Текст книги "Прежде чем я усну"

Автор книги: Си Джей Уотсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я закрыла глаза. И увидела лицо мужчины. Темные волосы, борода. Вниз через щеку шрам. Лицо казалось знакомым, хотя я не понимала, кто это. Но когда его улыбка стала медленно превращаться в гримасу, я закричала во сне. Я проснулась и поняла, что лежу в своей постели, что рядом Бен и что я понятия не имею, где нахожусь.

Я вскочила с кровати. Пойти в ванную? Сбежать отсюда? Я не знала, куда мне идти, что делать. Если бы я вспомнила, то, конечно, сразу бросилась бы к шкафу, как можно тише открыла дверцу и достала коробку с моим дневником. Но я еще про него не знала. Поэтому я спустилась вниз. Входная дверь была заперта. Через матовое стекло пробивался свет луны. Я поняла, что я совершенно голая.

Я села на нижнюю ступеньку лестницы. Начало светать, и прихожая постепенно окрасилась из темно-синего в оранжевый. Я ничего не понимала. И меньше всего – свой сон. Он был слишком реальным, и проснулась я в той же самой спальне, с мужчиной, которого не ожидала увидеть.

Сейчас, после того как я прочла свой дневник, о котором мне сообщил, позвонив, доктор Нэш, у меня возникла мысль. Может, это было воспоминание? Воспоминание, от которого я бежала прошлой ночью?

Не знаю. Если оно подлинное, то это признак какого-то прогресса. Но оно означает также, что Бен практически принудил меня, хуже того, когда мы занимались любовью, я увидела образ незнакомого бородатого мужчины со шрамом на щеке. Из всех возможных вариантов толкования этот кажется самым пугающим.

Но, возможно, это полная ерунда. Просто сон. Пусть кошмарный. Бен действительно любит меня, а мужчины с бородой никогда не было.

Но как же мне узнать, где правда?

Позже в этот день мы встретились с доктором Нэшем. Пока стояли на светофоре, он барабанил пальцами по рулю, немного не попадая в такт песни, раздававшейся из колонок, – какая-то попса, мне незнакомая, и слава богу, – а я смотрела вперед. Я позвонила ему утром, сразу же как дочитала свой дневник и записала в него свой сон, который, возможно, является воспоминанием. Мне нужно было с кем-то поговорить – знание того, что я – мать, я воспринимала как маленький надрез в ткани моей жизни, который грозил разрастись в гигантскую прореху и разодрать все к чертовой матери, – и он предложил, чтобы мы перенесли нашу еженедельную встречу на сегодня. И попросил принести с собой дневник. Я не сказала ему, что меня тревожит, хотела, чтобы мы сначала попали к нему в офис. Но теперь не была уверена, что признаюсь.

Загорелся зеленый. Доктор перестал барабанить и нажал на газ.

– Почему Бен не рассказал мне про Адама? – я сама не ожидала, что заговорю. – Не могу понять. Ну почему?

Он взглянул на меня, но промолчал. Мы проехали еще немного. На задней панели машины, которая ехала перед нами, игрушечная собачка смешно кивала при движении, а за ней виднелась светловолосая детская головка. Мне вспомнился Альфи.

Доктор Нэш прокашлялся.

– Расскажите мне, что произошло.

Значит, это действительно правда! В глубине души я надеялась, что он скажет: не понял, о чем это вы? Но как только я сама произнесла: Адам,то поняла, насколько зыбкой и наивной была эта надежда. Я чувствовала, что Адам реален. Он существует, пусть только во мне, в моем сознании, занимая его почти целиком, в отличие от других людей. Бена, доктора Нэша. Даже меня самой.

Я разозлилась. Значит, все это время он знал!

– И вы тоже. Вы ведь принесли мне мой роман. Почему же не рассказали мне про Адама?

– Кристин, – повторил он. – Расскажите мне, что произошло.

Я продолжала смотреть вперед.

– Я кое-что вспомнила.

Он быстро посмотрел на меня.

– Вот как?

Я молчала.

– Кристин. Я хочу вам помочь.

И я рассказала ему свой сон.

– Это было позавчера. После того, как вы отдали мне мою книгу. Я рассматривала фотографию, которую вы вложили, и внезапно вспомнила день, когда ее снимали. Не знаю почему. Воспоминания нахлынули, как цунами. Я вспомнила, что была тогда беременна.

