Люблю твои воспоминания

Текст добавлен: 15 октября 2016, 07:29

Текст книги "Люблю твои воспоминания"

Автор книги: Сесилия Ахерн

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Назад к карточке книги

Глава восемнадцатая

Папа, Фрэн ждет на улице, нам пора! – Подожди, дорогая, мне необходимо убедиться в том, что все в порядке.

– Все отлично, – уверяю я его. – Ты уже пять раз проверял.

– Лишний раз проверить никогда не помешает. То и дело слышишь истории о неисправно работающих телевизорах, взрывающихся тостерах и прочем. Люди возвращаются из отпуска, глянь, а вместо их дома – горстка тлеющих угольков. – Он в который раз проверяет кухонные выключатели и розетки.

Фрэн с улицы снова сигналит.

– Клянусь, я когда-нибудь задушу эту женщину. Себе посигналь! – кричит он, и я не могу удержаться от смеха.

– Папа, – беру я его за руку, – нам правда пора ехать. С домом все будет в порядке. Вокруг живут твои друзья, и они присмотрят за ним. Ты же знаешь: малейший шум на улице, и их носы уже прижимаются к окнам.

Он кивает и смотрит по сторонам, его глаза наполняются слезами.

– Мы отлично проведем время, папа. О чем ты беспокоишься?

– Да о том я беспокоюсь, что этот чертов кот Пушистик заберется в мой сад и нагадит на растения. Я беспокоюсь, что сорняки задушат мои бедные петунии и львиный зев и что некому будет присмотреть за моими хризантемами. Что, если во время нашего отсутствия поднимется ветер и пойдет дождь? Я их еще не укрепил, а цветы, набираясь влаги, становятся тяжелыми и могут сломаться. Ты знаешь, сколько времени нужно магнолии для того, чтобы прижиться? Я посадил ее, когда ты была совсем крошкой. Твоя мама в тот день лежала в саду, ей хотелось, чтобы у нее ноги загорели, и смеялась над мистером Хендерсоном из соседнего дома, царствие ему небесное, который подглядывал за ней через занавески.

Бип-би-и-п – нажимает на гудок Фрэн.

– Папа, мы уезжаем всего на несколько дней. С цветами все будет в порядке, вот увидишь. Ты вернешься и опять начнешь копаться в своем саду.

– Ладно уж. – Он бросает последний взгляд по сторонам и идет к двери.

Я смотрю на его покачивающуюся фигуру. Папа одет в свою лучшую одежду: костюм-тройка, рубашка, галстук, лишний раз начищенные ботинки и, конечно, твидовая кепка, без которой он ни за что не выйдет из дома. Он выглядит так, будто сошел прямо с фотографий, висящих рядом с ним на стене. Остановившись возле столика в прихожей, папа протягивает руку к маминой фотографии.

– Знаешь, твоя мама всегда хотела, чтобы я поехал с ней в Лондон. – Он делает вид, что вытирает грязь о стекла, но на самом деле нежно проводит пальцем но маминому лицу.

– Папа, возьми ее с собой.

– Нет, это было бы глупо, – уверенно говорит он, но при этом с сомнением смотрит на меня. – Думаешь, нужно ее взять?

– Мне кажется, это отличная идея. Мы поедем все втроем и чудесно проведем время.

В его глазах опять появляются слезы, он коротко кивает, кладет рамку в карман пальто и выходит из дома под непрерывное бибиканье Фрэн.

– А вот и ты, Фрэн! – кричит он ей, двигаясь враскачку по садовой дорожке. – Ты опоздала, мы уже целую вечность тебя ждем.

– Я сигналила, Генри, вы меня не слышали?

– Сигналила? – Папа садится в машину. – В следующий раз нажимай на клаксон немного сильнее, в доме вообще ничего не было слышно.

Когда я вставляю ключ в замок, собираясь запереть за нами дверь, телефон, стоящий прямо в прихожей, начинает звонить. Смотрю на часы. Семь утра. Кто может звонить в семь утра в субботу?

Фрэн опять сигналит, я сердито оборачиваюсь и вижу, как папа, перегнувшись через плечо Фрэн, нажимает на гудок.

– Вот как надо, Фрэн. В следующий раз мы тебя услышим. Давай же, дорогая, нам нужно успеть на самолет! – громко хохочет он.

