Текст книги "Ночная ведьма"

Автор книги: Шарлин Малаваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 18

Цимлянский заказник,

сентябрь 2018 года

Василий достал из багажника рюкзаки и надел треккинговые ботинки. Накрыл машину камуфляжным чехлом, набросал сверху веток и сухой листвы.

– Поторапливайся! Нам предстоит не меньше трех часов ходу, а там поставим палатку.

Василий углубился в сырой лес, Павел поспешил следом. Он шел за дядей по узкой тропе, петлявшей в густом молодняке, над которым там и сям высились синеватые ели. Василий то и дело погружался в пожелтевшие планы и карты, тронутые плесенью, на минуту забывая о досаде на своего племянника, судя по всему совершенно бесчувственного. Время от времени Василий доставал из кармана куртки записную книжку, ручку, карту и компас. Записывал координаты, торопливо царапал что-то еще, штриховал на карте одни зоны, обводил другие… Павел опасливо выглядывал из-за дядиного плеча и видел лишь бескрайние гектары леса или лунный пейзаж хилой растительности, задушенной болотом. Никакого жилья не было и в помине.

Черт, что я здесь забыл? По-любому надо отсюда валить.

– Мы находимся в Цимлянском заказнике, вход в него строго запрещен, – неожиданно объявил Василий, будто прочитав мысли племянника.

Павел вдруг заинтересовался происходящим, в голове у него зароились вопросы. Кто он, Василий? Искатель золота? Алмазов? Или браконьер? Эти предположения его позабавили и даже очаровали. Дядя предстал перед ним в новом свете. Мать никогда не упоминала о каких бы то ни было дядиных необычных увлечениях. Может, она ничего не знала.

В густом лесу стояла глухая тишина. Порой тяжелое дыхание Василия или хруст ветки под ногой вспугивали птиц, и те вспархивали, шумно хлопая крыльями.

Путники остановились согреться глотком дымящегося черного чая, и Василий показал, где они находятся. Дядя развернул карту и ткнул своим огромным пальцем в большое водохранилище, похожее на лежащую на боку собаку с тощей лапой. Они обогнули морду этой собаки с юга – и там пересекли границу заказника. Затем шли по берегу, вдоль собачьих уха и шеи.

– Мы находимся здесь. Это место я хочу исследовать. Но в точной локации не совсем уверен, потому что лес наступает на болото. До 1949 года водохранилища здесь не было. Вилась только лента реки. Потом участки суши оказались под водой, а бывшее болото и речное русло превратились в гектары леса.

Павел кивнул и опять удержался от вопроса: что же дядя тут разыскивает? Он знал, что Василий толком не ответит, а будет отпускать обрывочные замечания, когда ему заблагорассудится.

После трех дней пути и двух ночевок в палатке Павел включил телефон посмотреть, не появилась ли связь. Посыпалась масса сообщений: эсэмэски Игоря, который материл Павла за то, что тот не появился на Сашиных похоронах; другие приятели пытались разобраться, что происходит: «Где ты, черт подери? Все решили, что ты зассал! Ну нет же, ты не мог?» А еще прилетело от подписчиков, которые ухитрились узнать его номер: «Прикинь, сколько можно наварить, а? Я готов заменить Сашу…» Больше всего сообщений было от Владимира, который уже рвал и метал: «В твоих интересах вернуть мне деньги. Или испорчу тебе фасад».

Ирина его сообщения даже не прочла.

Неудивительно.

Наверняка она считала его трусом. Павел выключил телефон и поклялся больше не включать его без особой нужды.

Смеркалось, надо было снова ставить палатку, давиться рыбными консервами с куском хлеба, потом улечься чуть ли не на голой земле на несколько часов тревожного сна – и снова в путь. Вечером комары и гигантские слепни, которых в это время года было еще полно, бросались на них и грызли с дикой жадностью, не иначе как впервые дорвались до человеческой крови. Эта пытка заканчивалась только с восходом солнца, и надо было снова идти вперед. Ранним утром оба мерзли, стучали зубами от холода, кожа зудела от укусов насекомых. Шли дни, Василий хмурился и часто уходил от лагеря – побыть в одиночестве. В эти минуты дядя выпускал пар, ударяя кулаком по толстому еловому стволу. Павлу была знакома эта слепая ярость, это презрение к себе – быть никем и ничем, – которого он всегда боялся.