– Он молчал. – Так вы знали? Знали про Адама?

Он заговорил. Медленно.

– Да. Конечно, знал. Из вашей истории болезни. Он был совсем маленький, когда вы потеряли память. – Пауза. – Кроме того, мы с вами о нем уже говорили.

От этих слов я похолодела. Я вся дрожала, хотя в машине было душно. Я понимала, что, возможно, и раньше вспоминала про Адама, но подтверждение моей догадки – что я проходила через все это раньше, а значит, буду проходить еще не раз – потрясло меня.

Видимо, он почувствовал мое ошеломление.

– Да, пару недель назад вы рассказали мне, что встретили на улице ребенка. Мальчика. Поначалу у вас возникло впечатление, что вы его знаете, что он потерялся, но теперь вернется домой. И что вы его мать. А потом вы вспомнили. Рассказали все Бену, и он рассказал вам про Адама. А позже в тот же день вы пересказали все мне.

Я ничего этого не помнила. Мне пришлось сказать себе: эй, он говорит не о ком-то постороннем – речь о тебе самой!

– Но с тех пор вы мне о нем не напоминали?

Он вздохнул.

– Нет.

И тут я вспомнила кое-что из дневника – фотографии, которые мне показывали на сканировании.

– Но я видела его снимки! – воскликнула я. – Когда лежала под сканером! Там был он!

– Да, – сказал доктор. – Это были снимки из вашей истории болезни.

– Но вы тогда ничего мне не сказали! Почему, объясните же?

– Кристин, вы должны понять, что я не могу начинать каждую нашу встречу с рассказа о фактах, которые известны мне, но неизвестны вам. К тому же в данном случае я решил, что это знание не пойдет вам на пользу.

– Не пойдет на пользу?

– Вот именно. Я знал, что вы страшно расстроитесь, узнав, что у вас был ребенок, но вы забыли об этом.

Мы въехали на подземную парковку. Приятный дневной свет постепенно сменился ярким электрическим, запахло бензином и бетоном Я подумала: «Интересно, о чем еще он решил не сообщать мне из соображений этики, сколько таких „бомб замедленного действия“ еще сидит в моем подсознании?»

– Скажите, у меня были…

– Нет, – перебил он. – Адам был вашим единственным ребенком.

Он употребил прошедшее время. Значит, знал и о том, что Адам мертв. Я не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала, что должна:

– Вы знаете, что его убили?

Доктор поставил машину на место, выключил двигатель. На парковке царил полумрак, перемежающийся островками слепящего света ламп. Слышно было лишь хлопанье дверей, мерное рокотание лифта. На секунду я поверила, что не все потеряно. Что Адам все-таки жив. Эта идея пришла как озарение. Ведь существование Адама стало для меня реальным сразу, как только я прочла о нем в своем дневнике. А его смерть я «не чувствовала». Я пыталась представить его или вспомнить, что я ощутила, когда узнала о его смерти, но не могла. Было в этом что-то неверное. Горе должно было поглотить меня. Каждый день после этого должен был наполниться постоянной болью, тоской, ощущением, что часть меня умерла и я никогда не буду той, что прежде. Я не сомневалась, что моя любовь к сыну была столь сильной, что я не смогла бы остаться равнодушной к потере. Если бы он действительно был мертв, я уверена, что горе победило бы амнезию.

Я осознала, что совсем не доверяю мужу. Я не верю, что мой сын мертв. Пару секунд я смутно ощущала чуть ли не счастье, но наконец доктор Нэш заговорил:

– Да. Я знаю об этом.

Радость лопнула во мне, словно мыльный пузырь, превратившись в отчаяние. Хуже, чем отчаяние. Нечто разрушительное, отдававшееся болью во всем теле.

– Как?! – только и вымолвила я.

Доктор рассказал мне ту же историю, что и Бен. Адам пошел в армию. Взорвалась бомба. Я слушала, думая об одном: только бы не зареветь. Он закончил, мы оба молчали, подавленные, а потом он накрыл мою руку своей.

– Кристин, – сказал он нежно. – Мне так жаль.