Я решаю не снимать трубку и, подхватив сумки, бегу к машине.

– Никто не отвечает. – Джастин в панике меряет шагами гостиную. Он еще раз набирает номер. – Бэа, почему ты мне не сказала об этом вчера?

Бэа закатывает глаза:

– Потому что я не знала, что это так важно. Люди регулярно ошибаются номером.

– Нет, это вовсе не была ошибка. – Он останавливается и нетерпеливо притоптывает, слушая гудки.

– А что же это было, хотелось бы мне знать?! Автоответчик. Черт побери! Может, оставить сообщение?

Он вешает трубку и тут же снова начинает неистово тыкать пальцем в кнопки.

Уставшая от его странного поведения Бэа сидит и гостиной на садовом кресле и осматривает комнату, всю затянутую защитной пленкой, и стены, покрытые множеством разноцветных мазков.

– Когда Дорис собирается закончить ремонт?

– После того, как начнет, – раздраженно отвечает Джастин, продолжая набирать номер.

– Лицо гори-ит, пылает се-ердце, – поет, появляясь в дверях, Дорис. Лицо ее, как обычно, покрывает толстый слой косметики, она одета в невообразимо пестрый леопардовый комбинезон. – Нашла его вчера, правда, потрясающий? – смеется она, оправляя складки своего экзотического прикида. – Букашка Бэа, дорогая, как приятно тебя видеть! – Она бросается к племяннице, и они обнимаются. – Мы так волнуемся, как у тебя все пройдет сегодня вечером, ты даже не представляешь! Наша маленькая Букашка Бэа теперь совсем взрослая и выступает в Королевском оперном театре! – В конце фразы голос срывается на визг. – О! Мы так гордимся, правда, Эл?

Эл входит в комнату, держа в руке куриную ногу, и бурчит что-то в знак согласия.

Дорис с отвращением оглядывает его с ног до готовы и поворачивается к племяннице:

– Кровать для гостевой комнаты привезли только вчера утром, так что теперь тебе наконец-то будет на чем спать, если ты захочешь остаться ночевать у папы. Здорово, правда? – Она смотрит на Джастина, но продолжает обращаться к Бэа: – Я принесла образцы краски и обивочной ткани, так что мы можем начать разрабатывать дизайн твоей комнаты, но только по методу фэн-шуй. Если девять энергий распределятся неправильно, тебе никогда не достичь гармонии в отношениях с людьми!

Бэа не знает, плакать ей или смеяться, но из вежливости заставляет себя откликнуться:

– Ого, здорово!

– Я уверена, нам будет очень весело! Джастин гневно взирает на свою дочь:

– Это возмездие за сокрытие информации.

– Какой информации? Что происходит? – Дорис завязывает волосы вишнево-розовым шарфом и делает бант на макушке.

– У папы истерический припадок, – объясняет Бэа.

– Я ему говорила, что нужно, в конце концов, сходить к зубному. У него абсцесс, я просто уверена, – как бы между делом замечает Дорис.

– И я ему об этом говорила, – соглашается Бэа.

– При чем тут абсцесс?! Дело в той женщине, – с напором произносит Джастин. – Помните, я вам рассказывал о женщине?

– О Саре? – спрашивает Эл.

– При чем тут Сара?! – Джастина раздражает, что родные упорно не хотят его понимать.

– Да, Сара уж точно ни при чем, – отмахивается от него Эл. – Представляю себе, каково ей было наблюдать, как ты бежишь, роняя тапки, за автобусом, бросив ее на светофоре.

Джастин съеживается:

– Я извинился.

– Перед ее автоответчиком, – хихикает Эл. – Больше она никогда не ответит на твои звонки.

И будет совершенно права.

– Ты имеешь в виду знакомую незнакомку? – вдруг догадывается Дорис, удивленно округлив глаза.

– Да! – Джастин взволнован: наконец-то они помяли, о ком он говорит. – Ее зовут Джойс, и вчера она звонила Бэа.

– Откуда ты знаешь, что это была она? Вчера позвонила какая-то женщина по имени Джойс, – объясняет Бэа Дорис и Элу. – Но разве на свете живет одна-единственная Джойс?

