355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Шломо Вульф » Эпикруг » Текст книги (страница 3)
Эпикруг
  • Текст добавлен: 25 сентября 2016, 22:52

Текст книги "Эпикруг"


Автор книги: Шломо Вульф



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Новые собеседники, которые, кстати, тоже и не подумали представиться или спросить имена Лернеров, тревожно переглянулись. "Я – не профессор... А в этом институте вам следует обратиться к профессору такому-то. Рэга... Я сейчас позвоню по 144, справка, и попробую назначить вам интервью."

Они подошли к нарядному, без похабных надписей и оборванной трубки телефону-автомату. Добровольный помощник долго что-то говорил, расспрашивал Илью о его работах, сердился, повышал голос, записывал. Женя с нежностью смотрела на его вспотевшую от усердия лысину.

"Все в порядке, – ватик салфеткой вытер лицо и голову. – Он ждет вас через час. Идти туда от силы минут сорок, если вы упорно не согласны подъехать на автобусе... Попробуйте, что вы теряете? В Израиле везет только инициативным оптимистам! Желаю удачи..."

"Вот наш телефон, – вдруг сказала ватичка. – Позвоните нам, как вы там преуспели. И мы договоримся об обеде у нас, хорошо? Мы живем вон там, – она показала на нарядную гору Кармель, к которой прилепились высотные дома. – Я хочу, чтобы вам повезло на нашей общей теперь Родине."

"Подождите, – поморщился Илья. – Мою фамилию и имя вы, спасибо и за то, спросили, а это Женя и Лена. А как вас зовут?"

"О, простите, Бога ради, – засмеялась женщина. – Адольф, они решат, что все израильтяне, как это, баламуты... Я Инесса, а этот рассеянный с улицы Бассейной, как ни странно, Адольф Брамс. Мы из Восточной Германии, но учились и жили в Ленинграде. Отсюда наш приличный русский язык. От вашей великой литературы мы очень многому научились..." "От... русской литературы? – уточнила Женя, испытывая острое чувство гордости. – То есть в ваших глазах мы русские?" "А кто же еще? – сморщила тонкое бледное лицоИнесса. – Мы немцы, вы русские. А Израиль – единственная страна в мире, где нет евреев..." 3. 1.

"Могу я попросить к телефону Илью Романовича?"

На бесконечные звонки такого рода всегда кидалась отвечать лаборантка Рита. Этабесформенная дама неопределенного возраста с крохотным ртом и буравчиками заплывших жиром глаз гордилась тем, что именно она "выписала доктору Лернеру путевку в Тель-Авив". Начало гласности она восприняла, как глоток воды во время зноя летнего.

"Я думала, что не доживу, – тыкала она пальцем в журналы и газеты. Наконец-то Россия просыпается! Русские названы русскими, а жиды – жидами!" "Риточка, мы же тоже нерусские..." – пытался ей возразить безликий муж. "А кого же тогда Гоголь называл русской силой, если не запорожцев? Мы и есть соль русского народа. Наши предки всегда били жидов. Смотри, что пишут в "Нашем современнике"... Теперь мне ясно, почему мы семьдесят лет так плохо живем. Они засели везде! Знаешь, сколько получает наш сосед Илья, эта надменная рожа из четырнадцатой квартиры? Втрое больше, чем ты в своей кочегарке. И – за что? Наш институт – сплошная жидовня, а потому толку от него никакого. Смотри, что написано об этом... Ну, я буду не я, если они у меня все не смоются в свой Израиль. Я этому Илье всегда это в глаза говорю, если встречаюсь с ним наедине. Ты бы посмотрел на его жидовскую морду, когда я произношу слова Тель-Авив и Израиль! Всегда только думала, а теперь свобода. Ладно. То ли еще будет, когда к власти придут патриоты!"

***

"Кого-кого? -придуривалась она теперь под секретаршу. – Какого это еще Илью Романовича? Ах, доктора Лернера... Увы, пригласить не могу. Нет, не занят. Когда будет? Никогда. Пока нет, жив, но не для нас с вами. Что же тут непонятного? В Израиль уехал наш гений. Какое же это хулиганство? Израиль вполне приличное слово. Я же не сказала, что он к своим жидам уехал. Вы, кстати, не той же породы? Жаль. Я бы и вам посоветовала туда умотать, пока не поздно. Нет, не шутка. Шутить мы еще не начали. Кто говорит? Россия! С вами говорит Россия. И когда я заговорю всерьез, то услышат меня не только жиды. Сам идиот!"