Я не знала, что сказать. Взглянула на него. Он весь подался ко мне. Я посмотрела на его руку, лежавшую на моей, покрытую мелкими морщинками. Представила, как он придет домой. Станет играть с котенком или щенком. Вернется в нормальную жизнь.

– Муж никогда не говорит мне об Адаме, – сказала я. – И держит все его фотографии в металлической коробке. «В моих же интересах».

Доктор Нэш молчал.

– Почему он так поступает?

Доктор посмотрел в окно. Я тоже посмотрела и увидела слово «сука», написанное на стене напротив.

– Позвольте встречный вопрос. А что вы сами думаете?

Я задумалась. Пыталась вообразить самые разные причины поведения Бена. Чтобы контролировать меня? Иметь надо мной власть? Ему нравится лишать меня того, что дало бы мне ощущение цельности? Но это были сомнительные версии. И я осталась один на один с простейшим объяснением.

– Думаю, ему так легче. Если я не помню – он и не говорит.

– Почему же ему легче?

– Потому что иначе я впадаю в отчаяние! Представляю, какой это был бы кошмар – каждый день рассказывать не только, что у меня был ребенок, но что я его потеряла. Да еще в такой дикой ситуации.

– Есть ли другие причины, по-вашему?

Я помолчала, и наконец до меня дошло:

– Для него это тоже тяжело. Он ведь отец Адама, и конечно… – я подумала про себя: ведь ему приходится справляться не только с моим, но и с собственным горем.

– Кристин, вам очень тяжело, – произнес доктор. – Но вы должны понять, что Бену тоже непросто. Во многих отношениях даже сложнее. Похоже, он вас очень любит…

– … а я даже не помню о его существовании.

– Вот именно.

Я вздохнула.

– Наверное, я когда-то любила его. Ведь я вышла за него замуж.

Доктор молчал. Я вспомнила, как проснулась сегодня утром рядом с незнакомцем, вспомнила фотографии, на которых мы с Беном вместе, вспомнила сон – или воспоминание? – от которого проснулась посреди ночи. Я подумала об Адаме, об Альфи, о том, что я сделала – или хотела сделать. Мне стало страшно, словно я осознала, что у меня нет выхода, мой мозг хаотично прыгает от предмета к предмету в поисках свободы и избавления.

«Мне надо держаться Бена, – подумала я. – Он сильный, надежный».

– В голове полный хаос, – сказала я. – Я просто раздавлена.

Он наконец повернулся ко мне.

– Я бы очень хотел как-то облегчить ваше состояние, Кристин.

По его виду казалось, что он говорит искренне, что он действительно готов на все ради меня. В его взгляде сквозила нежность, как и в его жесте, когда он накрыл мою руку своей, и здесь, в полумраке подземной парковки, я вдруг подумала: что будет, если я положу на его руку свою или придвинусь ближе, продолжая смотреть ему в глаза, чуть приоткрыв рот, прикоснусь к нему? Он потянется ко мне? Попытается поцеловать? И если да – как я отреагирую?

Или он сочтет меня идиоткой? В самом деле: этим утром, проснувшись, я полагала, что мне лет двадцать. Но это не так. На самом деле мне скоро пятьдесят! Да я почти гожусь ему в матери! Так что я просто взглянула на него. Он был абсолютно спокоен и прямо смотрел на меня. Он казался сильным. Он способен помочь мне. Вытащить меня.

Я уже хотела прервать молчание, хотя не знала, что сказать, но тут раздался приглушенный звонок телефона. Доктор Нэш не двинулся, только убрал свою руку, и я поняла, что звонит один из моих мобильников.

Я достала из сумки телефон. Это был не тот, что раскладывался, а тот, что дал мне мой муж. На экранчике появилось имя: Бен.

Увидев его имя, я вдруг осознала, как я несправедлива к нему. Он ведь тоже очень страдает. Ему приходится жить с этим каждый день, но он не может даже поговорить со мной, не может получить поддержку от своей собственной жены.

Он делает все это из любви.

А я что? Сижу тут на стоянке с мужчиной, которого Бен, возможно, и не помнит. Я стала вспоминать снимки в альбоме, которые рассматривала сегодня утром. На всех мы с Беном вдвоем. Оба улыбаемся, такие счастливые. Влюбленные. Но если бы я сейчас оказалась дома и снова стала их разглядывать, то увидела бы только того, кого там нет: Адама. Но это другое; а на фотографиях мы выглядели так, словно для нас не существовало никого на свете.

