Текст книги "Император под запретом. Двадцать четыре года русской истории"

Автор книги: Сигизмунд Либрович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

– Моя племянница – девица царской крови и может выйти замуж только за принца или герцога. Принцессам не полагается самим выбирать себе женихов. И я, по совету моих министров и по указанию дружественного нам австрийского двора, уже наметила для нее жениха: Анна выйдет замуж за сына герцога Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельского, принца Антона-Ульриха.

Анна Леопольдовна скрепя сердце подчинилась этому решению, резко осуждая министров за то, что из-за них должна выйти замуж за человека, которого она не любит.

Действительно, застенчивый, робкий, неловкий, очень ограниченный, невзрачный на вид, сильно заикавшийся, Антон-Ульрих не мог нравиться принцессе. Но вопрос о том, что именно он должен быть «суженым» Анны Леопольдовны, был решен императрицей уже давно. Принц еще десятилетним мальчиком прибыл в Россию, и его нарочно воспитывали вместе с принцессой Анной, в надежде, что между ними установится прочная привязанность. Надежды эти не оправдались. Анна возненавидела принца-заику. Тем не менее, согласно воле императрицы, брак молодой пары состоялся 14 июля 1739 года, а 23 августа 1740 года у принцессы родился сын – первенец, нареченный именем Иоанн в честь своего прадеда, царя Иоанна Алексеевича.

Граф Линар, которому в свое время предложено было уехать из России, вернулся в Петербург только после смерти Анны Иоанновны, когда Анна Леопольдовна уже была замужем за Антоном-Ульрихом и стала правительницей. Тогда у нее и возникла мысль выдать замуж за графа свою любимицу Юлиану Менгден, на что со стороны той последовало полное согласие.

Когда, после падения Бирона, бразды правления перешли к Анне Леопольдовне, Юлиана сразу заняла первое место при дворе, почти совершенно отстранив правительницу от государственных дел.

Иоанн Антонович тоже всецело был отдан на попечение фрейлины Менгден. Дверь ее собственной комнаты выходила в спальню венценосного малютки. Без разрешения фрейлины никто не допускался к императору, без ее разрешения его никому не показывали. Кормилица императора, весь штат прислуги при нем – все были подчинены фрейлине.

Слабовольная правительница подпадала все больше и больше под влияние своей любимицы, дня не могла прожить без нее, большую часть времени проводила в ее обществе, следовала всем ее советам. Фрейлина же под предлогом болезненного состояния правительницы старалась, чтобы Анну Леопольдовну поменьше тревожили государственными вопросами и, с согласия последней, решала сама многие дела.

Принц Антон-Ульрих был очень недоволен тем влиянием, которое имела фрейлина на его жену, и между ним и Юлианой Менгден происходили нередко ссоры. Недоволен он был и тем положением, которое занял при дворе граф Линар, которому Анна Леопольдовна оказывала особые почести: уговорила перейти на русскую службу, сделала своим обер-камергером.

Как-то раз Линар намекнул, что напрасно Анна Леопольдовна довольствуется скромным титулом правительницы, что ей следовало бы возложить на себя корону и объявить себя императрицей, по крайней мере до тех пор, пока ее сын станет совершеннолетним. То же самое повторили потом граф Левенвольде и министр Головкин. Анна Леопольдовна поддалась этим советам и даже велела заготовить соответственный манифест, намереваясь объявить его в годовщину дня своего рождения. И фрейлина Менгден, и граф Линар, и многие другие приближенные к правительнице были убеждены, что провозглашение Анны Леопольдовны императрицей не вызовет никаких волнений, а между тем укрепит их положение.

Но в числе лиц, близких ко двору, был один, который считал осуществление этого проекта очень опасным и предвидел возможность падения всей Брауншвейгской фамилии.

Этот человек был Остерман.

Граф Андрей Иванович Остерман.

