Текст книги "Свёкор. Исцеление страстью (СИ)"
Автор книги: Шарлотта Эйзинбург
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Глава 11
Все происходит как в страшном, затянувшемся кошмаре, где я не участник, а лишь беспомощный зритель. Кричу, зову на помощь, голос сиплый, чужой. Пальцы трясутся так, что я с третьей попытки могу набрать номер скорой. Диспетчер говорит спокойные, выученные фразы, а я в это время пытаюсь подхватить маму, которая вся обмякла, стала невыносимо тяжелой. Её лицо серое, губы синеватые. Дышу ей в рот, как когда-то учили на курсах, но кажется, что воздух не проходит, застревает где-то в груди.
– Мама, мамочка, пожалуйста, держись, пожалуйста... – шепчу я, а сама чувствую, как по щекам текут слезы, соленые и бесконечные.
Скорая приезжает на удивление быстро. Двое парней в синей форме, спокойные, сосредоточенные, заходят в квартиру с сумками и каталкой. Я отползаю в сторону, даю им место, обхватываю себя руками, пытаясь остановить дрожь. Они щупают пульс, меряют давление, ставят капельницу. Слышу обрывки фраз: «давление падает...», «ЭКГ показывает...», «подозрение на обширный инфаркт».
От этих слов мир сужается до маленькой, черной точки. Инфаркт. Нет, только не это.
Мы выходим на улицу. Холод обдувает заплаканные глаза.
– В какую? – слышу я свой голос, слабый, испуганный.
– В ближайшую, в десятую, – бросает один из врачей, помогая накрыть маму одеялом.
В этот момент слышу резкий, властный звук тормозов. На дорогу, прямо за скорой, встает огромный черный внедорожник. Из него, не обращая внимания на правила, выходит Всеволод. Он выглядит как буря, собранная в человеческом облике. Деловой костюм, но галстук расстегнут, взгляд острый, серьёзный. Он в два шага оказывается рядом.
– Что случилось? – его вопрос ко мне, но взгляд уже на врача.
– Инфаркт, подозрение на обширный, – автоматически повторяю я, чувствуя, как ноги подкашиваются.
Всеволод поворачивается к фельдшеру, который руководит процессом.
– Везите в «Кардио-Центр» на Сиреневом бульваре. Сейчас.
Фельдшер, молодой парень, хмурится.
– Мужчина, я не могу. У нас маршрут прописан. Десятая больница ближе, и...
– В «Кардио-Центр», – Всеволод не повышает голос, но его тихий, стальной тон перекрывает все остальные звуки. Он делает быстрый, незаметный для посторонних жест, и пачка крупных купюр оказывается в руке у фельдшера. – Делайте, что я говорю.
Глаза у парня округляются. Он смотрит на деньги, потом на Всеволода, на его лицо, не терпящее возражений, и кивает.
– Хорошо... в «Кардио-Центр». Погружаем.
Я смотрю на эту сцену, не веря своим глазам.
– Ева, – его рука ложится мне на плечо, твердо, уверенно. – Всё будет хорошо. Садись в машину. Поедем за ними.
Я не могу говорить, не могу думать. Я просто киваю, как заводная кукла, и позволяю ему подвести меня к внедорожнику. Он открывает дверь, я падаю на пассажирское сиденье. Ремень безопасности кажется мне бессмысленной формальностью, когда внутри всё разрывается на части.
Он заводит машину, и мы плавно трогаемся, следуя за мигающими огнями скорой. В салоне тихо, пахнет кожей и его парфюмом. Я смотрю в окно на мелькающие огни, но не вижу ничего. Внутри одна лишь ледяная пустота и дикий, неконтролируемый тремор. Я сжимаю кулаки, пытаюсь унять дрожь, но безуспешно.
Вдруг его правая рука срывается с руля и накрывает мою, сжатую в холодный кулак. Большая, теплая, шершавая ладонь. Он не просто кладет её сверху, а обхватывает мою руку полностью, сжимает.
– Дыши, девочка моя, – говорит он тихо, не глядя на меня. – Всё под контролем. Я обещаю.