Не обращая внимания на слова племянницы, Дорис требовательно спрашивает у Джастина:

– Как это она могла позвонить? И откуда ты знаешь ее имя?

– Слышал, как кто-то называл ее так в том автобусе. А вчера моей дочери по номеру экстренного вызова, которого нет ни у кого, кроме меня, позвонила какая-то женщина из Ирландии. – Он делает драматическую паузу. – По имени Джойс.

Все замирают.

Джастин кивает со знанием дела:

– Дорис, не трясись так. Хотя история и впрямь жутковатая.

К Дорис постепенно возвращаются силы – и тут же просыпается любопытство.

– Еще бы не жутковатая! Но мне понравилось, как ты рассказывал про тот автобус «Ладья викингов». Надо бы на таком покататься. – Она поворачивается к Бэа. – Тебе восемнадцать лет, и ты дала отцу номер экстренного вызова?

Джастин раздраженно стонет и снова начинает набирать номер.

Щеки Бэа розовеют:

– До того как папа переехал в Лондон, мама не разрешала ему звонить в определенные часы из-за разницы во времени.

Так что я завела еще один номер. Формально это не номер экстренного вызова, но его знает только папа и звонит по нему всякий раз, когда совершает какую-то глупость.

– Неправда! – протестует Джастин.

– Правда-правда, – беззаботно откликается Бэа, листая журнал. – И я не буду жить вместе с Питером.

– Конечно, не будешь. Питер, – выплевывает Джастин это имя, – зарабатывает на жизнь, собирая клубнику.

– Я люблю клубнику, – предлагает свою поддержку Эл. – Значит, я должен хорошо относиться к Питеру.

– Но Питер – консультант по компьютерным технологиям! – Бэа недоуменно всплескивает руками.

Джастин озадачен, он не может сообразить: с чего он взял, что Питер собирает клубнику?

Выбрав именно этот момент для того, чтобы вмешаться в разговор, Дорис поворачивается к Джастину:

– Дорогой, ты знаешь, что я всеми руками за эту историю со знакомой незнакомкой…

– Джойс! Ее зовут Джойс.

– Не важно, но у тебя нет ничего, кроме совпадения. И я всеми руками за совпадения, но это… какое-то совершенно бессмысленное.

– Что значит «у меня нет ничего», Дорис? Во-первых, в твоей фразе такое количество грамматических ошибок, что ты даже не поверишь. А во-вторых, у меня есть имя и теперь еще и номер телефона. – Он опускается на колени перед Дорис, сидящей на пластиковом стуле, и сжимает в руках ее лицо, сдавливая щеки так, что у нее выпячиваются губы: – А это, миссис Дорис Хичкок, означает, что у меня кое-что есть!

– Это также означает, что ты охотишься за привидениями, – вполголоса замечает Бэа.

Вы покидаете Дублин, мы надеемся, что вам здесь понравилось.

Папины уши ползут назад, как резиновые, густые брови поднимаются вверх.

– Скажи всем своим, что я передавал им привет, ладно, Фрэн? – говорит папа, заметно нервничая. – Патрику, и Маргарет, и Шону, и…

– Папа, нам пора, – встреваю я.

– Конечно, передам, Генри. Оттянись там в Лондоне на всю катушку! – Глаза Фрэн понимающе улыбаются мне в зеркало заднего вида.

– Я со всеми встречусь, когда вернусь, – добавляет папа, внимательно глядя на самолет, исчезающий к небе. – Он теперь за облаками, – говорит он, неуверенно взглянув на меня.

– Пассажирам кажется, наверно, что они лежат на пуховой перине, – улыбаюсь я.

Он немного успокаивается.

Фрэн останавливается в зоне высадки пассажиров, здесь полно народу: пассажиры, понимая, что не могут находиться тут дольше минуты, быстро достают свой багаж и обнимаются, водители такси получают деньги, другие водители проезжают вперед. Папа стоит спокойно, напоминая камень, брошенный в поток, и осматривает все вокруг, пока я достаю сумки из багажника. Наконец он выходит из транса и поворачивается к Фрэн, неожиданно преисполнившись теплых чувств к женщине, с которой обычно только и знает, что пререкаться. Он удивляет всех участников этой сцены, горячо обнимая Фрэн, что делает ситуацию еще более неловкой.