Мы любили друг друга.

– Я позвоню ему попозже, – сказала я и убрала телефон в сумку. «Сегодня я все ему расскажу, – подумала я. – Про дневник. Про доктора Нэша. Про все».

Доктор Нэш прокашлялся:

– Ну что, поднимемся в мой кабинет? Начнем?

– Да, конечно, – сказала я. На него я не смотрела.

* * *

Я начала записывать это прямо в машине доктора Нэша по дороге домой. Большая часть трудночитаемая, почти каракули. Пока я писала, доктор Нэш молчал, но посматривал на меня, когда я останавливалась в поисках верного слова или фразы. Интересно, о чем он думал? Когда мы уходили из кабинета, он попросил разрешения сделать доклад о моем случае на конференции, в которой он должен принять участие.

– В Женеве, – уточнил он, как мне показалось, с гордостью.

Я согласилась и тут же подумала: «Наверняка он захочет сделать копию моего дневника. В качестве материала для исследования».

Когда мы доехали до нашего дома, он попрощался и сказал:

– Меня удивило, что вы начали писать прямо в машине. Вы кажетесь очень… целеустремленной. Похоже, вы не хотите ничего упустить.

Я знала, что он имел в виду. Что это похоже на безумие. У меня идея фикс: записывать все, до конца.

Что ж, так и есть. Войдя в дом, я сразу села и дописала все за кухонным столом, закрыла дневник, убрала его в тайник и начала неторопливо раздеваться. Бен оставил сообщение на автоответчике: Давай сходим куда-нибудь вечером. Паужинаем. Сегодня же пятница!

Я сняла синие льняные брюки, которые утром обнаружила в шкафу. Потом бледно-голубую блузку, которая, как мне показалось, подходит к ним лучше всего. Меня кое-что смущало. Во время сеанса я давала дневник доктору Нэшу – он попросил меня об этом, как раз перед тем, как упомянуть о конференции. И теперь я подумала, может, поэтому он и попросил.

– Это же замечательно! – сказал он, закончив читать. – Просто отлично. Вы вспоминаете все больше и больше, Кристин. К вам возвращаются воспоминания. И будут возвращаться все чаще… Вам есть чему радоваться!

Но я не чувствовала радости. Я была в недоумении. Это я с ним флиртовала или он со мной? Он первый накрыл мою руку своей, но я не возразила и не попыталась освободиться.

– Вы непременно должны продолжать записывать! – сказал доктор Нэш, возвращая мне дневник. И я пообещала, что буду.

Теперь, у себя в спальне, я пытаюсь убедить себя, что ничего плохого не делаю. И все же мне стыдно. Потому что я испытала удовольствие. Его внимание, чувство близости. На миг, позабыв о том, что происходит вокруг, я испытала краткий всплеск радости. Я почувствовала себя привлекательной. Желанной.

Я подошла к ящику с бельем. Из глубины я извлекла комплект: черные шелковые трусики и лифчик. Надела их – я знала, что это мои вещи, знала, но не чувствовала – и непрестанно думала о своем дневнике, спрятанном в шкафу. Что подумает Бен, если найдет его? Если прочтет все, о чем я писала и что пережила? Поймет ли он?

Я подошла к зеркалу. «Поймет! – сказала я себе. – Должен понять». Я стояла и изучала свое тело, глазами и на ощупь. Я исследовала его, проводя пальцами по всем изгибам и впадинам, словно оно было для меня открытием. Даром. Который надо обрести заново.

Не знаю, сколько времени я так стояла. Время для меня тянется бесконечно, почти бессмысленно. Десятки лет миновали, не оставив и следа. Минуты вообще не в счет. Бой часов внизу был единственным признаком того, что время течет. Я смотрела на свое тело, на отяжелевшие бедра и ягодицы, на темные волосы на ногах, под мышками. В ванной я нашла бритву, намылила ноги и провела холодным лезвием по коже. Я наверняка делала это и раньше, причем сотни раз, и все же это был очень странный ритуал, даже смешной. Брея колено, я порезалась – укол боли, а затем алая струйка, которая проделала извилистую дорожку, а потом потекла вниз по ноге. Я тронула ее пальцем, размазав кровь, словно сладкую патоку, и поднесла к губам. Вкус мыла и нагретого железа. Я еще чуть-чуть посмотрела, как течет кровь по моей гладкой ноге, потом промокнула ее влажной салфеткой.