От его прикосновения, от этих слов по мне проходит волна тепла. Я разжимаю кулак и переплетаю свои пальцы с его. Крепко-крепко, как когда-то в детстве держалась за мамину руку.
Он не убирает руку. Так мы и едем, молча, его ладонь – мой единственный якорь в этом хаосе.
Он набирает номер на телефоне.
– Антон, это Всеволод. Нужна твоя помощь, срочно. Женщина, инфаркт, везем к тебе. Через пятнадцать будем. Нужна лучшая палата, дежурная бригада кардиологов. Да, всё верно. Спасибо.
Он говорит коротко, по-деловому, но я слышу ответ из динамика – спокойный, уверенный голос: «Конечно, Сева, всё будет в лучшем виде. Встречаем».
Когда мы подъезжаем к «Кардио-Центру», меня охватывает новый шок. Это не больница, это скорее похоже на роскошный отель. Стеклянные двери, огромный холл с хрустальной люстрой, приятная музыка и полное отсутствие больничного запаха.
У входа уже ждет бригада врачей и медсестер с современной каталкой. Скорая как раз подъезжает. Процессия – врачи, каталка с мамой – быстро и слаженно скрывается за раздвижными дверями.
К нам подходит улыбчивая медсестра в безупречно белой форме.
– Всеволод Аркадьевич, прошу вас в зал ожидания. Документы мы оформим позже, главное – стабилизировать состояние пациента.
Мы проходим за ней. Я чувствую себя Золушкой во дворце. Мягкие ковры, дорогая мебель, на стенах – картины. Никаких кричащих детей, очередей или уставших лиц.
– Здесь обслуживают высшие чины, крупных бизнесменов и... ну, тех, кто предпочитает не афишировать свои проблемы со здоровьем, – тихо говорит Всеволод, отвечая на мой немой вопрос. – Лучшее оборудование, лучшие специалисты. Твоя мама в надежных руках.
Мы садимся в мягкие кожаные кресла. Время тянется невыносимо медленно. Я то вскакиваю, то снова сажусь, грызу ногти, смотрю на часы. Всеволод сидит спокойно, его присутствие – единственное, что не дает мне слететь с катушек.
Наконец, появляется врач – тот самый Антон, немолодой, с умными, добрыми глазами и сединой на висках.
– Сева, – кивает он Всеволоду, затем поворачивается ко мне. – Ева Александровна? Состояние вашей мамы удалось стабилизировать. Острый коронарный синдром, да, но до обширного инфаркта, слава Богу, не дошло. Жизни ничего не угрожает.
Из меня вырывается такой глубокий, такой облегченный вздох, что кажется, я выдохнула всю душу. Ноги наконец-то подкашиваются, и я оседаю в кресло.
– Спасибо... Огромное вам спасибо...
– Мы оставляем её здесь на неделю. Будем наблюдать, проводить терапию, сделаем коронарографию. Потом посмотрим по динамике. Не волнуйтесь, всё будет хорошо.
Он улыбается, пожимает руку Всеволоду и уходит.
В зале снова остаемся только мы. Тишина. И в этой тишине на меня накатывает всё сразу – страх, стыд, благодарность. Я поворачиваюсь к Всеволоду, и слова вырываются сами, рывками, сквозь подступающие слезы.
– Всеволод... я... я не знаю, что бы я без тебя делала. Я такая дура, такая истеричка... Я не справилась, я чуть не... – голос срывается.
Он встает, подходит ко мне и берет моё лицо в свои ладони. Его большие, теплые пальцы осторожно вытирают слезы с моих щек.
– Тихо, тихо, девочка моя. Ты не дура. Ты сильная. Ты пережила ад, и ты держалась. Всё хорошо.
Он наклоняется, и его губы касаются моих. Это не поцелуй страсти, как вчера. Это что-то другое. Нежное, ласковое, бесконечно бережное прикосновение. Он как будто пьет мои слезы, успокаивает, прощает. Я закрываю глаза и растворяюсь в этом ощущении, в его силе, в его заботе.
Потом он отрывается, берет меня за руку.
– Пойдем.
– Куда?
