Текст книги "Найденыш"
Автор книги: Шарлотта Бронте
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Зеленый карлик[33]33
Роман написан в 1833 г. Как во всех юношеских произведениях Шарлотты и Бренуэлла Бронте, действие происходит в вымышленной колонии на берегу Гвинейского залива, в Витрополе, или Великом Стеклянном городе. Рассказчик, как почти всегда у Шарлотты, юный лорд Чарлз Уэлсли, младший сын герцога Веллингтона и брат блистательного молодого поэта Артура, маркиза Доуро.
[Закрыть]
История в прошедшем времени
(Перевод. М. Лахути)
В свете слышен глухой ропот протеста по случаю моего затянувшегося глубокого и, добавлю, поистине зловещего молчания.
– Что такое, – вопрошает читающая публика, стоя посреди рыночной площади в сером чепце и рваной юбке – точная копия современного синего чулка, – случилось с лордом Чарлзом? Он вконец изничтожен нападками литературного капитана? Ужели добрый гений и писательская мания его покинули? Носится ли он, играя в чехарду, по Лунным горам или – горестная мысль! – беспомощный, простерся на одре мучительной болезни?
С грустью вынужден ответить, что верно последнее предположение, или, скорее, было верно до недавнего времени. Я болел, болел тяжело и переносил неописуемые страдания, проистекающие главным образом от ужасных целебных процедур. Меня варили заживо в так называемой горячей ванне, затем поджаривали у медленного огня и, наконец, беспощадно морили голодом. За подтверждением обращайтесь к миссис Кухарке во дворец Ватерлоо, что расположен в предместьях славного города Витрополя. Как я пережил такое лечение и сколь крепка моя конституция, позволившая выйти с победой из тяжкого испытания, то неведомо и мудрецам. Даже когда мои ввалившиеся щеки вновь отчасти обрели присущий им румянец, меня еще долго держали взаперти в комнате экономки, не давали ни пера, ни чернил с бумагою, диету же мою составляли рисовая кашка, саго, рагу из улиток, хлебная тюря, тушеные тараканы, молочный суп и жареные мыши.
Не могу выразить, какой восторг охватил меня, когда однажды в солнечный летний денек, в два часа пополудни госпожа Кухарка объявила, что по случаю хорошей погоды мне дозволяется совершить небольшую прогулку. Десяти минут хватило мне, дабы облачиться в новый, весьма недурной костюм и смыть с лица и рук всю грязь, скопившуюся, пока Земля семь раз свершила оборот вокруг своей оси.
Исполнив сии необходимые действия, я вышел из дому в шляпе с пером и в кавалерийском плаще. Никогда прежде не ощущал я так остро всей радости свободы! На раскаленной мостовой мне дышалось легко и привольно, будто в росистой прохладе благоуханного вечера где-нибудь в лесной тиши. Ни единое дерево не заслоняло меня заботливыми ветвями от беспощадного солнца, но я и не нуждался в таком укрытии. Медленно, хотя и твердым шагом, продвигался я в тени домов и лавок. Вдруг за поворотом предо мною открылось текучее, вечно свежее море. Я испытал обман чувств, подобный тому, что происходит с несчастными, страдающими от болезни под названием «тропическая лихорадка»: зеленые волны представились мне бескрайней равниной, пенные гребни – белыми цветами на нежной весенней травке, лес корабельных мачт мое взбудораженное воображение преобразило в рощу высоких стройных деревьев, а мелкие суденышки приняли обличье коров и овец, отдыхающих под их благодатной сенью.
Походка моя вновь обрела присущую ей упругость, но вскоре ослабевшие колени начали подгибаться под тяжестью тела. Не в состоянии двигаться далее, я начал озираться в поисках места, где можно присесть и отдохнуть, пока силы мои не будут un peu retabli[34]34
Немного восстановлены (фр.).
[Закрыть].
Я находился на обветшалом перекресте, что носит несколько напыщенное название Кваксминской площади и где обитают Бутон, Гиффорд, Лавдаст и еще два десятка чудаковатых старых антикваров. У первого из вышеупомянутых я и решился искать пристанища – как по причине тесной с ним дружбы, так и благодаря приличному сравнительно с другими состоянию его дома.