***

"Нет, к сожалению, не шутка... Илья Романович уже несколько месяцев в... Израиле. Возможно. Нет, у меня нет полной уверенности, что это говорила именно лаборантка Малько. Я знаю, знаю. Он на нее подавал официальную жалобу в КГБ. Да, грозилась убить его дочку, пугала ее в лесопарке. Ответили, конечно. Насколько я знаю от самого Лернера, они полагают, что, во-первых, грозить и убить – вещи разные. И потом это дело милиции, а не госбезопасности. Что же касается антисемиских заявлений, то у нас гласность. Если евреям позволены просионистские действия... А как иначе назвать массовый выезд в Израиль, как не признание своей предательской сущности? Так вот, если им позволены не только просионистские высказывания, но и отъезд к нашим традиционным противникам, то наказывать русских за антисионистские заявления, согласитесь, нелогично..."

"Странно как-то это слышать именно от вас, Алексей Витальевич. Уж кто-кто, а вы в антисемитизме пока не извалялись..."

"Я и не собираюсь становиться антисемитом. Но гласность предполагает..."

"Право каждой швали выкуривать из страны ее надежду и гордость? Вам ли не знать, кто такой доктор Лернер? Кто лучше вас знает, что ему замены нет..." "Я задерживал его сколько мог... В конце концов, у меня в институте достаточно здоровая атмосфера. Малько никто не поддерживал. И что же? Илья Романович, заявил, что статистика антисемитизма в стране его не интересует, что достаточно одного-единственного безнаказанного антисемита, чтобы его дочь была убита или искалечена!"

"И кто будет теперь заниматься его креветками? Вы шутите? Нет-нет, я не собираюсь вмешиваться в кадровую политику института. Спасибо хоть, что не лаборантке Малько поручили... А как он там? Ведь если он в Израиле преуспеет, то вся наша с вами совместная работа никого в мире больше интересовать не будет." "Сам Лернер хранит молчание, но другие эмигранты такое оттуда пишут, что ваше беспокойство... мягко говоря..."

"Я бы на вашем месте не спешил злорадствовать..." 2.

Институт оказался удивительно похожим на оставленный – на мысу, тихий, переполненный родными запахами. И профессор с кастриловским именем Мойша оказался похож на Жаборецкого – такой же породистый, вальяжный и склонный вещать. Из его получасового вдохновенного монолога Илья едва понял несколько слов, после чего вручил ему свои чудом уцелевшие после Репы бумаги и скромно спросил, знаком ли тот с его, Лернера, трудами по креветкам, как назло забыв, к своему позору, ключевое слово shrimp.

Профессор Мойша что-то буркнул в ответ, пытаясь понять, что говорит этот удивительный квази-иностранец, который явно пришел пешком с другого конца Хайфы и не понимает ни на одном человеческом языке, в отличие от всех нормальных людей со всего света в этих стенах. Те приезжали на арендованных в Израиле машинах и не говорили разве что только на иврите.

Он бегло просмотрел мощную творческую биографию соискателя непонятно чего, закинул волосатые руки за затылок и набрал номер телефона.

Вошло пожилое невысокое существо, коротко остриженное и нелепо одетое во вроде бы рабочий комбенизон. Оно обнажило мертвые ровные зубы и прохрипело по-русски: "Доктор Мойша хотел бы знать, чего вы от него хотите. Если работы у нас в инститете, то ставок нет и не предвидится. И никому в Израиле он вас порекомендовать не может."

Профессор уже стоял у большого окна, глядя на близкий прибой. При последних словах он неожиданно радостно кивнул. Ошеломленный Илья дрожащими руками собрал свои бумаги и неловко откланялся. Существо ответило ему, а вождь науки уже, яростно жестикулируя в сторону моря, что-то орал по-английски в телефон.