– У меня есть личная палата здесь.
Он ведет меня по-тихому, пустынному коридору, открывает дверь в одну из палат. Это снова не палата, а скорее номер люкс в хорошем отеле – большая кровать, мягкий диван, своя душевая.
Он заходит внутрь, поворачивается ко мне и закрывает дверь на ключ.
В его глазах появляется тот самый, знакомый огонь. Голодный, жадный.
– Я скучал по тебе, – говорит он просто, подходя ко мне.
Он обнимает меня, и на этот раз его поцелуй уже другой. Глубокий, властный, полный той самой страсти, что сводила меня с ума прошлой ночью. Я отвечаю ему, впиваясь пальцами в его плечи, забывая обо всем – о больнице, о маме, о стрессе. Есть только он. Его запах. Его прикосновения.
Мои руки сами тянутся к его рубашке. Я дрожащими пальцами расстегиваю пуговицы одну за другой, сдираю с него эту дорогую ткань, обнажая его мощный, загорелый, накаченный торс. Он помогает мне, потом его руки находят край моего лонгслива. Он медленно, соблазнительно, стягивает его через голову, и я остаюсь в одном лифчике.
Затем его пальцы щелкают пряжкой на его ремне. Я, не отрываясь от его поцелуя, расстёгиваю молнию на брюках. Тяжелая ткань падает на пол. Он делает то же самое с моими джинсами, стаскивая их вместе с трусиками вниз по моим ногам. Приподнимает меня и укладывает на широкую, прохладную простыню.
Он нависает надо мной и его губы не отпускают моих. Он целует меня так, словно хочет запечатать внутри всю боль, весь страх. Его ладони скользят по моему телу – по бокам, по животу, ласково, почтительно, но с ноткой собственности, которая заставляет меня сгорать.
– Ты так прекрасна, – шепчет он, его губы опускаются ниже. Он целует мой живот, мой пупок, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения его губ и шершавого языка.
А потом он опускается еще ниже. Его руки мягко раздвигают мои ноги. Его дыхание горячим веером обжигает самую нежную, самую трепетную часть меня. И затем... затем его язык проводит по всей длине моей киски, медленно, наслаждаясь, от самого низа до чувствительного бугорка наверху.
Я вскрикиваю и закидываю голову назад, впиваясь пальцами в простыни. Это слишком. Слишком интимно, слишком по-хозяйски, слишком блаженно. Он не торопится. Он ласкает меня языком, то широкими, плоскими движениями, то быстрыми, точечными касаниями кончика. Он находит ритм, который заставляет мое тело выгибаться и стонать, забыв о стыде, о месте, о времени.
Волны удовольствия накатывают одна за другой, становясь все сильнее, все неотступнее. Я чувствую, как внутри всё закручивается в тугой, горячий клубок, готовый вот-вот разорваться.
– Всеволод... я сейчас... – лепечу я, не в силах вынести этого сладкого напряжения.
Он поднимается надо мной, его глаза горят в полумраке комнаты. Он направляет свой член, огромный и твердый, к моему влажному, готовому для него входу.
– Моя девочка, – хрипло говорит он и медленно, дав мне привыкнуть входит в меня.
Он заполняет меня всю, до самых краев. Та самая, непривычная вначале боль от его размеров быстро сменяется чувством невероятной наполненности, единения. Он начинает двигаться, и это уже не яростные толчки прошлой ночи, а глубокие, размеренные, невероятно чувственные движения. Каждым из них он будто говорит: «ты в безопасности», «ты моя», «всё хорошо».
Я обнимаю его за спину, впиваюсь ногами в его бедра, отвечая ему, двигаясь навстречу. Мир сужается до скрипа кровати, до нашего прерывистого дыхания, до влажного звука наших тел. Я тону в нем, в его силе, в его страсти, в этой странной, запретной нежности.
Ощущение нарастает, становится всеобъемлющим. Я чувствую, как он ускоряется, его дыхание срывается. Его пальцы впиваются в мои бедра.
– Ева... – рычит он.