Глава 19

Авиабаза в Энгельсе,

май 1942 года

Внезапно прозвучал властный голос, требуя тишины. Музыка смолкла. На возвышении стояли Марина Раскова и Семенов, они начали выкликать фамилии девушек согласно их распределению по полкам. Тотчас установилась тишина, не то что при обращении Голюка.

– Оксана Константинова, пилот истребительного полка. Вера Петрова, пилот истребительного полка…

Две девушки с любопытством обменялись взглядами. Они поначалу недолюбливали друг друга, теперь же им суждено вместе сражаться. Оксана ни минуты не сомневалась в своем назначении в 586-й полк. О ее подвигах во время экзаменационных полетов знали не только в Энгельсе, но и в Саратове. В рекордно короткое время ей удалось взять самолет инструктора на прицел, он и глазом не успел моргнуть. Все девушки, собравшиеся у радиоприемника, слышали, как Оксана подражает звукам автоматной очереди, потом вопит от радости, бросая самолет в мертвую петлю. Все, задрав головы, восторженно аплодировали этой фигуре пилотажа, ставшей с того дня для Оксаны визитной карточкой.

– Ха! Не будет тебе, фриц, тефтелей в молочном соусе, – сунув шлем под мышку, озорно крикнула она своему сопернику, когда они встретились уже на земле.

Все расхохотались, даже Раскова, которая на миг забыла о своем офицерском звании. Девушки боялись увидеть реакцию Петрова, их раздражительного инструктора. Но тот лучился улыбкой. Он горячо пожал Оксане руку, с облегчением признавая, что «его женщины» хорошо подготовлены.

– Софья Леева, пилот истребительного полка. Галина Душенко, пилот истребительного полка.

Софья и Галина, самые улыбчивые девушки, всегда озарявшие общество хорошим настроением, обнялись. Многие завидовали им в этот миг, особенно Аня, которая до последней минуты надеялась попасть в 586-й истребительный. Но ее имя так и не прозвучало. А ведь во время испытаний она проявила себя блестяще, энергично атаковала инструктора, и тоже успешно.

Был оглашен список назначений в дневной бомбардировочный полк, потом – в ночной. Софья, Оксана, Вера и Галина смотрели на Аню и Татьяну сочувственно. Аня получила назначение последней.

– Анна Любимова, ночной бомбардировочный полк.

Эти слова прозвучали хлесткой пощечиной.

– Зато мы с тобой будем вместе, – пыталась утешить ее Татьяна.

В ночном бомбардировочном полку средний возраст девушек был не больше двадцати трех лет, и некоторые из них проклинали свою молодость, думая, что их сочли недостаточно опытными. Но Аня знала, что Вере и Оксане только двадцать два. А что до нее, решающим оказалось совсем другое.

Все выяснилось, когда снова грянула музыка и продолжились танцы. К Ане протиснулся Голюк и прошептал на ухо леденящим голосом, от которого возмущенная Аня онемела:

– Я посчитал, товарищ, что твои ночные тренировки, к тому же проходившие тайно и оставшиеся незамеченными, вооружили тебя навыками ночного пилотирования. Я не смог не предложить майору Расковой поменять местами вас с Галиной.

Начиналось лучшее время года, время стрекоз, и Аня сдержала слезы.

Глава 20

Цимлянский заказник,

сентябрь 2018 года

Кончалось лучшее время года, и последние стрекозы к ночи цепенели. Вот уже пять дней Павел с Василием шли по бездорожью, их общение теперь сводилось к невнятному бормотанию, сопровождаемому жестом, означавшим: «Передай мне чай» или «Дай хлеба». Это вынужденное молчание, выключенный телефон и ежедневные двенадцатичасовые переходы давали Павлу неограниченную возможность злиться на себя и на дядю.

Павел ожидал и готовился выслушивать какую-нибудь традиционную нудятину про шанс, выпавший молодому поколению. «У нас не было ничего, мы были нищие. У вас есть выбор – и что вы делаете? Что делаешь ты, Павел, с выбором, который тебе дан? Но не говори, что тебя ничто не интересует! Ничто не стоит усилий, незачем брать на себя обязательства?»

Но нет, Василий упорно молчал. И это было хуже всяких проповедей. Павлу нравилось провоцировать, разочаровывать, возбуждать любовь или ненависть – что угодно, любой интерес к своей персоне. Но дядя не обращал на него внимания, пренебрегал им, а подчас, казалось, даже удивлялся его присутствию. Павел был на взводе.

Если человек так дурью мается, он не заслуживает даже нравоучений, понятное дело.