В самом деле, жилище Бутона никак не назовешь неудобным или неприглядным. Снаружи дом выглядит весьма почтенно и недавно был крайне бережно отремонтирован (шаг, вызвавший почти единодушное осуждение соседей); также и внутреннее убранство отменно хорошо.
Я постучал в дверь. Мне открыл старый лакей, увенчанный почтенными сединами. В ответ на мой вопрос, дома ли хозяин, лакей проводил меня в небольшую, но очень приятную комнату. Бутон сидел за столом, обложившись рваными пергаментами и всяким прочим хламом, и пространно излагал свои соображения по поводу заржавленных пряжек для ботфортов, которые держал в руках, обращаясь при том к маркизу Доуро и еще одному юному щеголю – оба они с самым учтивым видом стояли перед ним, спиной к камину.
– Что с тобой приключилось, дорогой мой? – спросил меня славный пожилой джентльмен. – Отчего такой больной и бледный? Надеюсь, не оттого, что тебя огорчают измышления Древа? Околесица преестественнейшая!
– Господи помилуй! – воскликнул Артур, не дав мне промолвить и слова. – Что за бледная немочь! Видно, взбучка, которую я ему задал, пошла на пользу его тощему тельцу! Эй, Чарли, синяки еще не сошли?
– Братоубийца! – отвечал я. – Как дерзаешь ты в легком тоне обращаться к едва не убиенному брату? Как осмеливаешься спрашивать, сохранились ли еще на измученном теле следы учиненных тобою пыток!
На это он ответил смехом – несомненно, рассчитанным на то, чтобы показать ослепительно белые зубы, – и снисходительной улыбкой, долженствующей подчеркнуть его утонченный ум, а между тем как бы невзначай дотронулся до хлыста.
– Нет-нет, милорд! – воскликнул Бутон, заметив сей многозначительный жест. – Не нужно больше этих грубых забав. Всерьез ведь пришибете парнишку!
– Да не трону я его, – промолвил Артур. – Не в том он сейчас состоянии. Но пусть только попробует вновь меня оскорбить – я с него шкуру спущу, ни лоскута не оставлю!
Не знаю, какими бы еще чудовищными угрозами он меня осыпал, если бы не был прерван появлением обеда.
– Милорд и полковник Мортон! – сказал Бутон. – Прошу вас, отобедайте со мной, если наше простое угощение не покажется слишком грубым для вашего утонченного вкуса.
– Клянусь честью, капитан! – ответил Артур. – Ваша холостяцкая трапеза выглядит весьма привлекательно, и я бы непременно соблазнился, если бы не всего лишь два часа как позавтракал. Вчера – а вернее сказать, нынче утром – я лег в шесть, а проснулся, соответственно, не ранее полудня. Так что насчет обеда не может быть и речи до семи-восьми вечера.
Мортон отклонил приглашение под каким-то предлогом в том же духе, и вскоре оба джентльмена удалились, к большой моей радости.
– Что же, Чарли, – сказал мой друг, когда мы остались одни. – Я знаю, уж ты-то составишь мне компанию! Располагайся вон в том кресле и давай набрасывайся от души!
Я с радостью принял это любезное приглашение, зная, что дома получу от госпожи Кухарки разве что миску омерзительного варева из каких-нибудь ползучих гадов.
За едою разговаривали мало – Бутон терпеть не может болтовни во время приема пищи, я же был слишком занят поглощением вкуснейших блюд, каких не едал вот уже целый месяц, и потому не мог уделить внимания менее насущным вопросам. Зато, как только убрали со стола и принесли десерт, Бутон подвинул круглый столик ближе к открытому окну, налил по бокалу хереса, удобно устроился в мягком кресле и произнес удовлетворенным тоном, каким говорят люди в состоянии полнейшего комфорта:
– Ну, Чарли, о чем будем беседовать?
– О чем угодно, – ответил я.
– О чем угодно? Да это все равно что ни о чем! О чем бы тебе хотелось?
– Дорогой Бутон, коль скоро ты любезно предоставляешь мне выбор темы, я ничего бы так не желал, как послушать одну из твоих восхитительных историй. Если ты окажешь мне такую милость, я буду вечно тебе обязан.