Моё имя на его губах становится спусковым крючком. Взрыв. Я кричу, зажмурившись, чувствуя, как всё внутри сжимается и затем разряжается ослепительной, оглушительной волной удовольствия. Через мгновение я чувствую, как он напрягается и изливается в меня, горячим потоком, с глухим, удовлетворенным стоном.
Он замирает на мне, его вес давит, но это приятная тяжесть. Мы лежим, пытаясь отдышаться, сплетенные воедино. В ушах звенит, по телу бегут мелкие судороги.
Он медленно выходит из меня и переворачивается на бок, не отпуская, прижимая к себе. Его рука лежит на моей груди, ладонь чувствует бешеный стук моего сердца.
Никто не говорит ни слова. В палате тихо, лишь слышно наше дыхание.
За стенами этой комнаты – больница, больная мама, сломанная жизнь. Но здесь, в его объятиях, на этой кровати, есть только странное, хрупкое, невероятное затишье. И я понимаю, что цепляюсь за него, как за единственную надежду. И мне страшно от этой мысли. Но отпустить – еще страшнее.
Глава 12
Спустя неделю
Проходит неделя. Целая неделя в новом ритме, в новой жизни. Стою у доски в кабинете французского, прощайся со своим любим 6 «Б» на выходные.
– Alors, pour aujourd'hui, c'est tout! – объявляю я, хлопая в ладоши. – N'oubliez pas vos devoirs! Bon week-end!
Итак, на сегодня всё! Не забывайте про домашнее задание! Хороших выходных!
Класс с шумом и гомоном срывается с мест. Кто-то бежит к двери, кто-то копается в рюкзаке.
– Ева Александровна, вы сегодня такая красивая. Просто светитесь, – кричит мне через весь класс рыжий Антошка и искренне по-детски улыбается.
– Спасибо, – улыбаюсь я в ответ.
– До свидания! – машет мне рукой и выскальзывает в коридор.
Вот и последний ученик скрылся за дверью, оставив меня в наступившей тишине. Я поворачиваюсь к окну. Тёплый солнечный луч падает на мой учительский стол, заливая светом стопки непроверенных тетрадей. Я подхожу, опускаюсь на стул, протягиваю руку и подставляю ладонь под это почти осязаемое золото. Глаза сами прикрываются. Тишина. Покой. За эту неделю я почти забыла, каково это – просто сидеть, чувствовать солнечное тепло на коже и не чувствовать тяжелого камня тревоги на душе. Только легкая усталость после уроков и приятное ожидание встречи с...
Вдох. Выдох.
И тут дверь в кабинет с легким скрипом открывается.
Открываю глаза... и замираю. На пороге стоит Всеволод. В дорогом темно-сером костюме, без галстука, рубашка расстегнута на две пуговицы, обнажая загорелую кожу шеи. В его сильных руках – огромный, пышный букет белых роз. Безупречных, как первый снег.
– Сева? – вырывается у меня удивленный шепот. Я подскакиваю на ногах, столкнув со стола пару тетрадок. Сердце забавно и радостно застучало в груди. – Что ты здесь делаешь? Я думала мы встретимся у больницы.
Он медленно проходит через весь класс, его твердые шаги глухо отдаются по старому паркету. Его взгляд – тот самый, тяжелый, пронизывающий, – скользит по мне, по солнечному пятну на столе, по плакату со спряжениями неправильных глаголов. На его губах играет та самая, чуть насмешливая, невероятно сексуальная улыбка.
– Забираю свою девочку с работы, – говорит он просто, останавливаясь прямо передо мной. Он протягивает букет. – Белые. В знак новой жизни. Начала.
Я беру розы, тону в их свежем, прохладном аромате, и поднимаю на него сияющие глаза.
– Спасибо, – шепчу я. – Они невероятны.
Он не отвечает. Вместо этого его руки обнимают меня за талию, притягивая так близко, что лепестки роз приминаются, между нами, испуская еще более густой, пьянящий запах. Его губы находят мои. Это не стремительный, жадный поцелуй, каким он бывает ночью. Он нежный, долгий, сладкий. Я отвечаю ему, забыв о всем на свете, о школе, о непроверенных тетрадках, о прошлом. Есть только он, его твердые губы, его шершавые ладони на моей спине и головокружительный запах белых роз.
