссимус принц Антон-Ульрих;

6. Алексей Бестужев;

7. Генерал Густав Бирон;

8. Полковник Манштейн

Но развенчанный император-малютка, лишенный трона, свободы, даже имени, пережил все невзгоды одинокой жизни в Холмогорах. Скончалась же в Холмогорах мать его, принцесса Анна Леопольдовна, оставив, кроме Иоанна, еще четверых детей: двух дочерей и двоих сыновей, из которых трое родились уже после свержения с престола императора-малютки. Тело принцессы, согласно распоряжению Елизаветы, было перевезено в Петербург и погребено в Александро-Невской лавре.

Иоанну Антоновичу шел тогда шестой год. Он не узнал о смерти матери, как не знал вообще о судьбе, постигшей его родителей, сестер, братьев. Согласно инструкции, они не могли видеть друг друга, не должны были даже знать, что находятся в одной и той же местности.

В Холмогорах Иоанн Антонович пробыл после смерти Анны Леопольдовны еще шесть лет, т. е. всего двенадцать, причем все это время правительство продолжало тщательно скрывать, где именно находится бывший император. Когда же, несмотря на все предосторожности, в столицу все-таки проникли слухи о его пребывании в Холмогорах, императрица Елизавета велела перевезти его «под крепким караулом» в крепость Шлиссельбург, с тем чтобы сам он не знал, куда его везут и где будет находиться. Но к переправке Иоанна в Шлиссельбург был и другой повод: до Петербурга дошли слухи, что находившийся в Пруссии Манштейн (тот самый, который в свое время арестовал Бирона и способствовал Анне Леопольдовне стать правительницей, а затем перешел на прусскую службу) вместе с неким тобольским посадским Зубаревым задумали выкрасть Иоанна, произвести бунт и возвести холмогорского узника на престол. С этой целью предполагали отправить в Архангельск корабль с товаром, под видом купеческого, и на нем вывезти Иоанна, – все это правительство узнало от пойманного Зубарева. И вот сержанту лейб-кампании Савину дано было приказание вывезти ночью узника из Холмогор в Шлиссельбург, куда, как полагали, не будет в состоянии проникнуть никто из сторонников бывшего императора.

Вид Шлиссельбургской крепости в конце XVIII столетия.

2

Хотя в манифесте о восшествии на престол Елизаветы Петровны значилось, что ее «просили восприять престол все верноподданные», тем не менее, уже на первых порах царствования у новой императрицы явилось подозрение, что есть лица, не одобряющие переворота 25 ноября 1741 года и желающие вернуть низложенного императора-малютку.

И действительно, в июле 1742 года открыт был заговор против новой государыни: камер-лакей Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Ивашкин и сержант Измайловского полка Сновидов задумали захватить и умертвить Елизавету Петровну и возвести снова на престол Иоанна Антоновича, причем распускали слухи, что Елизавета – не наследница, а сделали ее будто бы наследницей гвардейцы за чашку водки и что она незаконно завладела властью.

Тайная канцелярия, которой поручено было рассмотрение этого дела, осудила виновных к наказанию кнутом и вырезанию ноздрей, а главному зачинщику, Турчанинову, сверх того велела урезать язык и сослать всех в Камчатку.

Не успели еще забыть об этом заговоре, как до сведения правительства Елизаветы дошли слухи, что рижский караул, который стережет бывшего императора Иоанна и его мать, «очень к императору склонен», что некто Лопухин уверяет, будто «перемене легко сделаться» и что это будет через несколько месяцев, так как свергнутому императору пособит прусский король, а австрийский посол, маркиз Ботта, – императору Иоанну первый слуга и доброжелатель. Было наряжено следствие, к которому привлекли многих высокопоставленных лиц, включая Наталью Федоровну Лопухину, графиню Анну Гавриловну Бестужеву, Степана Лопухина, Ивана Лопухина и др. Прямых улик относительно заговора открыто не было, и все обвинения основывались на словах подсудимых; тем не менее всех их пытали, судили в учрежденном в Сенате генеральном собрании с участием трех духовных сановников и постановили: Лопухиных – Наталью, Степана и сына их Ивана – колесовать, предварительно вырезав им языки; лиц, слышавших и не доносивших, казнить отсечением головы, менее виновных сослать.