Разумеется, Бутон по обычаю всех рассказчиков сперва немного поломался, но льстивые слова и уговоры заставили его сдаться. Уступив моей мольбе, он начал рассказ о событиях, которые я ныне предлагаю вниманию читателей, – не совсем теми же словами, в каких я сам о них услышал, однакоже строго придерживаясь фактов и общего смысла.
Ч. Уэлсли
Глава 1
Лет двадцать назад там, где в наши дни располагается центр Витрополя, а в те времена была его окраина, стоял громадный, неправильных очертаний дом под названием «Отель Верховных духов». Более пятисот номеров было удобно, а иные и роскошно обставлены для нужд путешественников, которых принимали на постой совершенно бесплатно. Вследствие такого великодушного устройства в гостиницу стекалось множество путников из самых разных стран, невзирая на сомнительный характер владельцев (то были четыре Верховных Духа: Тали, Брами, Эми и Ани) и гнусное злодейство всевозможной прислуги, ибо должности сии занимали тоже духи, но низшего ранга.
Звуки их торопливых шагов, гомон грубого веселья и деловитый хозяйственный шум уж не слышны среди обвалившихся арок, под сырыми замшелыми сводами, в темных залах и опустелых комнатах некогда могучей постройки, что была разрушена во время великого мятежа и высится теперь, унылая и одинокая, в самом сердце прекрасного Витрополя… Нас, однако, занимает сейчас прошлое, и потому предоставим печалиться совам, сами же обратим взоры к светлой стороне.
Вечером 4 июня 1814 года постоялый двор Верховных духов являл совсем иное зрелище. В тот день постояльцев случилось больше обычного, потому что назавтра в городе ожидалось празднество. Главный зал гостиницы пестротою напоминал маскарад. Вот расположились прямо на полу, скрестив ноги, турецкие купцы, у которых в те дни шла бойкая торговля с лавочниками и просто гражданами Витрополя: турки продавали пряности, шали, муслины, драгоценные украшения, духи и прочие предметы восточной роскоши. Сидели они чинно, курили длинные трубки и потягивали отменный шербет, раскинувшись на специально для них приготовленных подушках. Рядом несколько смуглых испанцев прохаживались горделиво, как павлины (говорят, эта птица никогда не смотрит вниз, чтобы вид собственных лап не разрушил витающий вокруг нее ореол самолюбования). Невдалеке от этих царей творения устроилась компания круглолицых розовощеких кудрявых человечков, обутых каждый в один круглый башмак. Были они родом с острова Чурбандии, где ныне почти забытый народец[35]35
Имеются в виду деревянные солдатики, с которых и началась игра.
[Закрыть] процветал в те дни подобно пышно зеленеющему лавру. Не менее дюжины духов сбивались с ног, подавая дыни и рисовый пудинг, меж тем как человечки во все горло требовали новых и новых порций.
В дальнем конце зала пять-шесть бледных и желчных англичан беседовали, попивая зеленый чай. Позади них сухонькие месье усердно потчевали друг друга отличнейшим белым хлебом, превосходным прусским сливочным маслом, душистым нюхательным табаком, коричневым тростниковым сахаром и изысканными любезностями. Неподалеку от этих сморщенных обезьянок, за огромным резным экраном расположились у пылающего очага два джентльмена. На столе перед ними соблазнительно поднимался пар над бифштексами, сдобренными должным количеством лука, томатного соуса и кайенского перца, меж большим серебряным кувшином старого канарского и столь же объемистым бочонком эля с пряностями.
Один из персонажей, которым выпало счастье подкрепляться столь восхитительной закуской, был мужчина лет пятидесяти пяти. Порыжевшие черные одеяния, пудреный парик да изборожденный морщинами лоб выдавали человека ученого и в то же время презирающего всяческое внешнее украшательство. Второй являл собою полную противоположность своему спутнику. Находясь в расцвете лет, он, судя по виду, не мог быть старше двадцати шести – двадцати семи. Светло-каштановые кудри, уложенные небрежной и вместе с тем изящной волной, очень шли к красивому лицу, которому дерзкие синие глаза придавали очаровательную живость и выразительность. Военный мундир выгодно подчеркивал фигуру, отличавшуюся силой и симметричностью, в то время как прямая осанка и учтивое обращение служили добавочными свидетельствами профессии молодого человека.