– Готова поехать за мамой? – спрашивает он, проводя большим пальцем по моей щеке.
– Да, – киваю я, еще не до конца придя в себя после его сладкого поцелуя.
Крепко прижимаю к себе букет, подхватываю сумочку и выхожу с Севой из кабинета, крепко сжимая его руку. Мы идем по школьному коридору, и его присутствие кажется таким... нереальным здесь, в моем старом, привычном мире. Этот мощный, дикий зверь в логове строгих правил, скучных линеек и детского смеха. Он приоткрывает передо мной дверь своего внедорожника, я заскакиваю внутрь, и знакомый запах кожи и его парфюма обволакивает меня, как безопасное одеяло, отделяя от всех тревог.
Он садится за руль, заводит двигатель и трогается. Я пристегиваюсь и откидываюсь на подголовник, глядя в окно на мелькающие мимо школы дома. Мысли сами собой уносятся на неделю назад.
Неделя. Всего семь дней. А кажется, что прожита целая жизнь.
Мама в больнице... Под полным контролем лучших врачей. Её состояние улучшалось с каждым днем. Всеволод не просто нашел клинику – он купил для неё покой и здоровье.
А потом был переезд. Он привез меня в дом, наш с Артемом, в тот самый день, после перевода мамы из реанимации в обычную палату. Я боялась, что Артем будет там, устроит сцену. Но дома было пусто. Призрачно пусто. Ни его дурацких кроссовок у двери, ни запаха его одеколона. Мы просто собрали все мои вещи, немногочисленные книги, старые фотографии с мамой. Закинули чемоданы и сумки в багажник и уехали.
Мне показалось странным, что в доме не было никаких следов моего бывшего мужа. Никаких следов нашего брака. Как будто его и не было.
И он сам... Артем. Исчез. Не звонил, не писал. Ни одной угрозы, ни одного хамского сообщения. Тишина. Но вчера пришло официальное уведомление на Госуслугах. Он подал на развод. Без объяснений, без претензий. Я, не раздумывая, нажала кнопку «Согласна». Через месяц нам нужно будет явиться в ЗАГС для официально расторжения брака.
Я прекрасно понимала, кто стоял за этой его внезапной покладистостью. Всеволод. Он просто надавил. Причем так, что его ветреный сынок не посмел даже пискнуть.
Жалко ли мне его? Ловлю себя на этом вопросе, глядя на убегающие за окном деревья. Нет. Честно? Нет. Год вместе... Это ведь такой маленький срок. Год лжи, год притворства. Я сейчас, оглядываясь назад, даже не могу понять, любила ли я его вообще, или мне просто так хотелось верить в эту сказку, что я закрывала глаза на все тревожные звоночки. Нет, он не тот человек, по которому стоит горевать. Он предал. Унизил. И выбросил, как ненужную вещь. А потом просто струсил и сбежал, когда появилась реальная сила.
– О чем задумалась, девочка моя? – его низкий голос вырывает меня из размышлений.
Я поворачиваюсь к нему, встречаю его быстрый, оценивающий взгляд.
– Ни о чем важном, – улыбаюсь я.
Он накрывает своей ладонью мою руку, лежащую на коленях. И этого простого прикосновения достаточно, чтобы все темные мысли развеялись.
Мы подъезжаем к клинике. Та же роскошь, тот же безупречный сервис. Нас сразу проводят в кабинет к лечащему врачу мамы, тому самому Антону.
– Нина Георгиевна – образцовая пациентка, – говорит он, сияя. – Состояние стабилизировано полностью. Коронарография показала сужения, но не критические. Провели стентирование. Все прошло идеально. При должной лекарственной поддержке и соблюдении рекомендаций – прогноз самый благоприятный. Обещаем долгую и полноценную жизнь.
У меня снова перехватывает дыхание от облегчения. Слезы наворачиваются на глаза.
– Спасибо вам, – говорю я, и голос дрожит. – Огромное спасибо.