Павлу хотелось удрать, вернуться к привычной жизни, но они давно оставили позади проторенные тропинки и шли по болотам и пустошам, где не ступала нога человека. Павел не смог бы вернуться в одиночку по памяти, да еще эти бесконечные дожди и ветры, срывающие с деревьев листья и стирающие следы их стоянок.

Сейчас они вошли в хвойный лес, который становился все гуще.

Вдруг Павел неожиданно для себя нарушил привычное молчание.

– Василий, мы идем уже несколько дней, – сказал он осипшим голосом, – но я не понимаю, как ты ориентируешься, где мы находимся и куда движемся.

Дядя обернулся, по его лицу скользнула улыбка.

– Не люблю делиться своими секретами… Да смотри, куда ставишь ноги! А то пропадешь, как твой приятель!

После многодневной тишины, когда Павел терпел осуждающее дядино молчание, он взорвался. Не сдержался и бросился с кулаками на Василия. Но оступился и, чертыхаясь, растянулся пластом. Земля отозвалась странным металлическим звуком. Он поднял голову и увидел, как дядя бросился к нему на помощь, но замер с вытаращенными глазами, в которых читалось изумление. Нет, он смотрел не на племянника, о нем он, похоже, и думать забыл.

– Мы пришли… – пробормотал Василий, затаив дыхание.

Павел боялся увидеть то, что дядя стремился найти, отправляясь в этот долгий поход по мрачным, заброшенным местам.

– Что ты увидел? – спросил он наконец, прочистив горло. Павел еще не совсем очухался после падения.

Собственный голос удивил его. В нем не осталось и следа враждебности.

– Ну-ка! – отозвался дядя, широко взмахнув рукой. – Давай, посмотри!

Павел опасливо встал. Под ним из земли выглядывала огромная, поросшая мхом металлическая пластина.

– Ты видишь эту торчащую железяку? – спросил Василий, тряхнув Павла за плечи.

Павел прищурился в полумраке и вытянул шею.

В зарослях травы он отчетливо увидел край замшелого, заросшего плющом самолетного крыла.

– Его-то я и искал! Самолет-истребитель.

По лицу Василия растеклась сумасшедшая улыбка.

Сумерки уже заволакивали подлесок, и Павел, не сходя с места, обвел пальцем в воздухе контуры самолета: крыло, нос, искореженные винты, наполовину ушедший в землю корпус. Медленно приблизился, стараясь не споткнуться о корни – или бомбы, кто знает?

Несмотря на темноту, ему удалось заметить на крыле краешек знака – острый угол. Павел ободрал мох и увидел красную звезду. Кое-где сквозь заросли проступала окраска кабины: сине-зеленая, темная, почти черная, неотличимая по цвету от растительности. Неудивительно, что он споткнулся. А самолет солидный. Обводы корпуса теперь хорошо угадывались. Фонарь кабины, кажется, чудом уцелел. Несколько десятков лет стекла забивались грязью и пылью, обрастали мхом, но остались невредимы.

Пока Павел оглядывал находку со всех сторон, Василий записывал первые впечатления на диктофон:

– Левый борт ушел в почву, хвост относительно носа приподнят. Непохоже, что машина упала при пикировании. В сороковых годах этот район был заболочен, что и могло уберечь кабину, самолет не взорвался. В 1949 году русло реки отвели, этот участок был осушен. Очевидно, со времен войны никто до меня не обнаружил остова самолета, разве что комары, змеи и медведи. Вокруг тьма растительности, огромные деревья и густой покров мха целомудренно скрывают это чудо.

Павел с любопытством прислушивался к сообщению о судьбе останков боевой машины. Вот, оказывается, куда были направлены дядины устремления.

Василий тем временем отмечал на карте точное местоположение находки. Павла так и подмывало заглянуть в фонарь кабины, и он пополз к нему с великой предосторожностью. Ему хотелось посмотреть на рычаги управления самолета. Павел поплевал на обшлаг куртки и принялся осторожно протирать на стекле небольшой участок. Наконец слой пыли, грязи и плесени стал прозрачнее, образовался круглый глазок. Чтобы заглянуть внутрь, Павел сложил руки козырьком, и все же было слишком темно. Нужно было подсветить телефоном. Павел лихорадочно его включил, проклиная медлительность, с которой телефон возвращался к жизни.

Телефон заверещал, посыпались десятки сообщений. Мелькнуло имя Ирины, ее сообщение капслоком: «ПОМОГИ МНЕ». Он посмотрит позже. Павел осветил внутренность кабины, выронил телефон, завопил и в ужасе отпрянул, будто увидел черта собственной персоной.