Вернувшись в спальню, натянула чулки. Надела черное облегающее платье. Вынула из шкатулки с украшениями золотую цепочку и серьги. Затем села перед туалетным столиком, накрасилась, завила волосы, брызнула лаком. Брызнула духами на запястья и за ушами. И все это время какое-то воспоминание силилось всплыть на поверхность. Словно со стороны я наблюдала, как натягиваю чулки, пристегиваю их к поясу, застегиваю лифчик, но не здесь, а когда-то давно, в другой комнате. В ней тихо. Лишь приятно играет музыка. Я слышу голоса, где-то хлопают двери, раздается приглушенный уличный шум. Я уверена в себе и довольна. Поворачиваюсь к зеркалу и вглядываюсь в свое отражение в мерцании свечей. «Неплохо, – думаю я. – Даже очень неплохо».

На этом воспоминание обрывалось. Оно притаилось где-то совсем близко, я даже могла разглядеть детали, выхватить какие-то образы, краткие моменты, но дальше дело не шло. Я увидела на прикроватном столике бутылку шампанского и два бокала. А на кровати букет цветов и открытку. Я поняла, что нахожусь в номере отеля, одна, и жду мужчину, которого люблю. Вот я услышала стук в дверь, поднялась, подошла к двери… Но тут все обрывается, словно я смотрела телевизор, и вдруг изображение исчезло. Я огляделась и снова увидела свою родную спальню. Хотя женщина, которая смотрела на меня из зеркала, казалась незнакомкой, а макияж и сбрызнутая лаком прическа усиливали это чувство отчуждения еще сильнее, чем обычно. Я чувствовала, что готова. К чему, я до конца не осознавала, но я была готова. Я спустилась вниз, в прихожую, и стала ждать мужа, мужчину, за которого вышла замуж. Которого любила.

«Люблю, – напомнила я себе. – Я его люблю».

Я услышала, как в двери повернулся ключ, шарканье подошв по коврику. Что это, свист? Или звук моего дыхания, тяжелый, прерывистый?

Раздался голос:

– Кристин! Кристин, все в порядке?

Он прокашлялся, повесил куртку на вешалку, поставил на пол свой портфель. Потом громко сказал:

– Все в порядке, дорогая? Я звонил тебе днем, оставил сообщение.

Заскрипели ступеньки. На миг мне показалось, что он пройдет сразу в ванную, или в свою комнату или к себе в кабинет, даже не заглянув ко мне, и я подумала: вот дурочка, разоделась тут в пух и прах в ожидании собственного мужа, которого знаю сто лет. Мне захотелось снять это платье, смыть макияж и снова стать самой собой. Но тут я услышала, как он закряхтел, снимая ботинок, потом второй, и поняла, что он надевает тапочки. Ступенька снова скрипнула, и он вошел в комнату.

– Дорогая… – начал он и остановился.

Он пробежал глазами по моему лицу, потом по фигуре и посмотрел мне в глаза. Я не понимала, что он думает.

– О! – произнес он, – ты выглядишь… он покачал головой.

– Вот нашла это платье, – сказала я, – решила принарядиться. Сегодня же пятница, значит, есть повод.

– Да, – сказал он, стоя в дверях. – Да, но…

– Так ты хочешь куда-нибудь пойти?

Я встала и подошла к нему.

– Поцелуй меня, – сказала я.

Хотя я ничего такого не планировала, мне показалось, что сейчас это будет уместно, и я обвила его шею руками. От него пахло мылом, потом, работой. И чем-то сладким, вроде мела. В мозгу возникла картинка: я сижу на полу на коленях, мы с Адамом рисуем… Но все исчезло.

– Поцелуй меня, – повторила я.

Обеими руками он обнял меня за талию. Наши губы встретились. Сначала еле коснувшись. Так целуют на ночь или на прощание, на публике; дружеский поцелуй. Я не разжала рук, и он поцеловал меня еще раз. Точно так же.