В коридоре бесполое, однако, догнало Лернера, представилось Риной, обнаружив свое женское начало. Подозрительно оглядев Илью, странная дама вдруг спросила: "А вы не тот ли самый Лернер, что открыл секрет молодости?"

"Если вы имеете в виду нитьевидные молекулы секреций моих креветок, то это я."

"Вы проверили действие вашего препарата на людях?" "Нет." "А на животных?" "В неофициальном порядке". "Я попробую заинтересовать вами фирму косметики." "Если нам это удастся, я могу рассчитывать не работу в этой фирме?" "Этого я вам не сказала. Максимум, на что вы можете рассчитывать, это на один процент от предстоящих прибылей. Оставьте ваш телефон. Я вам позвоню." "А почему именно один процент? – Илью передернуло от омерзения. Почему не тридцать, не три, не даром, наконец? Что это за тариф без обсуждения с автором?"

"Скажите спасибо, если кто-нибудь хоть шекель вложит в ваше дело." "А ваша роль и доля какова в этой сделке?" "Это не должно вас интересовать. Вы передаете нам технологию. Мы ее доводим до рынка. Вы хотите попробовать без нас? Бэ-эзрат ха-Шем, с Б-жьей помощью, вы в свободном мире. Если у вас есть миллионы долларов на патентование, экспедиции, эксперименты, производство, рекламу... Только я боюсь, что вы и ста шекелей лишних сегодня не наскребете на свои исследования. Вас приучили, что ваши знания нужны вашему социалистическому отечеству, великому советскому народу, а потому за ваши научные амбиции авансом платило государство. Тут самые гениальные идеи решительно никого не интересуют до тех пор, пока не будет экспериментально доказана гарантированнаяприбыль тому, кто рискует своими деньгами. А деньги в свободном мире имеет только тот, кто не рискует ими попусту. На основании слухов о ваших молекулах никто палец о палец не ударит. Я вообще очень сомневаюсь, что даже со мной кто-то будет говорить на эту тему. Тем более, что вы сами говорите, что какие-то Репы украли у вас и отчеты и образцы для испытаний. Ведь они могут сами выйти на тот же рынок. И никто не захочет участвовать в сомнительной склоке. Дело почти дохлое. Но я готова попробовать..." 7.

"И правильно сделал, что не согласился," – тут же сказала Женя. Она терпеливо ожидала его на захламленном берегу. "Не допустили меня не только в эпицентр, но и в эпикруг науки, – криво улыбался Илья, пока они поднимались на заросший сочной зеленой январской травой курган рядом с институтом, чтобы сверху полюбоваться на белые барашки этого бесконечно чужого почему-то прибоя. – Тем лучше. Только нарвался на очередные подозрения и издевательства. Подумай сама, ну что я могу предъявить, даже если попаду к серьезным людям? Что у меня реально есть на руках? Патенты? Статьи? Так ведь в них ни слова о реальных результатах. Да и какие у меня вообще реальные результаты, кроме Терри? Да и это на уровне дружеской услуги и неофициального восхищения Жабокрицкого..."

"Все это так, – грустно ответила Женя. – Но если бы нам удалось выцарапать у Репов препарат и ввести его любой умирающей собаке, то..." "А получить его заново? Кто же даст миллионы на годичную экспедицию в Антарктику на поиск креветок?" 8.

Они продолжали обсуждать бурные события сегодняшнего дня на теплой ночной крыше своего жилища, когда в дверях на этот просторный балкон появилась бледная Лена.

"Звонил Веня Хмельницкий, – взволнованно сказала она. – Американцы бомбят Багдад." "Давно пора. Нам-то что?" "Он говорит, что сейчас будут бомбить нас." "Кто? Американцы?" "Саддамцы." "Ты что? Где мы и где Ирак!" "Он говорит, что по радио передали всем приготовить противогазы и сидеть в хедер-атум." "Где-где?" "В герметизированной комнате." "В бомбоубежище?" "В Израиле нет бомбоубежищ. Потому мы и оклеивали комнатку." "И она нас защитит от взрыва и осколков?" "Нет, только от газов..." "Тогда идите туда сами, рассердился Илья. – Я в эти игры не играю. Какая, к дьяволу, защита от газов, если стекла, а то и стены сразу же рухнут. Да и быть не может, чтобы не было здесь бомбоубежища. В Союзе они были в каждом дворе. А тут все же прифронтовое государство!"