– Сей юный воин, – заметил Бутон, лукаво блеснув глазами, – был я сам. Смейся, Чарли, смейся! – (Ибо я не сумел сдержать улыбку, сопоставив почтенную корпуленцию моего пожилого и толстоватого друга с описанием его прежней внешности). – Веселись, если тебе угодно, а я когда-то был молодец хоть куда, не хуже прочих. Ох, грехи наши тяжкие! Время, заботы, добрая выпивка да хорошее житье сильно меняют человека.
Но кто же, спросит читатель, был второй из упомянутых джентльменов?
То был Джон Гиффорд, тогдашний близкий друг сержанта Бутона, а ныне – капитана Бутона.
Их восхитительная трапеза проходила в глубоком молчании, а когда исчез последний кусок говядины, последнее колечко лука, последнее зернышко перца и последняя капля томатного соуса, Гиффорд, отложив нож и вилку, с тяжелым вздохом отверз пророческие уста и изрек:
– Ну что, Бутон! Думается мне, все это дурачье, принесенное к нам ветрами небесными, слетелось в наш город, подобный Вавилону, ради недостойной цели полюбоваться тщетой и суматохой завтрашнего торжества.
– Несомненно, – ответил его приятель. – И я от души надеюсь, что вы, сэр, также не побрезгуете почтить общее сборище своим присутствием.
– Я? – чуть не взвизгнул старший из собеседников. – Мне – глазеть на гонки нелепых колесниц, на скачущих и гарцующих лошадей, на грызню свирепых хищников, на дурацкое искусство стрельбы из лука и грубые состязания борцов? Да ты с ума сошел или тебе затмили разум доброе вино и эль с мускатным орехом?
Тут оратор наполнил свой стакан последним из вышеупомянутых напитков.
– Ни то ни другое, Гиффорд, – возразил Бутон. – И все же, смею сказать, хоть ты и презираешь эту, как ты говоришь, тщету и суматоху, люди и получше тебя ждут не дождутся завтрашнего дня.
– А! Надо полагать, ты тоже в числе этих погрязших в заблуждении остолопов?
– Истинно так, и в том не стыжусь признаться.
– И не стыдишься! Эх, Бутон, Бутон… Порою я надеюсь, что ты уже перерос подобные нелепые забавы; отваживаюсь даже вообразить, что когда-нибудь тебя можно будет причислить к избранному кругу тех, кто, презирая безвольное легкомыслие нашего упадочного века, обращается к созерцанию прошлого, ценя его, как иные ценят золото и драгоценные камни, и бережно храня мельчайшие, пустячные на первый взгляд свидетельства, оставленные нам ушедшими поколениями.
– Боже милосердный, Гиффорд, что ты такое говоришь! Я и сам не прочь полюбоваться чашей Мельхиседека, в которую наливают вино для причастия, уздечкой Авраамовых верблюдов или хотя бы берцовой костью и лопаткой наших почтенных древних великанов[36]36
В игре детей Бронте существовала легенда о том, что тысячу лет назад двенадцать великанов переселились из Британии в Африку, в страну джиннов.
[Закрыть], даже если эти последние на поверку оказываются останками мертвого слона; ага, Гиф, тут я тебя уел! Но всерьез посвятить подобным занятиям всю жизнь – да пусть меня повесят, если я такое надумаю раньше, чем добрая дюжина лет пронесется веселой рысью над моей головушкой.
– Ты говоришь как глупец, – торжественно возгласил Гиф. – И все же в твоей заключительной реплике я нахожу некоторое утешение. Когда-нибудь в будущем ты все-таки соберешься уделить серьезное внимание великой задаче, ради которой мы и пришли в сей мир.
– Может, да, а может, и нет. Как там у меня получится, не знаю, а вот мой ангелочек Стинго, сдается, уже сейчас не прочь стать и антикваром, и законником одновременно.