Оказавшись внутри одного из самых загруженных европейских аэропортов, папа одной рукой крепко держит меня за руку, а второй тянет чемодан ид колесиках, который я ему одолжила. Целые сутки ушли на то, чтобы убедить папу, что этот чемодан говеем не похож на клетчатые сумки на колесах, с которыми Фрэн и другие старушки ходят за покупками. Теперь он смотрит по сторонам, и я вижу, что он замечает мужчин с похожими чемоданами. Папа выглядит довольным, хотя немного смущенным. Мы идем к автоматическим стойкам регистрации.

– Что ты делаешь? Хочешь получить фунты стерлингов?

– Это не банкомат, папа, это регистрация.

– Мы не будем говорить с живым человеком?

– Нет, за нас все сделает этот автомат.

– Я бы не доверял этой железяке. Она на хомут похожа. Смотри, а вон там билеты проверяют люди. – Он машет рукой куда-то в сторону.

– Папа, там регистрация на рейс в Америку. А мы все быстренько оформим здесь, в автомате.

Папа заглядывает через плечо мужчины, стоящего рядом с нами.

– Простите, как вы думаете, этот Железный Дровосек работает?

– Scuisi?

Папа радуется:

– И вам тоже скузи-вузи. – Он поворачивается ко мне с широкой улыбкой на лице: – Скузи. Отличное слово.

– Mi dispiace tanto, signore, la prego di ignorarlo, e un vecchio sciocco e non sa cosa dice? – Это говорю я – извиняюсь перед итальянцем, которого явно сбили с толку папины комментарии. Представления не имею, что сказала, но он улыбается мне в ответ и продолжает регистрацию.

– Ты говоришь по-итальянски? – Папа удивлен, я лихорадочно соображаю, что бы такое ему сказать, однако тут, к счастью, раздается спасительный голос – передают объявление по громкой связи. – Ш-ш-ш, Грейси, – отвлекается папа от моих лингвистических подвигов. – А вдруг это для нас? Нам лучше поторопиться.

– У нас до вылета еще два часа.

– А почему мы приехали так рано?

– Так нужно. – Я уже начинаю утомляться, и чем более усталой я себя чувствую, тем короче становятся мои ответы.

– Кто сказал?

– Служба безопасности.

– Служба безопасности чего?

– Аэропорта. Вон там, видишь? – Я киваю в сторону металлоискателей.

– Куда мы идем теперь? – спрашивает он, как только я достаю из автомата посадочные талоны.

– Сдать наши чемоданы.

– А мы не можем взять их с собой?

– Нет.

– Здравствуйте. – Девушка за стойкой рядом с металлоискателем улыбается и берет мой паспорт и папино удостоверение.

– Здравствуйте, – весело отвечает папа, умильная улыбка пробивается сквозь морщины его постоянно нахмуренного лица.

Я тяжело вздыхаю. Он всегда был падок на женский пол.

– Сколько мест багажа вы сдаете?

– Два.

– Вы сами собирали свой багаж? – Да.

– Нет. – Папа толкает меня локтем и хмурится. – Ты же собирала мой чемодан за меня, Грейси.

Я терпеливо объясняю:

– Да, но ты был в это время со мной, папа. Мы собирали его вместе.

– Она не это спросила. – Он поворачивается обратно к девушке: – Это не страшно?

– Нет, – отвечает та и продолжает расспросы. – Кто-нибудь просил вас пронести что-нибудь в самолет и вашем багаже?

– Не…

– Да, – опять перебивает меня папа. – Грейси положила пару своих туфель в мой чемодан, потому что в ее они не влезали. Мы едем всего на три дня, а она взяла с собой три пары. Три.

– Есть ли в вашей ручной клади острые, режущие предметы, что-нибудь могущее представлять опасность в полете: ножницы, пинцет, зажигалка или что-то подобное?

– Нет, – говорю я.

Папа поеживается и не отвечает.

– Папа, – толкаю я его локтем. – Скажи ей «нет».

– Нет, – наконец отвечает он.

– Молодец, – саркастически благодарю я его.

– Удачной поездки. – Девушка возвращает наши документы.

– Большое спасибо. У вас очень красивая помада, – успевает добавить папа, перед тем как я оттаскиваю его прочь.