– Да, Антон, буду тебе обязан, – кивает Всеволод, пожимая руку врачу.
Выходим в холл, и через пару минут из лифта выходит... моя мама. Но это не та бледная, испуганная женщина, которая неделю назад сползла на пол в своей квартире. Она идет уверенной походкой, волосы уложены, на щеках румянец, в глазах – огонек, которого я не видела у нее годами.
– Мамуль! – бросаюсь к ней, обнимаю так, что аж захватывает дух. Пахнет от нее парфюмом и... жизнью. Просто жизнью.
– Доченька, – она смеется, гладя меня по спине. – Ну что ты, как маленькая. Всё хорошо. Представляешь, какие здесь врачи? Говорят, я теперь, при моих-то годах, до ста доживу, как минимум.
Она сияет. И вдруг ее взгляд падает на Всеволода, который стоит чуть поодаль, наблюдая за нашей сценой с той самой, немного загадочной улыбкой.
– А это... – мама замолкает, рассматривая его с нескрываемым любопытством. – Дочка, а это кто?
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, смущенно запинаясь. Но Всеволод опережает меня. Он делает два шага вперед, берет мамину руку с такой изысканной галантностью, будто она королева, и подносит ее к своим губам.
– Всеволод Аркадьевич, – говорит он, глядя ей прямо в глаза. – Будущий муж вашей дочери. Очень приятно, Нина Георгиевна.
Вокруг нас будто бы падает вакуум. Мама замирает с широко раскрытыми глазами, ее рука все еще лежит в его руке.
– Муж?! – выдыхает она, бледнея. – Ева! Ты что, с ума сошла? Ты же только от одного... а этот... Ты хоть подумала? Не пугай меня так, дочка!
– Мама, всё в порядке, – начинаю я, но Всеволод мягко, но властно перебивает.
– Нина Георгиевна, разрешите на минутку? – он жестом приглашает ее отойти в сторону.
Он бросает на меня взгляд, полный такой непоколебимой уверенности, что все мои тревоги растворяются. «Доверься мне», – словно говорят его глаза.
Я киваю и остаюсь стоять, наблюдая, как он уводит мою маму к огромному панорамному окну. Он что-то говорит ей, тихо, спокойно. Я не слышу слов, но вижу, как меняется выражение ее лица. Сначала она хмурится, скрещивает руки на груди, слушая его. Потом что-то переспрашивает. Потом... потом она вдруг смеется. Негромко, но искренне. И кивает. И вот они уже обнимаются, как старые друзья, и мама что-то оживленно ему рассказывает, размахивая руками.
Они возвращаются ко мне. Мама подходит вплотную, обнимает меня и шепчет на ухо так, чтобы только я слышала:
– Дочка, да ты молодец! Хорошего мужчину нашла. – Она отстраняется, смотрит на меня сияющими глазами и добавляет еще тише: – И внуков поскорее, а? Я теперь, с моим-то новым сердцем, за троих нянчить смогу!
Я хочу провалиться сквозь землю от стыда и счастья одновременно, чувствуя, как заливаются краской щеки.
Всеволод, тем временем, куда-то исчез и возвращается с еще одним букетом. На этот раз – из алых, пламенных роз. Он с легким поклоном вручает его маме.
– Нина Георгиевна, позвольте и вас поздравить с возвращением к жизни.
Мама берет розы, прижимает их к груди, и кажется, вот-вот расплачется от счастья.
Мы выходим из клиники, садимся в машину. Мама на заднем сиденье, без умолку болтает, рассказывая о врачах, о больнице.
Я откидываюсь на подголовник, смотрю в окно на вечерний город, залитый огнями. В сердце – непривычный, хрупкий, но такой желанный покой.
И тут его рука снова находит мою. Крепко сжимает. Тепло от его ладони растекается по всему телу, согревая изнутри.
Я поворачиваюсь к нему, встречаю его взгляд. В его темных глазах отражаются огни города и... мое собственное отражение. Маленькое, но четкое.
И я понимаю. По-настоящему понимаю. Всё. Всё плохое позади. Моя жизнь... она определенно, бесповоротно и по-настоящему налаживается.