– Ха! Вот оно как! Не этого ли милого мальчика, чьи детские черты не по годам серьезны, видел я вчера у тебя дома?
– Того самого, и до чего же он занудный кисляй!
– Мой дорогой друг! – воскликнул Гиффорд с большим жаром. – Приложи все силы, дабы не помешать расцвести этому чудесному цветку! Помяни мое слово, он сделает честь своей стране. Вот, передай ему эти игрушки, – прибавил антиквар, выгребая из кармана горсть округлых камушков, – и скажи, что ими, вне всякого сомнения, играли дети древних британцев. Я уверен, он это оценит.
– Да уж конечно, оценит. Но в другой раз, любезный друг мой, если соберешься сделать ему подарок, подари какой-нибудь юридический трактат. Стинго без конца роется в моей библиотеке в поисках такого рода книг и вечно жалуется, что она чересчур бедна.
– Чудо! – вскричал Гиффорд в экстазе. – Как только вернусь домой, сразу же пошлю ему полное издание моего свода законов. Недолго ему томиться в мучительном невежестве!
– Спасибо большое, – ответил Бутон. – А теперь давай переменим тему. Как я понял, завтра Храбрун займет президентский трон. Любопытно, кто будет награждать победителей.
– Я плохо запоминаю праздные разговоры, какие ведутся в моем присутствии, однако сегодня утром слышал, что эта почетная обязанность выпадет на долю леди Эмили Чарлзворт.
– Да ну? Это хорошо. Лучше и не придумаешь. Да одна только ее красота придаст происходящему особый блеск! А скажи-ка честно, Гиф, как по-твоему, правда ли, что леди Эмили – прекраснейшее из земных созданий?
– Природа ее не обидела, – ответил Гиффорд. – То есть одета она обычно к лицу, но что касается ума – боюсь, это необработанное поле: если и не совсем бесплодное, то лишь скудно заросшее сорняками легкомыслия.
– Вот старый ханжа! – рассердился я. – Ты бы хотел засушить это божественное создание, чтобы розы ее души увяли за изучением плесневелых свитков и погрызенных жуками юридических фолиантов?
– Не совсем так. Я хотел бы, чтобы эта барышня развила данные ей от рождения способности, прочитав со всем старанием краткое изложение упомянутых тобою предметов, составленное каким-нибудь разумным и талантливым автором. Я и сам, когда ее дядя доверил мне ее обучение, составил небольшой трактат об английских антикварах, в десяти томах ин-кварто, с пояснительными заметками и приложением в виде еще одного толстого тома. Если бы только леди Эмили внимательно изучила этот маленький трактат, быть может, у нее сложилось бы некоторое представление о благородной науке, которую я, недостойный, не устаю превозносить. А между тем, в силу какой-то странной прихоти ума, леди Эмили охотно слушала и добросовестно выполняла указания ничтожных личностей, обучавших ее таким пустым предметам, как музыка, танцы, рисование, современные языки и тому подобное, а также находила время для вышивания цветов и затейливых узоров на изделиях из шелка и тонкого льна, и только один лишь я напрасно старался заманить ее на славный путь мудрости и знаний, то прельщая медовыми речами, то стращая шипами суровой кары. Она же, бывало, смеялась, временами принималась плакать, а иной раз, к стыду своему должен признаться, льстивыми уговорами склоняла меня к преступному попустительству, и я смотрел сквозь пальцы на ее постыдное небрежение к истинно ценным знаниям, бесконечно полезным как для мужской, так и для женской половины рода человеческого.
– Браво, Гиф! – со смехом, воскликнул Бутон. – Еще лучше, если бы она давала тебе затрещину всякий раз, как ты надоедал ей подобной нудной чепухой! Кстати, ты слыхал, что твоя прекрасная бывшая ученица выходит замуж за полковника Перси?
– Не слыхал, но верю без колебаний – так поступают все женщины. Только и думают, что о замужестве, а учение для них – пыль.
– Что такое этот полковник Перси? – раздался позади чей-то голос.
Бутон торопливо обернулся посмотреть на вопрошающего и вздрогнул, увидев в переменчивом свете угасающего огня высокий стройный силуэт.