– Поцелуй меня, Бен, – сказала я. – По-настоящему.

– Бен, – спросила я позже. – Скажи, мы счастливы?

Мы сидели в ресторане, в котором уже бывали – так сказал Бен, я, разумеется, этого не помнила. Стены увешаны фотографиями незнакомых мне людей, видимо, местных знаменитостей, а в глубине зала печь в ожидании пиццы. Я взяла с тарелки, что стояла передо мной, ломтик дыни. Не помню, чтобы я ее заказывала.

– Скажи, – начала я. – Сколько лет мы с тобой женаты?

– Сейчас… Двадцать два года.

Звучит неправдоподобно. Так долго! Я вспомнила про свое мимолетное воспоминание сегодня днем, пока я собиралась. Цветы в гостиничном номере… Я могла ждать там только его.

– И мы счастливы?

Он положил вилку и сделал глоток сухого белого вина. За соседним столиком уселась семья. Пожилые родители и дочь лет двадцати. Бен заговорил:

– Мы любим друг друга, если ты об этом. Я очень люблю тебя.

Вот он, момент. Самое время сказать в ответ «и я тебя». Мужчины ведь всегда ждут ответа на свое признание.

Но что мне было делать? Передо мной сидел чужой человек. Любовь не может вспыхнуть за одни сутки, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

– Я знаю, что ты меня не любишь, – продолжал он. Я этого не ожидала и быстро взглянула на него.

– Не переживай. Я ведь понимаю, каково тебе. Каково нам с тобой. Ты этого не помнишь, но у нас с тобой была большая любовь. Как в романах, понимаешь? Как у Ромео и Джульетты. – Он рассмеялся, но это вышло неловко. – Я любил тебя, а ты меня. Мы были счастливы, Кристин. Очень счастливы.

– До несчастного случая.

Он вздрогнул. Может, я сказала лишнее? Я прочитала про аварию и про то, что водитель скрылся, в своем дневнике, но не помнила, когдаон мне об этом рассказал. Но это неважно, я ведь сказала «несчастный случай» – самое туманное выражение. Я решила зря не беспокоиться.

– Да, – сказал он печально. – До этого дня мы были счастливы.

– А теперь?

– Теперь? Я бы хотел, чтобы все было по-другому, Кристин. Но я не считаю себя несчастным. Я люблю тебя. Больше мне никто не нужен.

«А я? – подумала я. – Я – несчастна?»

Я посмотрела вбок, на соседний столик. Папаша держал перед глазами очки и внимательно читал заламинированное меню, а мать поправила на девушке шапку и сняла с нее шарф. Та сидела не двигаясь, уставившись в пространство, с приоткрытым ртом. Ее правая рука безвольно болталась под столом, от подбородка тянулась ниточка слюны. Мужчина заметил мой взгляд, и я быстро отвернулась; я снова смотрела на Бена, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось. Хотя они, наверное, уже привыкли к таким, как будто случайным, взглядам.

Я вздохнула.

– Как бы я хотела вспомнить все, что случилось.

– А что случилось? – спросил он. – В чем дело?

Я подумала о воспоминаниях, которые у меня появились. Они такие краткие и мимолетные. Все, они снова пропали, сгинули. Но я успела записать их в дневник. Я знаю, что они настоящие и до сих пор существуют, правда, не знаю где. Затеряны во времени.

Я была уверена, что есть некий ключ, воспоминание, которое запустит весь механизм.

– Просто мне кажется, что если бы я вспомнила тот несчастный случай, я бы вспомнила и другие события. Возможно, не все, но многое. Например, нашу свадьбу, медовый месяц. Я совсем этого не помню. – Я пригубила вина. Я чуть не произнесла вслух имя нашего сына, но вовремя сообразила, что Бен будет удивлен, откуда я об этом знаю. – Вот бы однажды проснуться и помнить, кто я. Это было бы уже что-то!

Бен поставил локти на стол и оперся подбородком на сплетенные пальцы.

– Врачи сказали, что этого не произойдет, – сказал он.

– Но ведь они не знают наверняка, верно? Они могут ошибаться.

– Не думаю.