6

Как при Анне Иоанновне место первого советника, вдохновителя всех указов и распоряжений занимал немец-курляндец Бирон, так при Анне Леопольдовне таким вдохновителем явился немец-вестфалец граф Андрей Иванович Остерман.

История жизни этого человека, игравшего видную роль в судьбе императора-малютки, не лишена интереса.

В семье лютеранского пастора в местечке Бохуме в германской Вестфалии в 1686 году родился мальчик, которому, по обычаю, принятому у лютеран, дали двойное имя Генрих-Иоганн.

Когда мальчик подрос и стал юношей, отец поместил его в университет в Иене. Там юный студент поссорился с одним из товарищей, вызвал его на дуэль и ранил. Опасаясь наказания, он бежал в Амстердам, где в то время адмирал Крюйс, по поручению императора Петра I, набирал людей для службы в России. Юноша нанялся в числе других и поехал в Россию, где он думал занять скромное место учителя немецкого языка. Но судьба готовила ему более высокое положение. Быстро научившись по-русски, юноша как-то случайно обратил на себя внимание Петра, приобрел его доверие, и царь назначил его сначала переводчиком Посольского приказа (как тогда называлось ведомство иностранных дел), а затем секретарем этого учреждения.

Этот юноша был Генрих-Иоганн Остерман, который в России стал именоваться Андреем Ивановичем.

Ловкий, умный, сообразительный, он сумел приобрести расположение Петра. Царь стал ему поручать разные дипломатические дела и за удачное их выполнение дал ему звание вице-президента Коллегии иностранных дел. С вступлением на престол императрицы Екатерины I Остерман возвысился до ранга вице-канцлера, а когда императрицей стала Анна Иоанновна, он был в числе тех, которые советовали ей порвать условия, предъявленные Верховным тайным советом, и объявить себя самодержавной императрицей. Анна Иоанновна, ценя советы Остермана, наградила его графским титулом. С прибытием в Петербург Бирона Остерман стал одним из его близких друзей и советников во всех важнейших государственных делах. А когда, в виду приближения смерти Анны Иоанновны, возник вопрос, кого из сановников предложить умирающей императрице в качестве регента при малолетнем Иоанне Антоновиче, Остерман предложил составить бумагу, что «вся нация желает Бирона иметь регентом», и эта бумага, за подписью всех важнейших сановников, была представлена Анне Иоанновне.

Однако Остерман далеко не был полным сторонником Бирона во всех его мероприятиях, а когда наступило царствование Иоанна Антоновича и Бирон начал притеснять принцессу Анну Леопольдовну, Остерман занял сторону последней. И с падением Бирона он поэтому сохранил прежние звания и обязанности и сделался при дворе Анны Леопольдовны одним из самых первых и самых важных сановников.

Хитрый и изворотливый, Остерман всегда старался избегать всего, что могло навести на него неудовольствие. Если приходилось разрешать какой-нибудь щекотливый и сомнительный вопрос, при котором требовалось его решающее мнение, он притворялся больным, заявлял, что у него страшные колики, не являлся в совещание по такому вопросу и отказывался ставить свою подпись под нужными бумагами под предлогом, что у него «скрутило пальцы». И этим путем он не раз избегал опасности.

Зная о ссорах и интригах враждующих при дворе правительницы партий, Остерман пытался умиротворить всех, но в то же время как хитрый и умный дипломат старался постепенно очистить двор от всех тех лиц, на преданность которых он не рассчитывал.

С принцем Антоном Остерман старался сблизиться и в то же время прилагал усилия, чтобы отстранить от правительницы вице-канцлера Головкина, который становился ближайшим советником Анны Леопольдовны и, в свою очередь, стремился оттеснить Остермана.