– Друг! – промолвил Бутон, помешав кочергою угли, чтобы лучше разглядеть незнакомца. – Сперва скажите, кто такой вы сами, что ни с того ни с сего задаете подобные вопросы.
– Я, – отвечал тот, – доброволец, который стремится помочь славному правительству в борьбе с мятежниками, и, надеюсь, вскоре смогу назвать себя вашим братом по оружию, поскольку намерен вступить под знамена герцога.
Когда незнакомец закончил объяснение, подброшенная в очаг охапка хвороста ярко вспыхнула и скрытые сумраком черты внезапно озарились. Ростом неизвестный был никак не менее шести футов; фигура его, изящная от природы, казалась еще изысканней благодаря живописному, хотя и несколько своеобразному наряду, состоявшему из зеленой рубахи и куртки длиною чуть ниже колен, высоких шнурованных сапог, просторного темного плаща или накидки, переброшенной через плечо пышными складками и стянутой на талии широким поясом, а в довершение всего – зеленой шляпы с плюмажем из черных перьев. За спиною висел лук с колчаном, за поясом сверкали драгоценными камнями рукоятки двух кинжалов, а в руке он держал копье с блестящим наконечником, на которое и опирался в эту минуту. Военное платье и величественная осанка незнакомца очень шли к его мужественному, хотя и юному лицу. Точеные черты и выразительные глаза под копною коротко остриженных темно-русых кудрей светились выражением гордости и вместе с тем открытости, внушавшими невольное восхищение и даже какую-то почтительную робость.
– Право слово, дружище, – сказал я, пораженный блестящей внешностью молодого солдата, – будь я герцогом, с радостью принял бы в свое войско такого новобранца! Позволено ли мне будет осведомиться, откуда вы родом? Одежда ваша и выговор кажутся мне не совсем обычными для наших краев.
Незнакомец ответил с улыбкой:
– Вспомните, по части расспросов вы у меня в долгу: мой первый вопрос так и остался без ответа.
– А, верно, – ответил Бутон. – Вы, кажется, спрашивали, кто таков полковник Перси.
– Спрашивал, и был бы весьма признателен за любые сведения на его счет.
– Он племянник и ближайший наследник старого богача, герцога Бофорта.
– Вот как? Давно ли он оказывает внимание леди Эмили Чарлзворт?
– Около года.
– Когда состоится свадьба?
– Насколько я знаю, скоро.
– Он хорош собой?
– Да, почти так же, как вы, и вдобавок у него манеры истинного военного и джентльмена. Правда, несмотря на все это, он отъявленный мерзавец, наглый игрок, пьяница и бессовестный негодяй.
– Почему вы так яро выступаете против него?
– Потому что хорошо его знаю. Я служу под его началом и каждый день имею возможность наблюдать его пороки.
– А леди Эмили знает его истинное лицо?
– Быть может, не вполне, да если бы и знала, едва ли стала бы любить его меньше. Дамы ищут в будущих мужьях более внешних качеств, нежели внутренних.
– Они часто появляются вместе в обществе?
– Пожалуй, нет. Леди Эмили ведет довольно замкнутый образ жизни. Говорят, она не любит оказываться на виду.
– Как бы вы описали ее характер? Добра она или зла, искренняя или скрытная?
– Право, не могу сказать, однако здесь присутствует джентльмен, который способен удовлетворить ваше любопытство на сей счет. Он был ее учителем – кому и знать, как не ему. Гиффорд, сделай милость, скажи нам свое мнение.
Гиффорд в ответ на зов явился из темного угла. Увидев его, незнакомец вздрогнул, попытался прикрыть лицо краем обширного плаща, словно из опасения быть узнанным. Однако достойный антиквар, и вообще близорукий, а в ту минуту еще и отуманенный парами эля, который отмерял себе щедрой рукой, озираясь по сторонам взглядом бессмысленным и недоумевающим, ответил только:
– Что тебе, Бутон?
– Я всего лишь спрашивал, не мог ли бы ты сообщить этому джентльмену, какой характер у леди Чарлзворт.
– Какой характер? Да откуда мне знать. Примерно такой же, как и у других девиц ее возраста, то есть прескверный.