Я глубоко дышу, стараясь успокоиться, и напоминаю себе, что папа первый раз в аэропорту, он раньше никогда не слышал подобных вопросов – неудивительно, что семидесятипятилетнему старику они могут показаться довольно странными.

– Ты волнуешься?

– Безумно, дорогая.

Не знаю, как развеять его тревогу, и замолкаю.

Беру прозрачный пластиковый пакет и наполняю его своей косметикой и его таблетками, и мы медленно движемся через лабиринт, который представляет собой очередь к металлоискателям.

– Я чувствую себя маленькой мышкой, – замечает папа. – А в конце сыр будет? – Он хрипло смеется.

Господи, надо было заранее рассказать ему о процедуре проверки! Но поздно – буду воодушевлять личным примером.

– Папа, делай все так, как тебе скажут эти люди из службы безопасности, хорошо? – Я расстегиваю ремень и стягиваю куртку. – Тогда все обойдется без неприятностей.

– Неприятностей? Каких неприятностей? Что ты делаешь? Почему ты раздеваешься, Грейси?

Я издаю тихий стон.

– Сэр, не могли бы вы снять ваши ботинки, ремень, пальто и кепку?

– Что? – Папа смеется, не веря своим ушам.

– Снимите ваши ботинки, ремень, пальто и кепку.

– Я не буду этого делать. Вы хотите, чтобы я ходил в одних носках?

– Папа, пожалуйста, сделай это, – говорю я сквозь зубы.

– Если я выну ремень, с меня спадут брюки, – сердито заявляет он.

– Ты можешь придерживать их руками, – огрызаюсь я.

– Господь всемогущий! – громко взывает папа. Молодой офицер оглядывается на своих коллег.

– Папа, просто сделай это, – говорю я уже тверже. За нами собирается чрезвычайно длинная очередь из раздраженных опытных путешественников, которые уже сняли свои ботинки, ремни и пальто.

– Пожалуйста, выньте все из карманов, – вмешивается другой сотрудник службы безопасности – постарше и с сердитым лицом.

Папа выглядит неуверенным.

– О господи, папа, это не шутка. Давай же, ты всех одерживаешь.

– А я могу все вынуть из карманов вон там, вдали от нее?

– Нет, вам придется это сделать прямо здесь.

– Я не смотрю. – И я резко отворачиваюсь.

Слышу звенящие звуки, пока папа опустошает карманы.

– Сэр, вам должны были сказать, что вы не можете взять эти вещи с собой на борт.

Оборачиваюсь и вижу, что сотрудник службы безопасности держит в руках зажигалку и кусачки для ногтей на ногах, пачка сигарет лежит на подносе вместе с маминой фотографией. И бананом.

– Папа! – восклицаю я.

– Пожалуйста, не вмешивайтесь.

– Не говорите так с моей дочерью. Я не знал, что не могу взять это с собой. Она сказала ножницы, пинцет, воду и…

– Хорошо, мы понимаем, но нам придется у вас это забрать.

– Но это моя лучшая зажигалка, вы не можете забрать ее у меня! А что я буду делать без своих кусачек?

– Мы купим новые, – цежу я сквозь зубы. – А теперь, пожалуйста, делай то, что тебе говорят.

– Так и быть! – Он яростно машет на них руками. – Забирайте эти чертовы штуки!

– Сэр, пожалуйста, снимите кепку, пальто, ботинки и ремень.

– Он пожилой человек, – тихо говорю я сотруднику службы безопасности так, чтобы меня не слышала собирающаяся за нами толпа. – Ему нужен стул, чтобы он мог сесть и снять ботинки. И ему вообще-то нельзя их снимать, потому что это ортопедическая обувь. Вы не можете пропустить его без досмотра?

– Тип его правого ботинка обязывает нас его проверить, – начинает объяснять мне мужчина, и папа, услышав это, взрывается.

– Вы думаете, что у меня в ботинке бомба?! Какой идиот положил бы ее туда? Вы думаете, что я спрятал бомбу на голове под кепкой или в ремне? И вы думаете, что мой банан – это на самом деле пистолет?! – Он размахивает бананом, целясь им в сотрудников службы безопасности и издавая звуки, напоминающие выстрелы. – Вы что, с ума тут все посходили?!