Отличаясь большим умом и политической дальновидностью, Остерман сообразил, что положение маленького Иоанна Антоновича очень шаткое. Особенную опасность он предвидел со стороны цесаревны Елизаветы Петровны и ее приверженцев. Цесаревна часто бывала при дворе, делала вид, что очень дружна с Анной Леопольдовной, что предана ей и императору. Но Остерман ей не доверял. «Не может, – считал он, – цесаревна равнодушною быть к тому, что престол занят дальними родственниками Петра, в то время как она, дочь великого царя, совершенно отстранена». Он окружил ее шпионами, которые доносили ему о каждом шаге цесаревны, о том, где и у кого она бывает и кто у нее бывает, старались узнать, о чем разговаривает цесаревна с тем или другим из бывающих у ней лиц, какие у нее намерения и т. п.

7

Между рекой Мойкой и Лебяжьим каналом, недалеко от берега Невы, в глубине большого сада стоял один из дворцов, построенных при Петре Великом. В этом дворце жила цесаревна Елизавета Петровна с небольшим штатом прислуги.

Цесаревна жила уединенно, редко показывалась при дворе малолетнего императора и предпочитала кружок своих приближенных. То были: братья Алексей и Кирилл Разумовские, братья Александр и Петр Шуваловы, их двоюродный брат Иван Шувалов, Михаил Воронцов, Василий Салтыков, родственники цесаревны Скавронские, Ефимовские, Гендриковы и др. Все эти лица – ревностные сторонники цесаревны – собирались часто у нее по вечерам, то играли в карты, то слушали пение любимца цесаревны Алексея Разумовского, то проводили время в оживленной беседе, в которой живое участие принимала сама хозяйка дома. Такие собрания продолжались иногда до поздней ночи.

Днем цесаревна часто ездила в гвардейские казармы, в особенности Преображенского полка, давала нередко солдатам деньги, крестила их детей, делала подарки и вообще видимо старалась приобрести себе их расположение, привязанность и любовь. Во дворец Елизаветы был открыт доступ не только офицерам гвардии, но и рядовым. И как офицеры, так и солдаты гвардии очень любили цесаревну и мечтали о том, что она станет императрицей. Однажды гвардейцы толпой окружили цесаревну в прилегающем к ее дворцу Летнем саду со словами: «Матушка, мы все готовы и только ждем твоих приказаний, что наконец велишь нам». Цесаревна испуганно ответила им усиленной просьбой молчать и не губить ни себя ни ее.

С правительницей Анной Леопольдовной цесаревна жила дружно, старалась показывать свою преданность малютке-императору и привязанность к нему. Правительница была убеждена в искренних чувствах цесаревны и, между прочим, с гордостью показывала ленточки, которые цесаревна собственноручно пришила к одежде маленького венценосца.

В числе лиц, приближенных к цесаревне и постоянно у нее бывавших, был Герман Лесток, родом француз, хотя родился он в Ганновере, в Германии, где отец его, переселившийся из Франции, был сначала цирюльником, потом хирургом.

Граф Герман Лесток.

Лесток приехал в Россию еще при Петре Великом, попал в медики к императрице Екатерине I, но в 1718 году был сослан Петром в Казань за распускание обидных слухов про царя.

С воцарением Екатерины I Лесток был возвращен в столицу и назначен медиком к шестнадцатилетней тогда цесаревне Елизавете. Цесаревна очень любила веселого, жизнерадостного француза-доктора, а он в свою очередь искренно предан был цесаревне. Ненавидя немцев, стоявших у власти, Лесток старался внушить Елизавете мысль, что если она пожелает объявить себя императрицей и устранить от престола Иоанна Антоновича и всю Брауншвейгскую фамилию, то встретит в этом со стороны Франции и Швеции поддержку. Он предлагал свое посредничество и вошел с этой целью в переговоры с французским посланником в Петербурге. В то же время Лесток нарочно сблизился с офицерами гвардейских полков, поддерживал в них любовь к дочери великого Петра, намекал в разговорах с ними на те выгоды, которые приобретет гвардия, если Елизавета станет императрицей, и осторожно подготовлял государственный переворот в пользу Елизаветы.