Незнакомец с улыбкой многозначительно пожал плечами, словно говоря: «С этой стороны многого ждать не приходится», – и, отвесив учтивый поклон в сторону вышеупомянутого угла, направился в дальний конец зала.
После его ухода друзья некоторое время сидели молча. Вскоре внимание Бутона привлекли звуки голоса, то ли читающего вслух, то ли декламирующего что-то наизусть. Голос исходил от группы сидящих неподалеку французов. Бутон подошел ближе. Говоривший был вертлявый человечек, облаченный в коричневый сюртук и такого же цвета жилет, из-под которых выглядывали кремовый воротничок и манжеты. Оживленно жестикулируя и гримасничая, он произносил следующие слова:
– Итак, говорю я, император собрался лечь в постель. «Шевелюр, – говорит он своему камердинеру, – закройте окно и задерните занавеси, прежде чем покинете эту комнату». Слуга исполнил, что было сказано, и, забрав с собою свечу, удалился. Через несколько минут императору показалось, что подушка несколько жестка. Он встал, чтобы ее взбить, и вдруг у изголовья послышался шорох. Его величество прислушался – все тихо. Он снова лег и только устроился на покой, как его потревожила жажда. Приподнявшись на локте, он взял со столика у кровати стакан лимонаду. Напившись, вернул стакан на место, и в тот же миг из чуланчика в углу донесся приглушенный стон. «Кто там? – вскричал император, хватаясь за пистолеты. – Отвечай, не то я вышибу тебе мозги!» Угроза не возымела никакого действия, если не считать короткого и резкого смеха, вслед за чем настала мертвая тишина. Император поспешно поднялся с кровати и, набросив robe de chambre[37]37
Домашний халат (фр.).
[Закрыть], отважно подступил к чулану. Едва он приоткрыл дверцу, внутри что-то прошелестело. Его величество бросился вперед со шпагой в руке – ни души, ни даже духа, а шорох, судя по всему, вызван был падением упавшего плаща, что висел на крючке у двери. Слегка пристыженный, вернулся император на ложе, но не успел вновь смежить веки, как свет трех восковых свечей в серебряном подсвечнике на каминной полке внезапно померк. Его величество поднял глаза, но огоньки свечей заслонила черная тень. Обливаясь потом от ужаса, император потянулся к звонку, но некая невидимая сила вырвала шнурок из его руки, и в то же мгновение зловещая тень исчезла. «Пф! – воскликнул император. – Это всего лишь обман зрения». – «Так ли? – глухо прошептал таинственный голос над самым его ухом. – Неужто и впрямь обман зрения, о император Франции? Нет! Все, что ты видел и слышал, – печальная действительность и предостережение. Встань, о возносящий орлиное знамя! Пробудись, держащий лилейный скипетр! Следуй за мной, Наполеон Бонапарт, и увидишь больше!» Голос умолк, и пред изумленными очами императора возник некто высокий и тощий, в синем сюртуке с золотым позументом. Туго обмотанный вокруг шеи черный галстук удерживался двумя палочками, крепившимися за уши. Лицо посинело, меж зубов виднелся распухший язык, налитые кровью глаза вылезли из орбит. «Mon Dieu![38]38
Бог мой! (фр.)