Наталья Федоровна Лопухина.

Приговор этот был смягчен Елизаветой: она сохранила жизнь осужденным Лопухину и Бестужеву, но велела применить к ним те строгие меры, какие полагались в то время за государственные преступления: повелела высечь их кнутом и, урезав языки, сослать; остальных же высечь и сослать. Относительно же маркиза Ботта, поскольку его как представителя иностранной державы нельзя было наказать, да и не было его уже в России, решили лишь донести о его поведении австрийскому правительству – в надежде, что оно не оставит происков посланника без наказания.

Были открыты еще и другие заговоры: четырнадцать лейб-кампанцев замышляли умертвить Лестока и других близких к новой императрице сановников, устранить от престола императрицу и снова призвать низверженную Брауншвейгскую фамилию. Заговорщики были наказаны и сосланы, но весь двор и после этого долго не мог успокоиться, опасаясь, нет ли у них сторонников.

Спустя несколько лет, в 1749 году, в Москве, во время болезни Елизаветы Петровны, между некоторыми вельможами и сановниками возникла мысль, в случае скоропостижной смерти императрицы, провозгласить императором Иоанна Антоновича. Императрица поправилась, выздоровела, и заговор не был осуществлен. Заговорщики действовали так осторожно, что никто из них не был привлечен к следствию.

В 1756 году поймали упомянутого уже посадского тобольского человека Ивана Зубарева, который на допросе в Тайной канцелярии рассказал о предполагавшемся им освобождении Иоанна Антоновича и его отца, принца Антона, и о содействии этой затее со стороны прусского короля Фридриха II.

Вообще почти во все свое царствование Елизавета Петровна находилась под страхом, что у низложенного императора есть сторонники, которые только ждут случая вернуть ему престол.

Чтобы заставить забыть всех о том, что после кончины Анны Иоанновны царствовал Иоанн Антонович, императрица Елизавета целым рядом указов велела уничтожать все явные следы минувшего непродолжительного царствования: запрещала упоминать в грамотах имя и титул бывшего императора; все приказы, изданные за время царствования Иоанна Антоновича, велела признать недействительными, а дела от смерти императрицы Анны Иоанновны до 25 ноября 1741 года считать «производившимися в правление бывшего герцога Курляндского и принцессы Анны Брауншвейгской», не называя нигде имени Иоанна; приказала изъять из обращения монеты с его портретом или вензелем, уничтожить книги, в которых его имя упоминалось, и т. д. Этим путем из памяти народной предполагалось вырвать всякие воспоминания о том, что существовал когда-либо Иоанн Антонович.

Однако подобные меры не достигали цели. О существовании Иоанна знали и говорили.

Свергнутый Елизаветой Петровной с престола император, как выражается один из историков, «постоянно стоял перед ней привидением». Это привидение не давало ей покоя и заставляло заботливо скрывать несчастного Иоанна Антоновича от всего мира и держать в заточении, под строжайшим надзором, без всякого общения с людьми – за исключением приставленных к нему сторожей, на преданность которых себе Елизавета твердо рассчитывала.

3

Шестнадцать лет было Иоанну Антоновичу, когда его из Холмогор привезли в Шлиссельбургскую крепость. Надзор за развенчанным узником был в Шлиссельбурге поручен капитану гвардии Шубину, прапорщику Ингерманландского полка Власьеву и сержанту Чекину, и, кроме них, никому не было дозволено входить в ту казарму, где помещен был арестант, и никто не должен был его видеть.

Инструкции, как обращаться с узником, были даны от имени императрицы Елизаветы Алексеем Ивановичем Шуваловым. «Когда же для убирания в казарме всякой нечистоты кто впущен будет, то, – значилось в инструкции, данной капитану Шубину, – тогда арестанту быть за ширмами, чтоб его видеть не могли…» Далее в инструкции было сказано, чтобы в крепость «хотя б генерал или фельдмаршал приехал – не впускать», «в каком месте арестант содержится и далеко ли от Петербурга или от Москвы – ему не сказывать. Каков арестант, немец, или русский, или иностранец, под смертною казнью подтвердить, чтобы не рассказывали».