Остерман узнал о планах Лестока от доносчиков, которыми он окружил двор цесаревны Елизаветы. Он предостерегал правительницу, предлагал принять разные меры, но последняя не обращала внимания на предостережения, считала их выдумкой и ко всем советам и увещаниям Остермана оставалась глухой.

Однако Остерман не переставал увещевать правительницу, настаивая на важности своих подозрений, и предлагал Анне Леопольдовна выдать замуж Елизавету за старшего брата принца Антона, чтобы этим способом удалить ее из Петербурга. Осуществить этот проект не удалось: цесаревна наотрез отказалась, повторяя то, что говорила и раньше, при Анне Иоанновне: что никогда замуж не выйдет.

Кроме Остермана, и другие предостерегали правительницу о грозившей Иоанну Антоновичу опасности со стороны Елизаветы Петровны и ее приверженцев, а граф Левенвольде старался убедить Анну Леопольдовну заточить цесаревну в монастырь.

Анна Леопольдовна и слышать не хотела. Она не доверяла доносам на Елизавету.

В то же время она опасалась, что привлечение цесаревны к ответственности может дать повод к волнениям в гвардии, которая, вероятно, пожелала бы заступиться за цесаревну.

Недалеко от дворца цесаревны Елизаветы, в большом барском доме жил французский посланник в России маркиз де-ла-Шетарди. Он приехал в Россию еще при императрице Анне Иоанновне. Французским правительством ему было дано поручение повлиять на императрицу и ее правительство, чтобы они поддержали Францию в распре, возникшей между Австрией, где недавно вступила на престол императрица Мария Терезия, и Францией, где царствовал король Людовик XV. Но Шетарди встретил в Петербурге в лице Бирона и его приверженцев противников. Вообще почти все немцы, властвовавшие при русском дворе, были на стороне Австрии. Со смертью Анны Иоанновны они, как и державшие их сторону русские сановники, оставшись у власти, продолжали поддерживать австрийские интересы и готовы были помочь Австрии в случае войны с Францией.

Людовик XV, король французский.

Бывая в домах многих сановников и вельмож и перезнакомившись с офицерами гвардии, Шетарди убедился, что Анна Леопольдовна, ее муж и вообще вся Брауншвейгская фамилия далеко не пользуются общими симпатиями. До него стали доходить слухи, что многие недовольны правительницей и ее советниками и что большими симпатиями пользуется цесаревна Елизавета, которую многие предпочли бы видеть на троне вместо малолетнего Брауншвейгского принца.

В это время к Шетарди обратился врач цесаревны Лесток. Он стал рассказывать посланнику, что Елизавета очень любит Францию, что предана ей, и в заключение намекнул, что родина посланника приобрела бы в цесаревне несомненно верную союзницу, если цесаревна станет русской императрицей. Но для этого необходима поддержка со стороны французского правительства.

После этого разговора Шетарди решил объясниться с самой цесаревной, которая тоже уверила его в своих добрых чувствах к Франции.

Шетарди счел своим долгом сообщить об этом французскому правительству. Но оттуда посланнику ответили, что «пока император Иоанн Антонович жив, не может быть и речи о претензиях Елизаветы Петровны на российский престол».

Однако этот ответ не смутил Шетарди. Сам он был другого мнения. Он успел узнать, частью через Лестока, частью через других лиц, что в гвардии только и ждут того момента, когда цесаревна позовет войско, чтобы добыть себе престол. Знал он также, что Швеция тоже охотно встретила бы воцарение Елизаветы Петровны в надежде вернуть завоеванные Петром Великим области и что в этих видах шведское правительство не прочь поддержать цесаревну. Между Шетарди и шведским посланником в Петербурге, Нолькеном, начались по этому поводу переговоры, которые велись в строгой тайне.

Отнюдь не питая вражды к малютке-императору, не имевшему, конечно, понятия о том, что творится вокруг него, Шетарди, Нолькен и Лесток решили во что бы то ни стало лишить престола Иоанна Антоновича: первые – усматривая в этом пользу для своей родины, последний – желая возвысить цесаревну.