Папа тянется к своей кепке:

– Или, может, под кепкой у меня граната…

Поднявшаяся суматоха лишает его возможности договорить. У меня на глазах его быстро уводят, а саму меня препровождают в маленькую комнату, напоминающую камеру, и велят подождать.

Глава девятнадцатая

В крошечной комнате для допросов нет ничего, кроме стола и стула. Минут пятнадцать я провожу в полном одиночестве, а потом слышу, как дверь соседней комнаты открывается и снова закрывается. Слышу скрип ножек стула по полу и папин голос, как всегда более громкий, чем остальные. Я придвигаюсь поближе к стене и прижимаюсь к ней ухом.

– С кем вы путешествуете?

– С Грейси.

– Вы в этом уверены, мистер Конвей?

– Конечно! Она моя дочь, сами у нее спросите!

– В ее паспорте написано, что ее зовут Джойс. Она нас обманывает, мистер Конвей? Или это вы нас обманываете?

– Я не обманываю. Ох, я имел в виду Джойс. Я хотел сказать Джойс.

– Вы, что, меняете свои показания?

– Какие показания? Я перепутал имя, только и всего. Грейси – это моя жена, я перепутал.

– А где ваша жена?

– Ее больше нет с нами. Она лежит в моем кармане. То есть ее фотография лежит в моем кармане. По крайней мере, она там лежала до того, как парни возле той металлической арки вытащили ее и положили на поднос. Как вы думаете, мне вернут обратно мои кусачки для ногтей? Они мне недешево обошлись.

– Мистер Конвей, вам говорили, что острые предметы и зажигалки нельзя проносить с собой в самолет?

– Я знаю, но моя дочь Грейси, то есть Джойс, вчера просто взбесилась, когда обнаружила пачку моих сигарет, спрятанную в сладких хлопьях, и я не хотел доставать из кармана зажигалку, а то она бы снова начала психовать. Я извиняюсь за это. Поверьте, я не собирался взрывать самолет.

– Мистер Конвей, пожалуйста, воздержитесь от подобных выражений. Почему вы отказались снять обувь?

– У меня дырки в носках! Тишина.

– Молодой человек, мне семьдесят пять лет. Какого черта я должен снимать свои ботинки? Вы думаете, я собирался взорвать самолет ортопедическим ботинком? Или, может быть, вы волновались из-за стелек? Возможно, вы и правы, никогда не знаешь, какой ущерб может причинить человек с хорошей стель…

– Мистер Конвей, пожалуйста, не используйте подобную лексику и перестаньте умничать, или вас не пустят в самолет.

По какой причине вы отказались снять ремень?

– У меня бы штаны упали! В отличие от современных молодых людей я ношу ремень не для понтов, как они говорят.

Там, откуда я родом, ремень носят, потому что он не дает штанам упасть. А если бы они упали, то, поверьте мне, вы имели бы гораздо больше причин арестовать меня, чем сейчас.

– Вы не арестованы, мистер Конвей. Нам просто нужно задать нам несколько вопросов. Поведение, подобное вашему, в аэропорту выглядит по меньшей мере странно, потому мы должны убедиться, что безопасности наших пассажиров ничто не угрожает.

– И как вы собираетесь в этом убеждаться? Офицер службы безопасности откашливается:

– Мы должны выяснить, не состоите ли вы в каких-нибудь группировках или террористических организациях, перед тем как мы повторно рассмотрим вопрос о том, пропускать вас в самолет или нет.

Я слышу, как папа начинает громко хохотать.

– Поймите, мистер Конвей, воздушный лайнер – это замкнутое и весьма ограниченное пространство, и на борт могут подняться лишь те, в ком мы уверены. Мы имеем право выбирать, кого пускать на борт наших самолетов.

– Я мог бы представлять угрозу в ограниченном пространстве лайнера только в том случае, если бы предварительно съел карри в нашем пабе. А вот насчет террористических организаций… Да, я член. Я член клуба по понедельникам. Мы встречаемся каждый понедельник, кроме официальных нерабочих дней – в этом случае мы встречаемся во вторник. Несколько парней и девушек примерно моего возраста собираются вместе, чтобы выпить несколько пинт пива и спеть несколько отличных песен. Вот и все. Хотя, если вы ищете что-то погорячее, то у семьи Донала были крепкие связи с ИРА…

Допрашивающий папу человек многозначительно откашливается.