Арестанту пища определена была обильная: в обед по пяти и в ужин по пяти блюд, на каждый день вина по одной, пива по шести бутылок, квасу потребное число.

Капитан Шубин, не долго пробыв при арестанте, заболел. На его место был отправлен капитан Овцын.

Последний в 1759 году доносил о вверенном ему арестанте: «Арестант здоров и, хотя в нем болезни никакой не видно, только в уме несколько помешался, утверждает, что его портят шептаньем, дутьем, пусканием изо рта огня и дыма; кто, в постели лежа, повернется или ногу переложит, за то сердится, сказывает, шепчут и тем его портят; приходил раз к подпоручику, чтобы его бить, и мне говорил, чтобы его унять, и ежели не уйму, то он станет бить; когда я стану разубеждать, то и меня еретиком называет…» Но при этом в другом своем донесении Овцын заявляет, что арестант «о прочем обо всем говорит порядочно, доказывает евангелием, апостолом, минеею и прочими книгами, сказывает, в котором месте и в житии которого святого писано» и т. д.

По приказанию из Петербурга Овцын спросил арестанта, кто он? Сначала тот ответил, что он великий и один подлый офицер то у него отнял и имя переменил, а потом назвал себя принцем. «Я ему сказал, – писал Овцын, – чтобы он о себе той пустоты не думал и впредь того не врал, на что, весьма осердясь, на меня кричал. Другой раз он начал кричать, что он «здешней империи принц и государь». Овцыну было приказано сказать арестанту, что если он пустоты своей врать не перестанет, то все платье от него отберут и пища ему такая не будет. Затем последовал приказ: не давать арестанту чаю, не давать чулок крепких, и он присмирел совершенно.

Десятый год уже приближался царствованию Елизаветы. Казалось, императрица достаточно прочно сидит на престоле, пользуется любовью войска и народа; однако участь шлиссельбургского узника ни в чем не изменилась. По-прежнему его продолжали держать там «под крепким караулом», не допуская к нему никого из посторонних.

Одно время, как утверждают, у Елизаветы, недовольной поведением назначенного ею в наследники и привезенного нарочно в Петербург голштинского принца Карла-Ульриха, принявшего в России имя Петра, возникла мысль, не назначить ли наследником Иоанна Антоновича. С этой целью Елизавета пожелала видеть свергнутого императора. Иоанна секретно привезли из Шлиссельбурга в Петербург, и императрица видела его и разговаривала с ним дважды: в первый раз в доме канцлера графа Воронцова, во второй – в доме графа Шувалова. Подробности этих свиданий императрицы с низложенным императором неизвестны. По некоторым рассказам, императрица ездила на эти свидания одетая в мужской костюм и изображала доктора. Во всяком случае, узник не знал, кто с ним говорит, равно как не знал, что находится в столице. Разговор убедил императрицу, что Иоанн не способен царствовать, и его опять отвезли в Шлиссельбург, оставив все по-прежнему.

Граф Михаил Иларионович Воронцов.

Два императора

1

Двадцать два года процарствовала императрица Елизавета Петровна – и двадцать два года томился в заточении, лишенный почти совершенно общения с людьми бывший император Иоанн Антонович. Его все еще считали опасным соперником и не решались дать ему свободу, боясь, что найдутся сторонники, которые захотят вернуть ему престол.

25 декабря 1761 года императрицы не стало: на престол вступил под именем Петра III Феодоровича ее племянник, голштинский принц Карл-Ульрих, правнук Петра Великого.

В своем манифесте новый император напоминал, что еще в 1742 году все верноподданно присягали ему «яко истинному Российского престола наследнику» и что он, Петр, «взошел по праведным судьбам на Императорский престол посредством любезнейшей тетки Государыни Императрицы Елисаветы Петровны, которая, видя оный по смерти Императрицы Анны Иоанновны похищенным, за нужное и должное признала помощью верных сынов Российских возвратить праведным образом Всероссийской Императорской престол».