Между Шетарди и Нолькеном решено было, что шведы начнут войну против России, объявив в особом манифесте русскому народу, что вступают в русские пределы только ради избавления «достославной русской нации от тяжкого чужеземного притеснения и сохранения со шведами доброго соседства».

Но так как шведское правительство имело в виду исключительно выгоды Швеции, то оно, прежде чем двинуть свои войска, желало обеспечить себя обещанием со стороны Елизаветы Петровны, что, в случае успеха оказанной ей поддержки, Швеции будут возвращены некоторые области, завоеванные Петром Великим, и что шведам дано будет соответственное вознаграждение за военные расходы. Елизавета Петровна такого обещания дать не решалась. Все же шведскому посланнику удалось заручиться письменным обещанием двух близких к цесаревне лиц – Воронцова и Лестока, опасавшихся, что иначе Швеция откажется оказать свою поддержку Елизавете.

Французское правительство, во главе которого стоял кардинал Флери, бывший воспитатель короля Людовика XV, получив новые донесения посланника и учитывая выгоды, которые может принести Франции свержение Брауншвейгской фамилии и удаление сановников, поддерживавших Австрию, решило помочь осуществлению проекта Шетарди. С этой целью посланнику была передана из Парижа крупная сумма денег.

Несмотря на то что за Шетарди усердно следили шпионы Остермана, он все же вел регулярные переговоры с цесаревной, частью непосредственно, частью через Лестока, стараясь уговорить Елизавету совершить свержение с престола малютки-императора и занять его место.

Сам Шетарди, тщательно обсудив все, решил, что в назначенный для этого день, когда Швеция начнет войну, цесаревна во главе преданной ей гвардии должна арестовать Иоанна Антоновича, его родителей и всех сторонников. Шетарди представил даже список лиц, которых надлежало арестовать прежде всего.

Согласно составленному плану, шведский король Фридрих I, подстрекаемый французским правительством, 3 июня 1741 года объявил войну России, и шведские войска двинулись в русские пределы, но на первых порах потерпели поражение. Русская армия под предводительством фельдмаршала графа Петра Петровича Ласси одержала победу под Вильманстрандом. Надежда цесаревны на помощь со стороны шведов стала вследствие этого ускользать. Но счастливое стечение обстоятельств и смелость Елизаветы Петровны пришли ей на помощь как раз в тот момент, когда сведения об ее сношениях с маркизом Шетарди дошли до Остермана и цесаревне угрожало заточение в монастырь.

9

– Ваше высочество, мне доносят, что у цесаревны Елизаветы Петровны опять устраиваются какие-то тайные совещания… Я боюсь, что…

– Ах, граф, вы все насчет Елизаветы. Я уверена, вы ошибаетесь. Елизавета так мила, так любезна со мною, так предана мне, что все это очевидно только измышление ее врагов, которые хотят меня поссорить с цесаревной…

– Нет, ваше высочество, я имею верные сведения и знаю, что между французским посланником маркизом де-ла-Шетарди и медиком цесаревны Лестоком ведутся какие-то тайные переговоры. Больше даже: мне известно, что у них составлен заговор против вас… И если мы не примем необходимых мер, то потом будет поздно…

Такой разговор происходил между Остерманом и Анной Леопольдовной в один из ноябрьских дней 1741 года.

По настоянию Остермана в этот раз правительница решила сама переговорить с цесаревной и во время назначенного в этот вечер приема при дворе позвала ее к себе в комнату.

Разговор происходил наедине. По одним сведениям, Елизавета так твердо уверяла правительницу в неосновательности подозрений, так сильно возмущалась возведенными на нее подозрениями, что в конце разговора обе они расплакались и Анна Леопольдовна просила даже прощения у Елизаветы. По другим же сообщениям, разговор носил острый характер и Анна Леопольдовна настаивала на том, чтобы Елизавета не принимала у себя французского посланника Шетарди и порвала связь с доктором Лестоком – двумя лицами, которые, по справкам Остермана, подготовляли заговор. Елизавета ответила на эти требования отказом. «Мне неудобно сказать Шетарди, чтобы он не бывал у меня.