"В Союзе! – раздался голос поднявшегося на крышу Влада. – Там оплата за квартиру составляла максимум пять процентов от дохода семьи брутто, а тут до половины! Там налогов практически не было, а тут чуть не четверть доходов. Там транспорт был чуть не бесплатный, по телефону хоть непрерывно говори не заметишь, тоже почти даром. Я уж не говорю о медицине и образовании. Тут на человека вообще наплевать. У них от всех болезней одно лекарство "акамол" называется. Болезни приходят и уходят, говорят они, а еврей остается и живет до 120 лет..." "Тогда и прятаться нет никакой..."

И тут, перенапрягая любые возможности человеческого слуха вдруг отовсюду сразу завыла сирена. Вот уж что способно тут же переспорить любого еврея! Она выводила такие душераздирающие трели, что все четверо опрометью ссыпались вниз по лестнице и тут же заперлись в эфемерном убежище. Беззвучно орала в этом аду насмерть перепуганная трехлетняя Арина, металась ее молодая мама Варя, Владик лихорадочно подкладывал мокрую тряпку под дверь. Все неумело и торопливо натягивали противогазы. Сирена снизила тон и замерла, оставив вокруг оглушенное пространство. И почти сразу туго ударила звуковая волна взрыва. В дальнем углу квартиры посыпались стекла, распахнулись все рамы.

"Слюшайте, нас... бомбят! – прокричала Варя. – Нет, нас-таки действительно бомбят!"

Господи, – думал Илья. – Спаси нас и сохрани. Спаси и помилуй... Надо бы на иврите, но ты поймешь и по-русски. Прости меня и пощади...

Второй взрыв громыхнул дальше. Владик включил приемник. Там что-то весело говорили на иврите и звучала легкомысленная музыка. Израилю, привычному к вторжениям нескольких арабских армий и к войне за самое выживание нации, плевать было на Саддама с его стреляющими практически наугад примитивными советскими СКАДами. Потом уже потише и равномерно завыла та же сирена – отбой...

Владик нашел, наконец русскоязычную волну. Да, упали несколько ракет. Жертв нет, разрушения незначительные, головки конвенциональные. Это такая, оказывается, есть конвенция – человека можно разорвать на части, но нельзя травить газами или заражать сибирской язвой, а то, как сказал премьер всемирного агрессора Шамир, "наш ответ будет страшен". И программа тут же залилась веселой восточной музыкой. Подзащитные беспощадного и грозного премьера снова поднялись на крышу. Хайфа празднично сияла всеми огнями. Никаких тебе затемнений в век космических войн, светомаскировок и бомбоубежищ. Каждый за себя – единый Бог за всех... 9.

Владик присоединился к дискуссии Лернеров о проблеме нагло присвоенного Репами препарата. Он довольно спокойно реагировал на все восклицания супругов, пока Илья не упомянул о казавшемся ему идиотским коротком анекдоте "Имею честь быть евреем..."

Тут тихого Владика словно прорвало: "Очень даже актуальный для вас анекдот. Вы-то – сибиряки там или ленинградцы, а я всю жизнь жил в Гомеле, со своим народом. Еврей в принципе лишен чувства чести. Если бы евреи когда-либо в своей истории позволили себе такую панскую роскошь, нас бы просто не было. Дело нашей чести во все века было – выжить. А для этого надо было подличать и продавать всех и все, включая друг друга. Тот не еврей, который не умеет надрать и подставить ближнего, не забывая о дальнем, пока он не приблизился и не обманул тебя. Для вас есть только один выбор: либо научиться подличать и выжить в еврейской стране единственным тут возможным образом, либо вернуться в галут законченными антисемитами. Я таких встречал у нас в Гомеле. После Израиля тут же меняли веру, имя и шли в "Память".