Имя Иоанна Антоновича в этом манифесте не упоминалось, хотя нетрудно было догадаться, что под «похищением престола» подразумевалось царствование императора-малютки.

В числе первых приказов нового государя был один, касавшийся шлиссельбургского узника, несчастного Иоанна Антоновича.

Всего несколько дней по восшествии своем на престол, 1 января 1762 года, Петр III нашел необходимым отозвать приставленного к заключенному в Шлиссельбургской крепости свергнутому императору капитана Овцына и назначить на его место капитана гвардии князя Чурмантеева «для караула некоторого важного арестанта в Шлиссельбургской крепости», как значилось в указе, причем, как и при Елизавете Петровне, имя этого арестанта не указывалось. В указе, данном Чурмантееву, было, между прочим, сказано: «Буде сверх нашего чаяния, кто б отважился арестанта у вас отнять, – в таком случае противиться сколько можно и арестанта живого в руки не отдавать».

«Сверх нашего чаяния» – иначе говоря, вопреки ожиданию. На самом, однако, деле очевидно у Петра III и его приближенных явилось опасение, что люди, недовольные новым императором – а таких было много – могут воспользоваться случаем, чтобы освободить шлиссельбургского узника и провозгласить его вновь императором.

Независимо от указа самого Петра, Чурмантееву была вручена еще особая инструкция, за подписью Александра Шувалова, в которой говорилось, что в случае если бы арестант стал чинить непорядки, или не хотел бы подчиняться, или говорил что-нибудь «непристойное», то «сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить палкою и плетью».

Затем, спустя десять дней, Чурмантеев получает новый указ, за подписью Петра III, в котором ему вменялось в обязанность никуда арестанта не перевозить, никому не отдавать и даже не верить тем, кто бы приехал с именным указом императора, за подписанием собственной его руки, и стал требовать арестанта.

2

Приказы эти были отчасти вызваны тревожными слухами о существовавшем будто бы намерении врагов Петра произвести бунт, восстание и освободить узника. Об этом, между прочим, в июне доносил Петру дружественно расположенный к нему прусский король Фридрих II, предостерегая, что «какой-нибудь негодяй с беспокойной головой может начать интриговать для возведения на престол Иоанна, составить заговор с помощью иностранных денег, чтобы вывести Иоанна из темницы, подговорить войско и других негодяев, которые и присоединятся к нему». Петр ответил Фридриху, что держит Иоанна под крепкой стражей и потому нечего опасаться.

Фридрих II, король прусский.

Король прусский высказывал свои опасения и давал советы неспроста. Он знал, что в лице Петра III имеет верного союзника и преданного ему человека, который, находясь у власти, будет отстаивать интересы Пруссии. И действительно, вступив на престол, Петр первым делом велел прекратить военные действия против Пруссии, начатые при императрице Елизавете, заключил с прусским королем союз, гордился своей дружбой с Фридрихом. Возможное устранение Петра и провозглашение Иоанна Антоновича законным императором пугало Фридриха. Он предвидел, что с воцарением Иоанна со стороны русского правительства, во главе которого станут другие люди, может произойти резкое изменение в отношениях с Пруссией. Вот почему он предостерегал Петра и настаивал, чтобы за шлиссельбургским узником было более строгое наблюдение.

Вообще в судьбе Иоанна Антоновича прусский король сыграл видную роль. По его, главным образом, проискам несчастный Иоанн в свое время был перевезен из Риги в Динабург, а затем в Раненбург, а когда во время пребывания Иоанна в Холмогорах открыт был заговор Зубарева, – причем последний намекал, что об этом заговоре знал и косвенно ему сочувствовал Фридрих II, недовольный отношением к Пруссии Елизаветы Петровны, – последняя поспешила перевезти развенчанного императора в Шлиссельбург. Таким образом, Фридрих II бесспорно в значительной мере являлся виновником той печальной участи, которая постигла Иоанна.