– Что с тобой, сынок? – спросил дядя, опускаясь рядом с Павлом на колени.

Павел ткнул пальцем в стекло и проговорил, заикаясь:

– Там… череп!

Глава 21

Авиабаза в Энгельсе,

май 1942 года

– Ура, ура, ура!

Под высокими бетонными сводами бывшего Дома офицеров раскатился боевой казачий клич, голос прозвучал громко и хрипло, почти зловеще. Наступила последняя ночь девушек на учебной авиабазе в Энгельсе, и они были слишком взволнованы, чтобы уснуть. Девушки обсуждали свои назначения, поздравляли друг друга, смеялись и плакали и сначала не обратили внимания на возглас. Те, кто его слышал, были уверены, что это очередная бравада кого-то из подвыпивших пилотов мужского полка.

Летчицы собирали свои нехитрые пожитки в наэлектризованной атмосфере возбуждения, в которой таилась ощутимая тревога, готовая вот-вот прорваться. Весной 1942 года фюрер принял ряд решений, способных привести его к победе на Восточном фронте. Гитлер был убежден в превосходстве вермахта, хотя и побаивался, что русские смогут перехватить инициативу и начать наступление. Опасения были небезосновательны. Фашисты планировали операцию «Фредерикус»[8], но советские войска провели наступление за шесть дней до ее начала, пытаясь освободить Барвенково и Харьков и отсечь немецкую армию, рвущуюся к нефтяным месторождениям Грозного и Баку на Кавказе. Когда пилоты авиабазы в Энгельсе наслаждались последними минутами счастья, самолет Гитлера, «Фокке-Вульф-Кондор», приземлился в Полтаве, бывшей тогда штабом группы армий «Юг», в тысяче километров от тренировочной базы летчиц. Немецкое наступление под Харьковом, которое послужит прологом сталинградского ада, было неминуемо.

Теплый майский воздух и короткие ночи уже предвещали ужасную жару, которая обрушится на юг страны в июне и июле, будто само солнце старалось раскалить головы, жадные до пороха и крови.

– Ура, ура, ура! – снова прозвучал голос, будто отзвук стекла, разбившегося на бетонных ступенях широкой лестницы.

Только Аня не участвовала в общем веселье. Она потерпела поражение. Она была обречена летать на маленьком низкоскоростном самолете, с которого начинала. Это было немыслимо: снова сесть в кабину По-2, когда она уже хмелела от скорости и юркости самолетов Сухого и Петлякова, Илов и Яков…

Оксана и Софья смотрели на нее сочувственно. Они понимали тоску подруги. Оксана повторяла:

– Ну давай поговорим с Мариной Расковой. Может, удастся изменить твое назначение…

Аня отказывалась.

– Ура, ура, ура! – без устали чеканил тот же голос.

Женщины столпились у окон спальни и пытались разглядеть в темноте, откуда несутся крики. Не от подъезда и не с верхних этажей, кто-то уже выглянул и проверил.

Татьяна вышла во двор и призывно замахала руками, указывая наверх. На краю крыши покачивался солдат, он надрывно кричал, выпятив грудь.

– Это скрипач Алеша, – сказала Татьяна.

Вера бросилась на улицу, Оксана и Галина прыснули со смеху.

Алеша орал все громче, и его наконец услышали. Высокий и широкоплечий скрипач пошатывался, и его истошный крик перекрывал тонкие девичьи голоса, призывавшие его спуститься. Он отвлек будущих летчиц от их предстоящей миссии, от сурового завтрашнего дня.

– Ура, ура, ура! – ревел Алеша, надрывая голосовые связки. Этим же криком солдаты Красной армии, рабочие и крестьяне, приветствовали Сталина, уходя на фронт; тот же крик испускали русские, атакуя наполеоновские войска на Бородинском поле.

Видно, Алеша должен был освободиться от переполнявшего его воинственного духа.

Ветер ударил в лицо Вере, пряди ее волос разлетелись во все стороны. Парень, с которым она весь вечер флиртовала, маячил в двадцати метрах над землей в шатком равновесии.

– Что ты вытворяешь? Спускайся!

Скрипач балансировал на крыше, раскинув руки, чтобы не рухнуть вниз. На лице его сияла странная улыбка, устремленная к горизонту. Увидев Веру, он едва не упал. Девушка в ужасе закричала, но парню удалось удержаться на краю: он опрокинулся на спину, ноги болтались в воздухе, и скрипач зашелся безумным хохотом. Алеша никак не мог остановиться, все смеялся и смеялся, а напуганную Веру этот смех гипнотизировал. Она не сумела бы сказать почему, но скрипач нравился ей все больше.