[Закрыть] – вскричал император. – Что я вижу? Дух, откель явился ты?» Привидение, не отвечая, заскользило вперед и пальцем поманило Наполеона за собою. Он последовал за призраком, совершенно покорившись неведомой власти, не в силах ни мыслить, ни действовать самостоятельно. Стена комнаты раскрылась при их приближении и вновь затворилась у них за спиной с грохотом, подобным раскату грома. Непроглядную тьму рассеивало лишь бледное голубоватое сияние, окутавшее призрака и озарившее сырые стены длинного сводчатого коридора. В безмолвии быстро шли они вперед. Вскоре порыв холодного ветра, свидетельствующий о том, что они приближаются к выходу, заставил Наполеона плотнее запахнуть халат. Недолгое время спустя коридор закончился. Император оказался на одной из главных улиц Парижа. «Достойный дух! – сказал он, дрожа от холода. – Позволь мне воротиться и надеть что-нибудь потеплее. Я немедленно вновь к тебе присоединюсь!» – «Вперед!» – ответил призрак сурово. Император не мог не подчиниться, вопреки зарождающемуся гневу. Они долго шли по пустынным улицам и, наконец, очутились перед высоким домом на набережной Сены. Здесь дух остановился. Ворота распахнулись, и они вошли в просторный вестибюль, отделанный мрамором. Часть помещения скрывал протянутый поперек него занавес, хотя сквозь складки прозрачной ткани пробивался ослепительный свет. Перед занавесом выстроились в ряд богато одетые дамы. Головы их были украшены венками из великолепных цветов, но лица закрывали ужасные маски с изображением черепа. «Что за лицедейство? – воскликнул император, усиливаясь стряхнуть мысленные оковы. – Где я и зачем меня сюда привели?» – «Молчи! – отозвался дух-провожатый, еще дальше высунув почерневший окровавленный язык. – Ни слова, если не хочешь погибнуть ужасною смертью!» Природное мужество императора превозмогло минутный страх, и он готов уж был ответить, когда загремела безумная потусторонняя музыка, занавес заходил волнами, вздымаясь, будто терзаемый неистовым противоборством воюющих ветров. Тот же час по зачарованному залу разлился невыносимый смрад тления вперемешку с ароматами восточных благовоний. Вдали послышался ропот множества голосов. Его величество грубо схватили за руку. Император обернулся, и взор его упал на хорошо знакомый облик Марии-Луизы. «Как, и вы тоже здесь, в этом богом проклятом месте? – промолвил он. – Что привело вас сюда?» – «С позволения вашего величества я хотела бы спросить о том же», – ответила императрица с улыбкой. Наполеон умолк в изумлении. Больше ничто не заслоняло свет – занавес исчез, точно по волшебству. С потолка свисала великолепная люстра, вокруг толпились пышно разодетые дамы, уже без масок с изображением мертвой головы, и с их толпою мешалось соответствующее количество галантных кавалеров. Музыка все еще звучала, однако теперь стало видно, что источник ее – расположенный неподалеку оркестр из обычных смертных музыкантов. В воздухе по-прежнему разливался аромат благовоний, но уже без примеси тлена. «Bon Dieu! – воскликнул император. – Как все это случилось и где Пиш, во имя неба?» – «Пиш? – переспросила императрица. – О чем вы говорите, ваше величество? Не лучше ли вам удалиться и немного отдохнуть?» – «Удалиться? Но где я?» – «У меня в гостиной, среди нескольких избранных придворных, приглашенных мною на бал. Вы несколько минут как вошли, в ночном платье, с широко раскрытыми глазами и застывшим взором. Судя по вашему удивлению, я заключаю, что вы ходили во сне». После этих слов император впал в состояние каталепсии, в котором и оставался весь остаток ночи и большую часть следующего дня.
Как только человечек закончил свою повесть, некто в синем с золотом мундире протолкался через толпу и слегка ударил рассказчика по плечу официального вида посохом и заявил:
– Именем императора, ты арестован!
– За что? – спросил человечек.
– За что! – повторил чей-то голос в дальнем конце зала. – Он тебе покажет, за что! Любопытно знать: к чему эти злонамеренные анекдоты? В Бастилию его, немедленно, без разговоров!
Все взоры обратились к говорившему так повелительно, и чу! Император собственной персоной, в привычном зеленом сюртуке и лиловых панталонах, стоял, окруженный двумя десятками жандармов, непрерывно нюхавших табак. Общее внимание приковалось к le grand Napoleon[39]39
Великий Наполеон (фр.).
[Закрыть], в то время как le pauvre petit conteur[40]40
Бедный маленький рассказчик (фр.).
[Закрыть] был уведен в Бастилию, никем не замеченный, не удостоившись ни единого сострадательного взгляда, поскольку час был поздний и на постоялом дворе царили суета и суматоха по случаю приезда столь прославленного гостя. Бутон и Гиффорд, кому видеть императора было не в новинку, сочли за лучшее отправиться восвояси. До угла они шли вместе, а там пути их разошлись и приятели простились, пожелав друг другу спокойной ночи.