– Кто такой этот Донал?

– Донал Маккарти. Ох, оставьте его в покое, ему девяносто семь, и говорю-то я о тех давних временах, когда за независимость Ирландии боролся его отец. Единственный террористический акт, на который Донал теперь способен, – как следует шваркнуть тростью по шахматной доске. Его, видите ли, очень раздражает то, что сам он не может играть: артрит скрючил обе его руки. Лучше бы его одолел артрит рта, если вас интересует мое мнение. Он только и делает, что болтает. До безумия раздражает этим Питера, но они никогда не ладили, с тех самых пор, как тот ухаживал за дочерью Донала и разбил ей сердце. Ей семьдесят два. Она утверждает, что взгляд у ее папаши блуждающий, а по-моему, так он просто косой. Глаза смотрят в разные стороны, а он даже не догадывается об этом. Бедный Донал! Нельзя его за это винить. А вот его стремление болтать по понедельникам, не давая больше никому и рта раскрыть, частенько выводит из себя. Не могу дождаться, когда он ради разнообразия послушает меня. – Папа усмехается и вздыхает. За стеной воцаряется долгая пауза.

– Как вы думаете, а нельзя тут попросить чашечку чая?

– Нам осталось выяснить всего несколько вопросов, мистер Конвей. Какова цель вашего визита м Лондон?

– Да нет у меня никакой цели! Грейси потащила меня туда. Вчера утром поговорила по телефону, положила трубку и стоит, смотрит на меня, а сама бледная как смерть. Я еду в Лондон, заявляет она, как сказала бы: я иду в библиотеку менять книги. Разве так делается? Может, вы, молодые люди, к этому привыкли, но для меня это был настоящий удар. Понимаете, я никогда раньше не летал в самолете. Ну вот, и она говорит: папа, давай поедем вместе, нам будет так весело! В другой раз я бы отказался, ведь мне столько всего надо сделать в саду. Идет весна, нужно успеть высадить лилии, тюльпаны, нарциссы и гиацинты. Но Джойс говорит: папа, что ты торчишь дома будто замшелый пень, пора тебе пожить как человеку. Честно скажу, я в нее чуть не кинул сковородкой! Что значит «пожить»?

Да я в два раза дольше нее живу! Если б с ней недавно не случилось несчастья, ни за что бы не поехал. А так пришлось согласиться. И в этом же нет ничего преступного, да?

– Какое несчастье вы имеете в виду, мистер Конвей?

– Ах, моя Грейси…

– Джойс.

– Да, спасибо. Моя Джойс… она сейчас переживает тяжелый период. Понимаете, несколько недель назад она потеряла ребенка. Она долгие годы пыталась забеременеть от одного парня, который играет в теннис в коротеньких белых шортах, и все наконец наладилось, но с ней случилось несчастье – понимаете, она упала и потеряла малыша. И саму себя немного потеряла, если говорить правду. И мужа потеряла всего на прошлой неделе, только не стоит ее из-за этого жалеть. Да, она что-то потеряла, но, имейте в виду, она и приобрела что-то такое, чего у нее никогда не было. Не могу толком понять, что же это, однако не думаю, что это что-то плохое. Видите, как-то у нее все в жизни не слишком правильно складывается, и какой бы я был отец, если б отпустил ее одну в таком состоянии? У нее нет ни работы, ни ребенка, ни мужа, ни матери, а скоро не будет и дома. Так что если она хочет поехать в Лондон отдохнуть, пусть даже для меня это как гром среди ясного неба, то она имеет полнейшее право поехать, и никто не должен ей мешать… Нате, возьмите мою чертову кепку. Моя Джойс хочет поехать в Лондон, и вы, ребята, должны ее пустить. Она хорошая девочка, в жизни ничего плохого не сделала. Сейчас, мне сдается, у нее ничего не осталось, кроме меня и этой поездки. Так что возьмите. Если мне придется идти без кепки, ботинок, ремня и пальто, что ж, я согласен, но моя Джойс не поедет в Лондон без своего папы.

– Мистер Конвей, вы же знаете, что, после того как пройдете через металлоискатель, вы получите свою одежду обратно?