Появились несколько мужчин, встревоженные шумом. Алеша посмотрел прямо на Веру, словно заглянул в ее голубые глаза, которые так контрастировали с темными кудрями медного отлива, и вдруг умолк, поправил фуражку. На миг все вокруг затихло и успокоилось. Так бывает накануне больших катастроф. Мир застывает в равновесии, которое вот-вот нарушится. Солнце, мерцающее на краю сумрачной бездны.

– Ох, и развезло же тебя от комиссарских ста грамм[9], – насмешливо крикнула Оксана.

Аня удивленно взглянула на подругу, не понимая, как можно смеяться при виде такого жуткого зрелища. Сама она была подавлена болью последних прощаний, всплывавших в памяти. Алеша размахивал металлической флягой с водкой. Он отхлебнул из нее и снова заорал, чтобы не смотреть в лицо своему страху.

– Так выпей хотя бы за наше здоровье! – не унималась Оксана.

Вера, стоявшая со скрещенными на груди руками, бросила на нее убийственный взгляд.

Неуверенным шагом скрипач придвинулся к самому краю.

– На фронте, знаете ли, только это и заставит нас вставать по утрам, – хохотнул он осипшим голосом. Вены на его шее вздулись. – Нам больше не судьба увидеть вас, красавицы. А вы-то куда отправляетесь? – осведомился он, нагнувшись вперед и уставившись на Веру.

Инстинкт самосохранения у него явно выключился, и сделай он хоть одно неловкое движение, то полетел бы головой вниз на булыжник мостовой.

Раздался выстрел, потом второй. Все бросились на землю, воцарилась тишина. Семенов стоял с револьвером в руке. Он стрелял в воздух, но теперь навел оружие на пьяного скрипача.

– Спускайся – или я стреляю!

Толпа затаила дыхание, Алеша качнулся. Но кое-как устоял, рванул рубаху, подставляя голую грудь:

– Давай, убей меня! Я поспорил, что выпью флягу водки и залезу на крышу Дома офицеров, но сегодня останусь жив.

Семенов даже не моргнул.

– Я не шучу, Алеша! Спускайся! Довольно!

Вера дрожала. Ей нестерпимо захотелось связать свою судьбу с судьбой скрипача.

Пусть я умру, если он сорвется.

– Я бросаю вызов смерти, которая хочет меня забрать, – ответил скрипач, невесело усмехнувшись.

Косой луч солнца полоснул его по лицу кроваво-красным. Никто не решился бы ответить, был Алеша самым прозорливым из всех или самым безумным.

– Товарищ, зачем говорить такие вещи накануне отправки на фронт? – увещевал Семенов. – Расходитесь, всем спать! Завтра идем в бой.

Часть II

В тот час, как рушатся миры…

Анна Ахматова. Надпись на книге

Допрос № 25

7 февраля 1943 года

Иван Голюк. Почему ты молчишь?

Вера Петрова. Я не молчу. Мы же разговариваем.

Иван Голюк. Ты рискуешь, очень рискуешь, покрывая их. Тебе это известно?

Вера Петрова. Я не покрываю их. Они погибли в бою, и нет никакой веской причины очернять их память. Мы перестали быть женщинами, но должны оставаться людьми.

Иван Голюк. О чем ты?

Вера Петрова. Моя женственность была похищена. Я начала ходить по-мужски. С обритой головой я стала похожа на мужчину. Моя одежда замызгана грязью и застывшей смазкой, я не помню запаха духов и розового крема.

Иван Голюк. Мы на войне, а ты жалуешься, что лишилась своего мелкобуржуазного комфорта!

Вера Петрова. А с каких это пор женские месячные стали мелкобуржуазными? Когда мы прибыли на фронт, наши организмы перестали нормально функционировать. Месячные прекратились. Как и все остальное. И они не возобновятся, я знаю. Сначала это было даже удобно. Как скрыть следы крови, когда у нас ничего нет? Белье нормировано, тщательно сосчитано. Можно использовать портянки, но тогда ноги отморозишь. В морозные дни это неразрешимая задача.

Иван Голюк. Мне наплевать на это, товарищ! Изволь отвечать на вопросы! Разоблачить предателей – твой долг.

Вера Петрова. Может, это из-за сильного холода. Другие говорят, что из-за тряски, из-за нехватки воды и пищи. А я думаю, из-за того, что мы слишком часто умирали от страха.