Если же ваше высочество не желает, чтобы он меня навещал, велите ему это сами сказать». Но Анна Леопольдовна, в свою очередь, нашла неудобным обращаться с таким предложением к Шетарди, так как это могло быть сочтено за обиду, нанесенную правительству Франции, представителем которого являлся французский посланник. Затем Анна Леопольдовна намекнула еще, что у нее имеются сведения, будто Елизавета находится в переписке с неприятельской армией шведов и что доктор Лесток от имени цесаревны ездит часто к Шетарди, передает через него письма и т. д.

– Я с неприятелем отечества моего никаких корреспонденций не имею, – отвечала Елизавета Петровна, – а о том, ездил ли Лесток к французскому посланнику, я его спрошу и, что он мне донесет, то вам объявлю.

На этом и окончился разговор, который убедил Елизавету, что Остерман и другие знают об ее планах, замыслах, надеждах, что тайна ее открыта.

Приехав к себе во дворец, цесаревна сообщила содержание разговора своим друзьям и приверженцам: Воронцову, Разумовскому, Шувалову и Лестоку. Те решили, что раз план открыт, медлить нельзя, нужно тотчас приступить к делу – аресту правительницы, иначе Елизавета рискует сама быть арестованной и заточенной в монастырь.

Елизавета в ответ на это предложение представила им всю опасность предприятия: ведь в случае его неудачи ей и ее приближенным грозило вечное заточение, быть может даже казнь.

Воронцов сказал ей в ответ:

– Подлинно, это дело требует немало отважности, которой не сыскать ни в ком, кроме крови Петра Великого.

Вместе с тем сторонники Елизаветы указывали, что предстоит отправка на войну со шведами преданного цесаревне гвардейского полка. Раз этот полк уйдет из Петербурга, некому будет поддержать цесаревну в ее опасном замысле.

Елизавета понемногу сдалась на доводы окружающих и, еще раз посоветовавшись с Шетарди, решила осуществить задуманное в одну из ближайших ночей.

Конец царствования малютки-императора

1

В морозную зимнюю ночь с 24 на 25 ноября 1741 года по улицам Петербурга по направлению к Зимнему дворцу быстро катили сани, окруженные гренадерами. В санях сидела молодая красивая женщина, закутанная в шубу, из-под которой сквозила блестящая кираса, надетая поверх обыкновенного платья. Рядом с ней сидел высокий мужчина, а на запятках стояли три офицера.

Не доезжая дворца, сидевшая в санях велела остановить их и пошла пешком. Гренадеры следовали за ней. Но так как ей трудно было идти по снегу скорым шагом, частью от усталости и волнения, то гренадеры понесли ее на руках.

Эта женщина была цесаревна Елизавета Петровна, а сопровождавшие ее лица были Лесток, Воронцов и два брата Шуваловы.

Между 11 и 12 часами в ту ночь цесаревна послала за стоявшими в ее дворце на карауле гвардейцами-гренадерами и, объявив им, что идет добывать себе престол отца, незаконно захваченный посторонними людьми, спросила, готовы ли гренадеры ей помочь. Те поклялись в преданности. Цесаревна удалилась на минуту к себе, помолилась, затем вынесла из своей комнаты крест и привела к присяге всех присутствующих.

– Когда Бог явит милость свою нам и всей России, – сказала она, – то не забуду верности вашей. Теперь ступайте, соберите роту во всей готовности и тихости, а я тотчас приеду за вами в ваши казармы.

Гвардейцы беспрекословно исполнили приказ, а цесаревна отправилась в свои комнаты и пред образом Спаса Нерукотворенного дала обет, что если взойдет на родительский престол, то во все ее царствование никто не будет предан смертной казни.