Ошеломленный Илья перевел глаза с вдохновенного "гомеля" на свою некогда такую красивую, а теперь неимоверно постаревшую, лысеющую и полуседую Женю с ее нелепыми в Израиле золотыми фиксами, светившимися в темноте. Она тоже с ужасом смотрела на молодого собеседника с его лихими усиками, наглыми выпученными глазами и восхищением собственным благоразумием. Лена, напротив, слушала его с нескрываемым интересом, если не с восторгом, как долгожданного оракула после привычного в их семье однозначного приоритета порядочности.

Как просто! Оказывается рухнула не только коммунистическая идеология и наш советский образ жизни. Отменены сами понятия добра и зла. Зря мы возмущались в школе фразой Геринга об отмене химеры – совести! Оказывается, не только можно, но и нужно, вопреки опыту устаревших родителей, наступать на любое податливое чужое горло, добиваясь блага для себя, а не ближнему. Ибо тот готов наступить на горло тебе. Это, оказывается, и есть наш еврейский образ жизни! Грабь нищего, пока тот беднее и слабее тебя... Как наш хозяин квартиры! Уж он-то тут родился и знает, что ценится в еврейском варианте свободного мира...

Илья безнадежно махнул рукой и спустился в выстуженную ночной прохладой неотапливаемую пустынную квартиру, где сидеть можно было только на сложенных чемоданах, а спать – только на уложенном на каменный пол ковре. Давным-давно прошла неделя, а Ицик и не думал везти мебель.

Женя спустилась за ним и стала раздеваться ко сну. Что бы ни происходило, где бы они ни шли спать, она неизменно переодевала ко сну ночную рубашку, хоть в палатке. Илья поймал себя на мысли, что он смотрит на обнаженную жену не столько с привычным за десятилетия вожделением, сколько со смешанным со страхом острым чувством жалости. Она же, привычно и неумело кокетничая, повизгивая, нырнула под ледяной плед – единственное их одеяло на новой родине. Поверх пледа были уложены все куртки и демисезонные пальто: зимние вещи они раздарили перед отъездом в субтропики...

Оба долго не могли заснуть после тревоги и откровений соседа, а лишь только забылись сном, как в комнату обрушился пронзительный всепоглощающий рев новой тревоги. Путаясь в своей рубашке, содрогаясь от пронизывающей ночной сырости и холода, Женя долго переодевалась и прихорашивалась. Все уже сидели в противогазах и нервничали: из-за нее нельзя положить под дверь рекомендованную для спасения мокрую тряпку. Опять по радио звучали веселые голоса дикторов на иврите и музыка. Война выглядела местечковой опереткой "герметизированная комната" вместо бомбоубежищ, существовавших в каждом занюханном советском дворе, мокрая тряпка, как защита от современных боевых газов, все это кривляние по радио. Можно было бы и повеселиться, если бы к этой оперетке не прилагались вполне реальные взрывы. Впрочем, сегодня их больше не было. "Я думаю, – глухо сказал сквозь противогаз Илья, – что его установки уже подавлены. Я читал, что достаточно зафиксировать вспышку со спутника, из космоса, чтобы..." Все вежливо повернули к нему резиновые морды, даже маленькая Арина с горшка.

Когда они снова угнездились, проклиная Саддама за выстуженную постель, с таким трудом согретую своими телами, пришла Лена, забралась в спальный мешок (взятый с собой только как тара для подушек, а теперь – единственная полезная в доме вещь). Шмыгая носом, она сказала в потолок: "Владик уверен, что вы оба тут пропадете. Вы совершенно не похожи на евреев. Смотрите, эта молодая семья взяла с собой только хозяйственного мыла двадцать кусков, не говоря о десяти парах джинсов на каждого. И багаж у них идет. Там вся обстановка в разобранном виде. Даже байдарка с дачи. А вы? Такие старые, вроде бы должны быть опытными, а даже чашек и ложек с собой не взяли – у Вари с Вадиком побираемся. Если я не пойду торговать телом, мы тут пропадем..."

Родителей как подбросило. "Идиотка! – орала мама. – Что ты там несешь? Какое у тебя к черту тело? Ты же ребенок еще... И этот "гомель" хорош! Нашел наконец кого просвящать, кретин!" "Это не вашего вкуса дело – мое тело. В крайнем случае, им-то я вас и прокормлю. Спокойной ночи."