Петр III не удовольствовался одним лишь успокоительным ответом Фридриху на его опасения и спустя некоторое время решил лично убедиться, в каком состоянии находится его мнимый соперник, о котором говорили, что он лишен умственных способностей.

Еще раньше, будучи наследником престола, Петр хотел проникнуть в Шлиссельбург и убедиться, действительно ли там находится развенчанный император. Но тогда Елизаветой Петровной дан был шлиссельбургским надсмотрщикам строгий приказ никого не пускать к узнику, и Петру пришлось отказаться от исполнения своего намерения.

Внутренний вид каземата в Шлиссельбурге, где содержался император Иоанн Антонович.

3

В простых извозчичьих экипажах утром 18 марта 1762 года император Петр III отправился из Петербурга в Шлиссельбург – посмотреть своего соперника.

Поездка была обставлена строгой тайной. О ней до последнего момента никто не знал, даже близкие ко двору лица.

Государя сопровождали любимый его адъютант, генерал-адъютант барон Карл Карлович Унгерн-Штернберг, петербургский генерал-полицеймейстер, назначенный директором над всеми полициями в России, Николай Андреевич Корф, обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин и тайный государев секретарь Дмитрий Васильевич Волков.

Поездке предшествовал секретный указ, данный капитану Преображенского полка князю Чурмантееву: «К колоднику имеете тотчас допустить нашего генерал-адъютанта барона Унгерна и с ним капитана Овцына, а потом и всех тех, которых помянутый Унгерн пропустить прикажет». В числе этих «всех» и был сам Петр III.

Приехав в Шлиссельбург, он тотчас велел вести себя в каземат Иоанна.

Петр застал узника, по сохранившемуся рассказу одного из участников посещения, в камере аршин в десять длиной и пять шириной, почти темной вследствие сложенных снаружи близ окон дров. Белокурые волосы низложенного императора были острижены в кружок; он был хорошо сложен, цвет лица его был матово-бледный, руки поражали своей белизной. Он нимало не испугался при виде императора и его офицеров, а на все вопросы о желаниях давал один ответ: «Больше света», вероятно, досадуя на склад дров пред окнами. На вопрос, знает ли он, кто он, ответил, что знает, и назвал себя Иоанном Антоновичем, хотя содержался под именем Григория.

Когда Петр III спросил его, почему он воображает себя бывшим императором и кто внушил ему эту мысль, узник ответил, что знает об этом от своих родителей и от солдат.

В разговоре Петр упомянул про Н. А. Корфа, которому поручено было перевезти Брауншвейгское семейство из Раненбурга в Соловецк. Иоанн вспомнил Корфа и сказал, что тот обходился с ним хорошо. При этом воспоминании старик Корф, присутствовавший тут же, прослезился.

Когда узнику были переданы подарки: часы, табакерка и шелковый шлафрок, он положил их под подушку. Постель его была простая, но он содержал ее опрятно. На вопрос, что он знает о своих родителях, ответил, что помнит их и т. д.

По другим же сведениям, речь его была бессвязна и дика. Он говорил, что он не тот, за кого его принимают, что государь Иоанн давно взят на небо и т. д. По тем и другим сообщениям, умственные способности узника были расстроены и он совершенно не способен был мыслить.

Один только капитан Овцын, долгое время бывший при узнике, сомневался, «воистину ль он в уме помешался и не притворничествует», потому что «обо всем говорит порядочно», приводя места из Евангелия, Апостолов и прочих книг, что свидетельствовало, что он умел читать и читал священные книги, хотя в инструкции, данной при императрице Елизавете капитану Миллеру, запрещено было учить его грамоте. Несомненно одно: Иоанн был косноязычен, а жизнь, проведенная в одиночестве, вдали от света и людей, не могла не оставить следов на его умственном развитии.

Свидание с бывшим императором произвело на Петра III сильное впечатление. Он, по некоторым известиям, после этого посещения намеревался освободить узника, отправить его в Германию, по другим же отнюдь не признавая Иоанна лишенным рассудка, даже хотел назначить его наследником престола, причем думал женить его на находившейся тогда в Петербурге принцессе Голштейн-Бекской.