Спустя часа полтора Елизавета села в стоявшие у подъезда сани вместе с Лестоком. В других санях поместились Алексей Разумовский и Василий Федорович Салтыков. Явившись в казармы гренадерской роты Преображенского полка, цесаревна сказала:

– Ребята, вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною! Все мы много натерпелись от немцев, и народ наш много терпит от них; освободимся от наших мучителей! Послужите мне, как служили моему отцу.

Солдаты и офицеры, заранее уже извещенные офицером Грюнштейном о готовящемся перевороте, в один голос отвечали:

– Матушка, мы готовы!

– Клянусь умереть за вас, – сказала взволнованным голосом цесаревна, став на колени, так же как и остальные присутствующие, и целуя крест. – Клянетесь ли умереть за меня?

– На том присягаем! – ответили солдаты.

– Так пойдем и будем думать только о том, чтобы сделать наше отечество счастливым во что бы то ни стало. Но знайте, что я не желаю, чтобы при этом напрасно была пролита кровь, – прибавила Елизавета.

Прибыв в Зимний дворец, цесаревна отправилась в караульню и спросила находившихся там в эту ночь солдат Семеновского полка:

– Хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили? Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей!

– Матушка! Все сделаем, что велишь, – отвечали ей. – Мы давно дожидались. – И все перешли на сторону Елизаветы.

Четыре караульных офицера выказали колебание, а один, обнажив шпагу, хотел сопротивляться, считая долгом выступить на защиту императора, но его тотчас обезоружили и всех четырех арестовали. Дежурный генерал-адъютант П. С. Салтыков подвергся той же участи.

Елизавета, сопровождаемая преданными ей гренадерами, вошла во дворец и направилась через хорошо знакомые ей комнаты в спальню Анны Леопольдовны.

– Сестрица, пора вставать, – промолвила Елизавета, обращаясь к Анне Леопольдовна.

– Как, это ты, сударыня? – сказала ей правительница и, увидев за ней гренадер, сразу поняла все.

Она принялась умолять цесаревну не обращаться дурно с ее детьми и не разлучать ее с любимой фрейлиной Менгден. Елизавета успокоила ее.

В соседней комнате в это время мирно спал младенец-император. Цесаревна запретила сопровождавшим ее гвардейцам тревожить его, но поднявшийся кругом шум пробудил ребенка. Тогда кормилице приказано было снести его в караульню, где находились солдаты. Сама цесаревна, спустившись туда, взяла Иоанна на руки и сказала, взволнованная:

– Бедное дитя! Ты невинно, но твои родители несут тяжелую вину.

И она увезла свергнутого императора в своих санях в Летний дворец, куда были доставлены арестованные правительница Анна Леопольдовна, принц Антон, сестра Иоанна, маленькая принцесса Екатерина Антоновна, и жившие в Зимнем дворце их приближенные.

Народ, собравшийся на Невском проспекте, по которому возвращалась Елизавета, несмотря на морозную ночь, приветствовал цесаревну громкими «ура!». Слыша радостные возгласы, малютка Иоанн развеселился и стал улыбаться и махать ручонками.

Арест правительницы Анны Леопольдовны и ее мужа, принца Антона-Ульриха, цесаревной Елизаветой Петровной.

– Бедняжка, – сказала цесаревна, – ты не знаешь, что народ кричит и радуется, что ты лишился короны!

В ту же ночь в своих домах были арестованы Остерман, Миних, Левенвольде, Менгден, Головкин, Бестужев-Рюмин и другие близкие к Анне Леопольдовне и Иоанну Антоновичу сановники. Их привезли во дворец Елизаветы Петровны, а в 7 часов утра отправили в Шлиссельбургскую крепость.

Царствование императора-малютки окончилось. Его место заняла 32-летняя дочь Петра Великого.