"Здесь тягостный ярем до гроба все несут, надежд и склонностей в душе питать не смея, – подумала Женя. – Здесь девы юные цветут для прихоти бесчувственной злодея..."

Дама в норковой шубке снова содрогалась у них в комнате. Надвигалось нечто такое, что прямое попадание иракской ракеты казалось избавлением от необходимости пережить будущее... 3. 1.

Наутро вся семья завтракала молча. Соседи пригласили своих крикливых родственников – "карикатурных евреев", как назвал их Илья. Они без конца повторяли одни и те же слова: квартира, машканта, доллары, шекели, были предельно взвинчены и кричали на пределе человеческих голосовых связок все одновременно.

Обезумевшая от обилия людей маленькая Арина носилась по ледяным каменным полам босиком к изумлению Ильи и Жени.: "Мутант она чернобыльский, – обронила нахохлившаяся Лена. – Просто было запрещено упоминать, что Гомель пострадал почище Киева. Холода они не чувствуют..."

Родители молча жевали, сидя на своих чемоданах в пронизывающей сырости выстуженной за ночь квартиры. За окнами сияло летнее январское небо и носились птицы.

"Надо ехать в Иерусалим, – вдруг решительно сказала Лена. – Забраться на виллу к Репам и выкрасть папин препарат. Иначе он никому ничего не докажет, и мы пропадем тут все, пока я не вырасту. Я сама педофилов не переношу..."

Как ни странно, родители не вскрикнули, не отшатнулись, только переглянулись и перестали жевать. Девочка встала с чемодана, убрала с колен чужую тарелку и подошла к телефону. Порывшись в отцовской записной книжке, она решительно набрала номер.

"Ленинград вызывает, отвечайте, – произнесла она голосом телефонистки, потом заговорила другим тоном, пошмыгивая носом: – Владимир Абрамович? -. Здесь секретарь Абрама Александровича. Мы отправляем очередную оказию. Человек тут рядом и просит уточнить адрес. Записываю. Так... Так... Спасибо. Как к вам проехать с центральной автостанции? Спасибо. Ждите."

Илья скосил глаза на обалдевшую Женю. Та неожиданно кивнула: "Поезжайте вдвоем. Отнимите у бандита наше добро. Если надо – избейте или убейте. Нам действительно пора приспосабливаться к этому миру, раз уж мы в нем оказались. С волками можно жить только по их волчьим законам..." 2.

Никакой виллы не было. Репы жили на съемной квартире в трущобном районе столицы, на последнем этаже.

Отец и дочь свесились на краю загаженной птицами побеленной крыши над балконом. Потом снова спустились на улицу, долго искали нужную лавочку и вспоминали слово "веревка" на иврите. Когда они вернулись, Илья скользнул на крышу, а Лена постучала в облезлую дверь. Прошаркали быстрые шаги. Благообразная седенькая старушка совершенно по-ленинградски приоткрыла дверь за цепочкой с неизменным "Кого вам угодно?".

"Здесь сдается квартира на съем?"

"Вы ошиблись, товарищ. Может быть, двумя этажами ниже. Там тоже живут наши..."

"Отлично, – командовала Лена, свесив голову с крыши над балконом. – Мы отсюда запросто слезем на балкон, когда старуха куда-нибудь пойдет."

"А если она не одна?" "Я снова спрошу о квартире на съем."

Старушка действительно довольно шустро прошаркала через жуткий двор к улице, ведущей на рынок. Лена сбежала к двери, долго звонила, а потом впорхнула на крышу: "Никого..."

Ржавый шток старой телеантенны, к которому привязали веревку, казался надежным. Илья подергал конец и, стараясь не смотреть на асфальт в пропасти двора, спустился на чужой балкон, замирая от стыдаи страха. Дверь в квартиру была по-летнему распахнута.

В захламленной комнате стопками лежали у стен бесчисленные папки с чьими-то трудами, какие-то образцы-приспособления. Бедность сочилась изо всех углов. Это еще больше ожесточило Илью. Сзади что-то звякнуло. Илья содрогнулся всем телом и по-звериному выгнулся назад. Старуха-процентщица... свидетель...