Я опустила бокал на стол. Он был неправ! Он поверил, что все кончено, что мое прошлое утрачено навсегда. Может, именно сейчас надо рассказать ему о своих отрывочных воспоминаниях, о докторе Нэше, о моем дневнике, обо всем?

– А мне иногда кое-что вспоминается, – осторожно начала я. Казалось, он был удивлен. – Память порой возвращается ко мне, понемногу.

Бен расцепил пальцы.

– Правда? Что же ты вспоминаешь?

– О, разные вещи. Иногда ничего конкретного. Какие-то ощущения, образы. Видения. Они похожи на сны, но слишком реальны для пустых фантазий. Думаю, это воспоминания.

Я замолчала, ожидая, что он будет с увлечением расспрашивать, попросит описать мои видения, захочет узнать, почему я считаю, что это настоящие воспоминания.

Но Бен молчал. Только смотрел на меня грустно-грустно. Я подумала про одно воспоминание, которое записала в дневник, когда он принес нам вина, на кухне нашего первого дома.

– Я вспомнила тебя, – сказала я. – Молодого.

– А что именно? – спросил он.

– Ничего особенного. Ты стоял в кухне.

Девушка и ее родители сидели совсем близко, поэтому я продолжила шепотом:

– Мы целовались. – Тут он улыбнулся. – Вот я и подумала, если ко мне пришло одно воспоминание, то могут вернуться и другие.

Он потянулся через стол и взял меня за руку.

– Но, милая, дело в том, что завтра утром ты ничего не будешь помнить. В этом вся беда. У тебя нет «фундамента» для чего-то нового.

Я вздохнула. Конечно, он был прав. Не могу же я записывать все, что со мной происходит, до конца своих дней! Учитывая, что мне еще придется каждый день это перечитывать.

Я посмотрела на людей за соседним столиком. Девушка неуклюже поднесла ко рту ложку с минестроне, обильно намочив салфетку, которую мать повязала ей на шею. Я представила себе их жизнь: тихое отчаяние, участь вечных сиделок, на что они, конечно, не рассчитывали.

«Прямо как мы! – подумала я. – Меня тоже надо кормить с ложечки. И, подобно этим родителям, Бен испытывает ко мне любовь, которая никогда не будет взаимной. Но, возможно, разница все же есть. У нас еще остается надежда».

– А ты хочешь, чтобы я поправилась? – спросила я.

Он был ошарашен.

– Кристин… Ну что ты…

– Может, мне сходить к какому-нибудь врачу?

– Мы уже пытались..

– Но, может, стоит еще раз? Медицина постоянно развивается. Может, есть новая методика лечения. Я бы рискнула!

Он сжал мою руку.

– Кристин, это бесполезно, поверь мне. Мы испробовали все.

– А что мы пробовали?

– Крис, прошу тебя. Не надо.

– Что мы пробовали? Что?

– Все, – ответил он. – Все, что только возможно. Ты даже не представляешь. – Он как будто недоговаривал. Лишь бросал отчаянные взгляды то влево, то вправо, словно боялся неминуемого удара, но не знал, откуда его ждать. Я могла бы поставить на этом точку, но не стала.

– И все-таки, Бен. Я должна знать. Что именно?

Он молчал.

– Расскажи мне!

Он поднял голову, тяжело вздохнул. Он нервничал, лицо побагровело, глаза расширились.

– Ты была в коме. Все были уверены, что ты умрешь. Кроме меня. Я знал, что ты сильная, что ты будешь бороться. Что ты непременно поправишься. И вот в один прекрасный день из больницы позвонили и сказали, что ты очнулась. Они сказали, что это чудо, но я-то знал, что это ты, моя Крис, вернулась ко мне. Для тебя все было в тумане, ты ничего не понимала. Не понимала, где ты, ничего не помнила об аварии, но ты узнала меня и свою мать, хотя не могла сказать, кто мы такие. Врачи говорили: не волнуйтесь, временная потеря памяти – обычная вещь после такой серьезной травмы, это пройдет. Но потом… – Он пожал плечами и скорбно уставился на салфетку, которую держал в руках. Я уже думала, что он не собирается продолжать.

– Что – потом?

– Казалось, твое состояние ухудшается. Однажды я пришел к тебе, и ты не узнала меня. Ты решила, что я врач. Ты уже не могла вспомнить свое имя, год своего рождения. Ничего. Врачи сделали вывод, что у тебя не формируются новые воспоминания. Провели множество тестов, сканирований. Но все было безрезультатно. Врачи сказали, что травма вызвала потерю памяти. И что это навсегда. Это не поддается лечению, и медицина здесь бессильна.

– Бессильна? И они ничего не делали?

– Нет. Они сказали, что память либо вернется сама, либо нет и что с течением времени вероятность первого варианта все меньше. И самое большее, что я могу для тебя сделать, – это обеспечить уход. С тех пор я этим и занимаюсь. – Тут он взял меня за обе руки и погладил мои пальцы, слегка нажимая на обручальное кольцо.

Потом он наклонился вперед, так что наши лица совсем сблизились.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Но я ничего не сказала, и мы завершили ужин почти в полном молчании. Я чувствовала, что во мне назревает раздражение. Гнев. Он был так уверен, что мне нельзя помочь. И при этом так нежен. Мне вдруг расхотелось рассказывать ему про мой дневник, про общение с доктором Нэшем. Я решила еще некоторое время сохранять свою тайну. Потому что почувствовала, что это единственное, что принадлежит мне одной.

* * *

Мы вернулись домой. Бен налил себе кофе, а я пошла в ванную. Там я записала события сегодняшнего дня, сколько успела, и только потом разделась и смыла макияж. Надела ночную рубашку. Этот день открытий заканчивался. Скоро я усну, мой мозг начнет свою уничтожающую работу. И завтра мне придется пройти через это снова.

Я вдруг осознала, что совсем не честолюбива. Какие там амбиции! Я просто хочу жить нормально. Жить как обычные люди, опираясь на собственный опыт, который обогащается чем-то каждый день. Я хочу развиваться, узнавать новое и учиться новому. Здесь, в ванной, я подумала о своей старости. Попыталась представить, какой я буду. Неужели я буду просыпаться и в семьдесят, и в восемьдесят, думая, что я молодая девушка? Просыпаться, не подозревая о том, что мои кости уже хрупки, а суставы потеряли подвижность и легкость? Не представляю, как буду переживать факт, что моя жизнь кончена, все осталось в прошлом, а мне даже нечего предъявить. У меня нет шкатулки с драгоценными воспоминаниями, нет роскоши накопленного опыта, и нажитой мудрости. В конце концов, что мы такое, если не коллекция воспоминаний? Что я почувствую однажды, когда взгляну в зеркало и увижу отражение своей бабушки? Не знаю, но сейчас я не могу себе позволить об этом рассуждать.

Я услышала, как Бен вошел в спальню. Сообразила, что уже не смогу спрятать дневник в шкаф, и положила на стул рядом с ванной, под снятую одежду. «Уберу его потом, – подумала я. – Когда Бен заснет». Я выключила свет в ванной и вошла в спальню.

Бен сидел в постели и смотрел на меня. Я ничего не сказала, просто легла рядом с ним. И тут поняла, что он голый.

– Я люблю тебя, Кристин, – сказал он и начал целовать меня – в шею, в щеку, в губы. У него было горячее дыхание, слегка отдававшее чесноком. Я не хотела, чтобы он меня целовал, но не оттолкнула его. «Я сама виновата, – думала я. – Напялила это дурацкое платье, накрасилась, надушилась, почти заставила поцеловать себя, когда мы выходили из дома».

Я повернулась к нему и, подавив нежелание, поцеловала его. Я пыталась представить нас молодыми, в доме, который мы купили вместе, представить, как мы снимаем друг с друга одежду, поднимаясь в спальню, оставив несъеденный ужин на столе. Я говорила себе: конечно, я любила его – иначе зачем бы я вышла за него замуж? – и значит, должна любить до сих пор. Я говорила себе, что это очень важно, что таким образом я выражаю свою любовь и благодарность, поэтому, когда его рука легла на мою грудь, я не убрала ее, а сказала себе, что это естественно, что так и надо. Я не отстранилась, и когда он просунул руку мне между ног, и стал ласкать меня там. И только позже, намного позже, когда я начала слабо постанывать, я поняла, что, причиной тому были не его ласки. Я испытала не наслаждение, а ужас от того, что мне привиделось, когда я закрыла глаза.