С самого раннего утра 25 ноября 1741 года огромные толпы народа и масса войска окружили дворец, в котором жила цесаревна Елизавета Петровна. Весть о совершившихся в ночь событиях, о том, что правительница Анна Леопольдовна, принц Антон-Ульрих и все их сторонники и приверженцы арестованы, разнеслась по столице с быстротой молнии. И, как год с небольшим назад, народ ликовал по поводу ареста Бирона, так теперь ликовал он по поводу новой перемены правительства…

Громкое «ура» и крики «да здравствует цесаревна Елизавета!», «да здравствует императрица Елизавета Петровна!» оглашали воздух. Все с нетерпением ждали, когда покажется народу виновница переворота, о смелом подвиге которой неслись сказочные слухи.

Было восемь часов утра, когда цесаревна, надев Андреевский орден, показалась в окне дворца. Она держала на руках малютку Иоанна Антоновича.

Новое, еще более громкое «ура» огласило воздух при виде Елизаветы Петровны.

Появление цесаревны с императором-младенцем дало повод многим предполагать, что цесаревна объявит себя только правительницей, т. е. займет место Анны Леопольдовны, и что Иоанн Антонович по-прежнему будет считаться императором.

Но вскоре за тем объявленный манифест гласил совсем другое.

«Все Наши как духовного, так и светского чинов верные подданные и особливо лейб-гвардии Наши полки всеподданнейше и единогласно Нас просили Отеческий Наш Престол Всемилостивейше восприять», – так значилось в манифесте о вступлении на престол Елизаветы Петровны, в тот же день напечатанном «в С.-Петербурге при Сенате» и разосланном по всей России. В манифесте упоминалось, что Блаженной памяти императрицей Анной Иоанновной при кончине ее учинен наследником Всероссийского престола внук ее величества, которому тогда еще от рождения несколько месяцев только было. «И ради такого его младенчества правление Государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, отчего дуже как внешне, так внутри государства беспокойства и непорядки и, следовательно, немалое разорение всему Государству последовало…» И вот «для пресечения всех тех происшествий, беспокойств и непорядков» Елизавета Петровна «по законному праву по близости крови к Самодержавным вседрожайшим ее родителям отеческий престол восприять соизволила».

В следовавшем затем втором манифесте, от 28 ноября, указывалось, что, согласно духовной императрицы Екатерины I, еще тогда, когда скончался Петр II, цесаревна Елизавета Петровна была законной наследницей Всероссийского престола, но что эта духовная была скрыта Остерманом, что по проискам того же Остермана была избрана на престол Анна Иоанновна и что он же, Остерман, во время болезни императрицы Анны Иоанновны сочинил определение о назначении наследником малолетнего Иоанна – «никакой уже ко Всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права не имеющего» и т. д., и т. д.

В конце манифеста сказано было, что «хотя принцесса Анна и сын ее принц Иоанн ни малейшей претензии и прав к наследию Всероссийского престола не имеют, но из особливой к ним императорской милости, не желая никаких им причинить огорчений, с надлежащею им честью и с достойным удовольствием, предав все их разные предосудительные поступки крайнему забвению», новая императрица повелела «принцессу, ее мужа и детей в их отечество всемилостивейше отправить».

Извещение о вступлении на престол императрицы Елизаветы Петровны, помещенное в «Санкт-Петербургских Ведомостях» 1 декабря 1741 г.

3

Милостивые слова манифеста новой императрицы, обещавшие, что семейству падшего императора не будет причинено «огорчений» и что их поступки будут преданы забвению, не распространялись на сторонников Брауншвейгской фамилии. Все арестованные в ночь на 25 ноября: Остерман, Миних, Головкин, обер-гофмаршал Левенвольде, президент Коммерц-коллегии Менгден, сын генерал-фельдмаршала обер-гофмейстер Миних, тайный советник Стрешнев, директор канцелярии принца Антона и другие – были преданы особому суду как государственные преступники, которые содействовали незаконному возведению Бирона в регенты и воцарению Иоанна Антоновича. Кроме того, почти всем им были поставлены в вину и другие преступления.