Это была Лена. "Ты что! – задохнулся он. – Так рисковать... А если бы сорвалась?.. И как ты заберешься обратно?"

"Нашел?" "Тебе велено было следить за старушкой..." "Старухи быстро не ходят. Поищем вместе. Ого, сколько наворовали... Папа, тут что-то вроде сейфа. Может быть твое тут?" "Так ведь заперто..." "А это на что?"

Лена вставила в дверцу шкафчика стамеску и стукнула молотком.

"Дай я..." Илья принялся отсекать защелку замка.

Страха и стыда больше не было. Они пришли не за чужим! Дверца с грохотом отскочила, и он тотчас увидел свои папки и препарат в ампулах...

Возвращенное имущество было тотчас погружено в мешочек. Лена выглянула с балкона и отпрянула: "Папа, по-моему, это они..."

Илья метнулся к окну.

Двор пересекали двое дранных молодых людей в одинаковых мятых плащах. Они что-то лихорадочно орали по-русски друг другу, обильно матерясь и размахивая руками. Как только представители "фирмы Репы"скрылись в подъезде, Лернеры выскочили на балкон. Лена не могла сама подтянуться по веревке на своих слабеньких руках. В конце концов, Илья сначала забрался на крышу сам, велел девочке обвязаться за талию и втащил ее за судорожно протянутые руки за карниз. Какое-то время она лежала щекой на птичьем помете на самом краю, отдуваясь и вдыхая застарелую пыль. Ноги девочки в мокрых стоптанных туфлях свисали над балконом и бездной ниже его.

Раздраженные голоса и звук открывющейся в подъездедвери заставили отца и дочь вскочить, сбежать по лестнице с ненужным грохотом и истерическим диким смехом,вылететь на переполненный прохожими узкий тротуар улицы Яффо, чуть не под пронесшийся автобус.

Лена продолжала бежать, грациозно откинув голову и демонстративно вытянув перед собой драгоценный мешочек. Илья с бесконечным "слиха" лавировал за ней, едва не сбивая с ног ортодоксов в черных всепогодных плащах и шляпах.

Вдруг пошел сильный дождь, улица распустилась зонтами.

Когда двое молодых людей выскочили из подворотни, они могли увидеть только два незнакомых зонта в море других... 3.

"Мне не верится, – без конца повторяла Женя. – С крыши? Среди бела дня? Со взломом? Нет, мы тут точно не пропадем!.."

Телефонный звонок заставил всех вздрогуть и уставиться на Влада, взявшего трубку. "Да. Можно, почему нет? Вас, Илья."

"Это говорит Володя Репа, – раздался сладкий, но прерывающийся, словно плачущий голос. – Я говорю с доктором Лернером?" "Да." "Простите, это не ваша дочь приходила к нам вчера под предлогом поиска квартиры?" "Не понимаю..." "Ах, вы не понимаете!.. Имейте в виду, моя мама ее хорошо запомнила! И мы в демократической стране, а потому..."

"Репа а Репа, – весело сказал Илья. – Ты меня хорошо слышишь? Тогда иди ты... знаешь куда, ворюга!" "Илья!!" – ахнула, схватившись за виски, Женя.

"Грубость вам не..."

Илья бросил трубку и вернулся в их комнату, весь дрожа. Телефон снова подскочил от резкого звонка.

"Какой Лернер? – услышали они голос Влада. – Ошибаешься, бля. Никакой Лернер тут не живет и никогда не жил. Кто-кто? Друг мой говорил. Мы тут второй день квасим. Ну, он же тебе дал точный адрес доктора Лернера. Как не дал? Я сам слышал, он же сказал: иди ты, Репа, прямо нахуй – и главное никуда не сворачивай. Повторить, козел? Откуда мне знать? Он всех ворюгами в этой блядской стране считает. Ты что ли не ворюга?"