– Что?! – слышу я папин возмущенный голос. – Какого же черта она мне об этом не сказала? Столько суеты – и все попусту! Честное слово, иногда кажется, что Джойс сама ищет неприятностей на свою голову. Ладно, парни, вы можете забрать мои вещи. Как вы думаете, мы еще успеем на самолет?

Едва брызнув, слезы мои мгновенно высыхают. И вот дверь моей камеры открывается, молодой офицер коротко мне кивает, и я – свободная женщина.

– Дорис, я не позволю тебе двигать плиту по кухне. Эл, скажи ей.

– Почему это? – возмущается Дорис.

– Дорогая, во-первых, она тяжелая, во-вторых, она газовая. У тебя нет подготовки для того, чтобы перемещать кухонную технику, – объясняет Эл, готовясь откусить от пончика.

Дорис выхватывает у него пончик, и Эл начинает печально слизывать джем с пальцев. Размахивая пончиком, она заявляет:

– Вы оба, похоже, просто не понимаете, что теорией и практикой фэн-шуй доказано: плита не должна располагаться напротив двери. У того, кто будет готовить на этой плите, может возникнуть инстинктивное желание оглянуться на дверь, а это создаст ощущение беспокойства, которое может привести к несчастному случаю.

– Видимо, безопаснее всего для папы будет вообще убрать плиту.

– Господи, не пора ли вам оставить меня в покое! – вздыхает Джастин, садясь на новый стул у нового кухонного стола. – Комнаты нужно было покрасить и поставить в них немного мебели, а ты, Дорис, готова тут все с ног на голову перевернуть в соответствии с какими-то высосанными из пальца теориями!

– Как у тебя язык поворачивается говорить такое! – бушует Дорис. – Да будет тебе известно, даже Дональд Трамп следует законам фэн-шуй.

– А, тогда ладно, – хором отзываются Эл с Джастином.

– Не вижу ничего смешного! – Дорис переводит дыхание и внезапно набрасывается на Эла: – Тебе, мой котик, никогда не стать миллионером, покуда ты лопаешь столько пончиков, что не можешь подняться по лестнице, не устраивая на полпути обеденного перерыва!

Бэа, напуганная этой бурей эмоций, прячется за Джастина, и тот говорит ей, еле сдерживая смех:

– Пошли, дорогая, давай уйдем отсюда, пока дело не дошло до драки.

– Куда это вы собрались? Можно мне с вами? – спрашивает Эл.

– Я иду к дантисту, а у Бэа репетиция перед сегодняшним выступлением.

– Удачи, блондинка! – Эл треплет племянницу по волосам. – Мы будем тебе хлопать.

– Спасибо. – Бэа с недовольной гримасой поправляет прическу. – О, кстати, это мне кое о чем напомнило. Та женщина, что позвонила из Ирландии, Джойс, да?

Что, что, что?

– Да, ее зовут Джойс. Но о чем ты?

– Она знает, что я блондинка.

– Откуда это? – с удивлением спрашивает Дорис.

– Сказала, что просто угадала. Но это еще не все. Перед тем как повесить трубку, она сказала: «Удачи на вашей балетной премьере».

– Ну и что тут такого? – пожимает плечами Эл.

– Да то, что я потом стала вспоминать наш разговор и уверена: я и слова не сказала о том, что мне предстоит выступление в балете.

Джастин с беспокойством смотрит на Эла: его тревожит, что в эту историю оказалась вовлечена его дочь.

– Что ты об этом думаешь, Эл?

– Думаю, тебе следует быть осторожным, братишка. Может, у этой женщины шариков не хватает. – Он встает и направляется в кухню, потирая живот. – Кстати, там в холодильнике были очень вкусные сырные шарики.

Не встретив понимания у брата, Джастин с надеждой смотрит на дочь:

– Она говорила как человек, у которого шариков не хватает?

– Не знаю, – пожимает плечами Бэа. – А как должны говорить такие люди?

Джастин, Эл и Бэа одновременно переводят взгляд на Дорис.

– Что?! – взвизгивает та.

– Нет. – Бэа смотрит на отца и энергично трясет головой. – Совершенно не похоже.

– Для чего это, Грейси?

– Это гигиенический пакет.

– А это зачем?

– Чтобы повесить твое пальто.

– Почему здесь эта штука?

– Это столик.