"Ничего вам не грозит, – успокаивал Влад, когда все трое пропустили по третьей рюмке "Казачка" по цене лимонада, но лучше русской сивухи. Предположим, она Лену запомнила. Предположим. И что? Вы хотели снять квартиру в Иерусалиме. Это запрещено? Нет. Потом ни на какую на крышу не лазили и к Репам не спускались, что они выдумывают? Кстати, а как он сам в полиции объяснит, почему папки с твоим именем оказались у него в сейфе без твоего спросу. Ни в жизнь не сунется он в полицию, блефует. Что за шум? Тревога?"

"Наливай, – сказала Женя и икнула. – За смерть наших врагов! Унутрянных и унешних."

В хедер-атуме привычно орала и какала с перепугу маленькая мутант-Арина, суетились Лена и Варя, подкладывая под дверь последнее достижение лучшей в мире сионистской военной технологии против советских ракет на вооружении арабского мира – мокрую тряпку. А трое бывших советских евреев от всей души пели совершенно неуместную в Израиле песню: "Вот кто-то с горочки спустился... На нем защитна гимнастерка... она с ума-а меня свяде-от!.." 4.

В Иом-Пурим, праздник смерти наших врагов, Израиль праздновал победу дружеского оружия. Саддам, наигравшийся ракетами по соседним странам, но недоразгромленный, пошел на мировую, так и не дождашись "страшного ответа" от впервые безнаказанно выпоротого, а потому никому в арабском мире более не страшного Израиля.

Комнату-"бомбоубежище" разгерметизировали, противогазы запихнули подальше до худших времен. В печати появилось сообщение, что все они вообще оказались бракованными. Так что единственным средством против атаки Ирака оказалась мокрая тряпка. Но ее тоже как-то не сохранили.

Можно было жить дальше. Открылись, наконец ульпаны, появилось какое-то подобие абсорбции – интеграции в новую жизнь хоть с чьей-то помощью. Начались уроки и домашние задания – на старости лет-то. Появились первые признаки комплекса неполноценности доктора Лернера, плохо усваивающего язык. Появились "прогулки добытчиков", когда, гуляя по богатым кварталам, Лернеры обнаруживали у мусорок пакеты с такими вещами, выстиранными, выглаженными, какие на родине можно было купить только уморяков за цену, соразмеримую с месячным зарабоком доктора наук. За месяц в новой стране они привыкли к неожиданным находкам, тащили километрами то трехногое кресло, то стол наконец-то для Ильи.

И вот, гуляя по горной дороге-улице с красивым именем Стелла Марис, ониобнаружили в зарослях над самым обрывом непостижимым образом именно здесь кем-то выброшенный двухспальный матрас. Илья и Лена долго лазили в красной грязи, освобождая его от вцепившихся веток, пока Женя на дороге тревожно озиралась на проносящиеся автомобили.

Матрас, представляете! После месяца дрожи на ковре на каменном полу после ожидания мебели "через неделю", бал-л-ламутье!..

"Знаешь, – говорил Илья в спину своим женщинам, несущим вдвоем на головах один конец набрякшего от дождей матраса, пока он нес на своей голове его второй конец, – я так не радовался ни в одной из своих экспедиций. Надо обнищать, чтобы почувствовать истинный вкус к мелким радостям жизни..." С матраса стекала грязная вода прямо за воротник доктора биологии. Он видел перед собой тонкие напряженные шейки своих женщин, по которым тоже сочилась жижа, но мысль, что теперь можно будет не спать на полу, согревала всех троих. Матрас несли километра два, вволокли на крышу, перемазавшись с головы до ног, долго обливали водой из тазика и оттирали полотенцами. К вечеру следующего дня жаркое февральское солнце высушило найденное сокровище, и супруги наслаждались мягким теплым ложем после "длительной и невносимой половой жизни", как выразилась Лена. 5.

Матрас отлично смотрелся и в снятой наконец отдельной квартирке. Рыжий "аргентинец" Мики с неестественной скоростью считал вслух на испанском последние лернеровские деньги, любовно уложил увесистую пачку в чудовищных размеров кошелек, хлопнул дверцей умопомрачительного "мерседеса" и обдал счастливых владельцев "коттеджа с садом", как с гордостью называл Илья свое приобретение, выхлопными газами, прозрачными и душистыми после советских... "Коттедж" действительно был не просто отдельной квартирой, но однокомнатным домиком с крохотным двориком, без подселенцев.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю