Текст книги "Ревизор: возвращение в СССР 54 (СИ)"

Автор книги: Серж Винтеркей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

«Да, Паша, наверное, будет поражён, если нищий парень, живший на подачки от своего дяди, которого он сделал директором крупного предприятия в Италии, снова вернётся в аспирантуру, – подумал Альфредо. – Конечно, Ивлев – хороший друг, вряд ли он будет его ругать. Но мне будет стыдно смотреть ему в глаза».

«Нет», – вздохнул Альфредо. – «Никуда я не побегу. Нельзя бежать. Как был, так и останусь директором. Надо просто выяснить, что это за сволочь подослала убийц, и разобраться с ней».

Тем более Джино пообещал, что это сделает. И Тарек, который позвонил ему, пообещал, что обязательно выяснит, кто на него напал. А дяде и владельцу фирмы, в которой работал, Альфредо верил. Имел он основания верить Джино: капореджиме серьезной группировки – вовсе не тот человек, что будет бросать слова на ветер. Это одна из самых уважаемых сицилийских семей Коза Ностра. В ней на такой должности со слабым характером не удержишься.

Ну а Тарек? Так‑то он с виду спокойный гражданский человек, но иллюзий у Альфредо по его поводу не было. Да, он гражданский, но шутки с ним шутить точно никому не стоит. Вон сколько на него телохранителей работает – да ещё доказавших совсем недавно, что они прекрасно знают своё дело.

Стал бы мирный гражданский человек набирать столько волков, готовых при необходимости укусить? Нет, конечно. Тарек – это очень серьёзный человек. Пообещал найти того, кто прислал к нему убийц, – обязательно сделает это…

* * *

Москва, Лубянка

Как и велел председатель КГБ, в восемь утра все необходимые документы лежали уже у него на столе. Сам Вавилов пришёл тоже. Андропов велел ему зайти.

Вавилов тихо сидел, пока Андропов изучал выводы аналитиков. Затем, хмыкнув, спросил:

– Значит, предлагаете всё же отправить Ивлева в Японию?

Вавилов, собственно говоря бы не предлагал, будь ситуация обычной. Уж больно был ценен Ивлев как аналитик, дающий важные и безошибочные прогнозы. Но он уже очень неплохо изучил Юрия Владимировича. И когда они беседовали в субботу, у него сложилось впечатление, что Андропов хочет услышать что‑то не наподобие «держать и не пущать» в отношении Ивлева. А есть у него потребность в какой‑то необычной комбинации, используя интерес японцев к Павлу.

Так что он решил довериться своей интуиции. И именно эту версию вместе со своими аналитиками и прорабатывал за выходные как основную. Но теперь её нужно было отстоять, даже если настроение у председателя в этом отношении за выходные изменилось – что тоже возможно. Он же не робот, а человек. Теперь уже деваться было некуда.

Впрочем, естественно, что Вавилов проработал и запасной вариант, что тоже лежал на столе перед председателем КГБ. А именно – дать от имени Ивлева согласие японцам на поездку, а потом в последний момент найти причину, чтобы Ивлев всё же не поехал. К примеру, он заболел или руководство сочло нужным отправить его в срочную командировку по стране. Да мало ли что еще может быть… Дети заболели, к примеру, или ещё какая‑то уважительная причина возникла.

А вплоть до момента, пока японцы будут уверены, что он приедет, – отслеживать их активность по этому поводу. Мало ли: из посольства какие‑то письма будут слать и звонки делать Ивлеву, в которых будут более подробно расписывать для него программу визита – в полной уверенности, что в Японию он всё же приедет. Уже даже посмотреть на эту программу будет достаточно интересно, чтобы какие‑то выводы сделать.

Андропов, естественно, ознакомился с обоими вариантами в бумагах на его столе. А потом начал расспрашивать Вавилова. И, к его облегчению, первый вопрос последовал именно по первому варианту – с реальным выездом Ивлева в Японию. Это уже говорило о том, что предпочтения Андропова он в субботу угадал правильно…

– Совершенно верно, – ответил Вавилов на вопрос председателя КГБ. – Предлагаю отправить. Дать Ивлеву в сопровождение нашего офицера под видом переводчика, – чтобы всё, что японцы его будут спрашивать, он фиксировал. А заодно Юрий Владимирович пусть фиксирует и всё то, что Ивлев японцам скажет. Для нас это тоже может быть предельно интересно. Мало ли: какие‑то вопросы мы сами ему не догадались задать, а японцы догадаются.

– Ну так японцы‑то тоже будут располагать этой информацией. А учитывая, что это ближайшие союзники США, то она и туда может тоже пойти, – недовольно нахмурил брови Андропов.

– Меня это, кстати, больше всего и смущает во всей этой затее, – продолжил Андропов. – Хочется, конечно, вскрыть схему, по которой японские спецслужбы работать будут в отношении Ивлева. Для нас это уникальная возможность. Но вдруг он какую‑то ценную информацию им сольёт, которую нам не хотелось бы, чтобы они узнали? И тем более – чтобы через них и американцы её получили…

– На этот случай, Юрий Владимирович, надо подробно с Ивлевым перед поездкой будет обсудить, проинструктировать его, что конкретно он может японцам говорить, а что нет, – сказал Вавилов. – То есть, к примеру, все его прикидки по поводу Советского Союза и его союзников, их перспектив экономического развития и политики – велеть, чтобы он на такие вопросы японцам принципиально не отвечал. Но если он что-то по своим прикидкам по другим регионам мира выложит, то, может, ничего и страшного, что японцы и, возможно, и американцы тоже об этом узнают. Всё равно большинство событий в мире происходит из‑за действий именно американцев. Фактически тогда Ивлев, рассказав им о том, что может произойти в той или иной стране, просто расскажет им про их собственные планы в отношении этой страны, которые они там осуществляют, а он смог их заметить.

– А что если нам вообще запретить ему на вопросы, заданные японцами по политике и экономики отвечать? – спросил его Андропов, подумав немного.

Вавилов отрицательно покачал головой:

– Нам и так‑то, Юрий Владимирович, будет непросто с Ивлевым договориться о таком даже сценарии, чтобы рядом с ним под видом переводчика наш офицер работал, а он сам освещал только вопросы, которые мы ему разрешим обсуждать с японцами. А если мы ещё ему скажем: «Ничего, кроме театра и искусства, не обсуждать с японцами», – так он вообще, скорее всего, ехать в Японию откажется.

То, что он пьесу написал, – это не означает, что он театрал. Мы же имеем из‑за прослушки перед глазами весь его распорядок: он в театре если два раза за год побывает, то это уже неплохо.

Если вот, к примеру, за последний год взять его визиты в театры, то один из них – это посещение постановки его собственной пьесы, что вряд ли может быть засчитано. А если человек не театрал, то что он будет с японцами обсуждать по искусству целую неделю в Японии?

Тем более мы же прекрасно понимаем, что японцы его тянут к себе вовсе не для того, чтобы по поводу театра что‑то выяснить. Их явно интересуют его поразительные знания об их японской экономике.

Может быть, и что‑то ещё он с японским послом обсуждал на дипломатических приёмах, о чём мы не в курсе, потому что он нам, естественно, ничего не рассказал.

– Вот же необычный молодой человек, – поморщился Андропов. – Кому другому в его возрасте предложи – пусть на наших условиях, но всё равно же в Японию съездить, – он будет вне себя от восторга. А этого нам, понимаешь, ещё и уговаривать приходится.

На это Вавилов промолчал. Всё, что он счёл нужным сказать, он сказал. А повторять то же самое точно не стоило. Андропов этого не любит.

– Ладно, если всё же решим, что ехать ему надо, хоть и на наших условиях, то какой мы повод найдём ему про это сказать? У нас же вся информация только по прослушке есть, что его приглашают в Японию. Мы же не можем дать ему возможность догадаться о прослушке… – начал рассуждать Андропов.

– Юрий Владимирович, сошлёмся на то, что к нам из Министерства культуры поступил запрос о выезде в Японию Ивлева вместе с членами труппы театра «Ромэн». Вот для нас и основание поинтересоваться у него, что это за запрос и что он планирует по этому поводу делать.

– А на самом деле из Минкульта ничего ещё не поступало? – спросил Андропов.

– Нет, там идут только первичные согласования поездки в целом, – покачал головой Вавилов.

– Тогда также важно, чтобы он, общаясь с кем‑то из Минкульта по поводу предстоящей поездки, не узнал о том, что такого запроса к нам ещё не было, – задумчиво сказал Андропов. – А хотя, впрочем, это ерунда, – махнул он рукой. – Вряд ли кто‑то из Минкульта будет с посторонним человеком болтать о том, что они шлют в КГБ запросы и когда конкретно они это делали… Да, с этой стороны опасности разоблачения у нас точно не будет. Хорошо, значит, надо тогда как можно раньше провести с Ивлевым эту беседу и предварительный инструктаж. Попробуем реализовать первый вариант с поездкой.

– Тут тоже не все так просто, Юрий Владимирович, – вздохнул Вавилов. – Надо бы заранее продумать какие‑то стимулы для Ивлева, чтобы он согласился в эту Японию поехать. А то ведь он запросто может рогом упереться, тем более поняв, что мы его как наживку хотим использовать, чтобы побольше об японских спецслужбах и их методах работы узнать. Заставить же мы его однозначно не можем туда ехать.

– Давайте пока, Николай Алексеевич, попробуем обычный вариант. – велел Андропов. – Без всяких стимулов для Ивлева. А то вдруг он просто так возьмет и согласится? Мало ли, захочется ему всё же на зарубеж дальний посмотреть. Но возможные меры стимулирования вы все же проработайте. Если он упрётся рогом, рассмотрим их с вами. Но в пределах разумного, конечно.

Глава 4

Москва, Лубянка

Румянцев сразу с утра получил свежие материалы прослушки в квартире Ивлева. С огромным интересом ознакомился с разговором Ивлева с популярнейшим артистом Андреем Мироновым. Также был глубоко впечатлён тем, что тот согласился прийти на день рождения Пашки.

Во даёт! – завистливо подумал он.

А затем его внимание привлёк разговор Ивлева с Захаровым – короткий разговор, но из него Румянцев сделал однозначный вывод, что у Ивлева есть какой‑то рецепт лечения ишиаса при помощи шарика. А момент этот был для Румянцева чрезвычайно важным. У него тесть давно уже от этой болезни мучился.

Раз рецепт от Ивлева Захарову помог, то и тестю может помочь.

Румянцев представил, как здорово было бы, если бы у него получилось раздобыть этот рецепт и при помощи шарика у тестя ишиас вылечить! Во-первых, тестя жалко по-человечески. Во-вторых, и с тёщей бы, конечно же, тут же диалог бы наладился.

Тёща у него проблемная, но тестя любит. И за такой подгон однозначно бы отношение к нему изменила.

Он раз за разом перечитывал этот короткий разговор. Так, он сам знал об ишиасе только то, что при нем где‑то в районе задницы сильно болит.

Так и как же можно использовать шарик, чтобы этот ишиас подлечить? – мучился в раздумьях Румянцев. – Задница и шарик… Да только всякая несуразица в голову и лезет. Не надо же его, в самом деле, в задницу засовывать? Или все же надо? Эх, и почему просто нельзя спросить об этом у Ивлева!

Зазвонил телефон. Сняв трубку, он услышал голос помощника Вавилова, который потребовал от него немедленно явиться к генералу.

Такие походы к заместителю председателя КГБ стали для Румянцева настолько привычными в последнее время, что, идя к его кабинету, он всё также думал про то, как при помощи шарика можно вылечить ишиас.

Да, у самого Ивлева никак нельзя спрашивать, – размышлял он. – Ему тут же станет ясно, что его квартиру прослушивают. Ну откуда ещё он мог бы узнать о том, что Ивлев советовал Захарову таким способом ишиас лечить? Да больше, собственно говоря, ниоткуда… Беда!

Вызвал его Вавилов, как он сам и ожидал, по поводу Ивлева. Чего уж там, он только по поводу Павла к нему и ходит.

Генерал поставил майору задачу: встретиться с Ивлевым и обговорить с ним возможность визита того в Японию вместе с театром «Ромэн».

Румянцев, честно говоря, был удивлён. Он был почти на сто процентов уверен, что высшее руководство откажется Ивлева отпускать во враждебную Москве Японию. А тут на тебе – вон какой неожиданный поворот.

Впрочем, не его дело указывать генералам, что следует делать, а что не следует. Так что он внимательно выслушивал инструкции от Вавилова: расспросить Ивлева, делая вид, что мало что знает, о деталях будущей поездки; поздравить с тем, что именно его пьесу японцы отобрали из всего репертуара театра для презентации в Токио, и уточнить про его планы туда поехать, намекнув, что комитет в принципе не возражает. Главное, чтобы он с японцами не общался без приданного ему переводчика.

«Ну что же, надо звонить Ивлеву и договариваться о встрече», – подумал Румянцев.

Правда, неожиданно пришлось задержаться, потому что он прихватил с собой свежие материалы прослушки. А Вавилов, вспомнив о них, захотел с ними в его присутствии ознакомиться, чтобы, при необходимости, что‑нибудь тут же и уточнить.

Увидев про то, что Андрей Миронов согласился посетить день рождения Ивлева, генерал только брови приподнял удивлённо. А вот короткий разговор с Захаровым его заинтересовал гораздо больше.

– Значит, тут получается, Захаров подтверждает, что Ивлев его как‑то от ишиаса смог вылечить… – сказал Вавилов задумчиво. – Жаль, мало тут по делу указано: куда они этот шарик совали? И какого размера этот шарик? – заинтересованно спросил генерал.

Румянцев только руками молча развел с досадой.

– Так, а что это за доклад медицинский Захаров поднял в этом разговоре? Было у нас раньше что‑нибудь про этот доклад по медицине – как поручение от него для Ивлева? – уточнил Вавилов.

– Нет, не припомню ничего такого, – ответил Румянцев. – Насколько известно по материалам прослушки, Ивлев, иногда раз в месяц, а иногда и чаще, читает лекции разные на базе завода «Полет» для своих друзей. Но сомневаюсь, что туда кто-то посторонний сможет проникнуть.

– Ну да, а жаль. Нас бы, между прочим, тоже этот вопрос бы заинтересовал, – нахмурился Вавилов. – Тем более с такой впечатляющей иллюстрацией излечения. Знаю я прекрасно, что такое ишиас, – продолжил Вавилов, – но никогда не слышал о том, что его можно легко вылечить при помощи какого‑то шарика. Вот как Ивлев соображает так хорошо, а? Где он эту информацию находит, которую мы, получается, игнорируем? Ладно, Олег Петрович, это не к вам, конечно, вопрос, – махнул рукой Вавилов и вздохнул.

* * *

Москва, Московский академический театр сатиры

Как‑то так вышло, что Андрея Миронова ещё в самом детстве очень заинтересовали японские самураи. Внушил ему интерес к ним сосед по подъезду – капитан дальнего плавания на пенсии, которого обожали все дети их двора.

Его корабль много плавал по азиатским странам. А дома у него был настоящий самурайский меч, к которому, конечно, детвору тянуло просто неотвратимо.

А он, пригласив к себе соседских детей, сажал их за стол, наливал им чай, ставил плошки с вареньем, которое сам закручивал у себя летом на даче, и начинал рассказывать детворе истории про свои приключения в южных морях. Ну и в том числе – про японских самураев, что когда-то жили в Японии и воевали в причудливых доспехах такими же мечами, как тот, что стоит у него на специальной подставке на тумбе.

Когда Миронову было двенадцать лет, старик умер. Но рассказы‑то его остались глубоко в памяти и Андрея Миронова, и всех тех детей в подъезде, которым он всё это рассказывал.

Миронов как‑то уже и подзабыл про это – вырос всё‑таки уже давно. Что там, казалось бы, какие‑то детские сказки?

Но когда Ивлев рассказал ему про то, что его пьесу повезут в Японию ставить на подмостках Токийского театра, у него тут же вспыхнул тот самый искренний, незамутнённый детский интерес к Японии.

А потом ещё и Боянов с Вишневским сделали ему очень интересное предложение, на которое он совсем не напрашивался.

А может, и в самом деле, – думал он, – съездить в эту самую Японию? Вряд ли когда‑нибудь ещё появится такой же шанс. Интересно же посмотреть, как в этой самурайской стране люди живут. А может быть, если повезёт, то удастся себе такой же самурайский меч купить, какой был у дяди Гриши…

Соблазн оказался слишком велик. То ли ностальгия по детству сыграла свою роль, то ли в целом скучно стало как‑то посередине зимы. Но захотелось ему съездить куда‑нибудь в абсолютно новое место, где всё точно будет совсем не так, как в Советском Союзе.

Так что Андрей Миронов подумал, что, наверное, на это предложение надо соглашаться.

Вот только он решил, что это надо обязательно согласовать со своим руководством в Театре сатиры.

Миронов терпеть не мог всякие интриги. Многие артисты были так тесно в них вовлечены, что они отнимали у них массу времени. С его точки зрения, они гораздо большего добились бы, если бы вместо этого заядлого интриганства работали над своим развитием как актёров. И сам Миронов ни в коем случае не хотел уподобляться одному из этих товарищей.

Так что да, он прекрасно знает, что сейчас не XIX век, а он не актёр крепостного театра, который не имеет права сам ничего решать за себя. Но всё же ему будет гораздо легче, если об этом его решении Плучек узнает именно от него.

Художественного руководителя Театра сатиры Миронов очень уважал. Человек он был талантливый и толковый. Работать с ним временами, конечно, было непросто, потому что он был очень требовательным. Но в плане развития актёрского потенциала Валентин Николаевич отрабатывал на все сто. Такого человека волей‑неволей будешь уважать.

Да взять ту же самую постановку «Ревизора», в которой они с Папановым играли с 1972 года. Как Плучек блестяще над ней поработал! И каким неизменным успехом у публики пользовалась эта постановка!

* * *

Москва, квартира Ивлевых

Чем мне нужно заниматься с утра, у меня никаких сомнений не было и быть не могло. Ясно, что в спецхран надо ехать, учитывая, что у меня уже закончились материалы, на основании которых можно очередной доклад делать.

Позавтракал, поиграл несколько минут с детьми, поболтал с Валентиной Никаноровной о вчерашнем дне рождения. Няня очень хвалила, как всё прошло, и восхищалась тем, что к нам смог сам Андрей Миронов заглянуть. Выразила надежду, что я смогу укрепить с ним отношения на будущее.

– Он такой блестящий актёр, Паша! Он так играет великолепно! Мы с Балдиным только за последний год на трёх его постановках были. Хорошо, что у него есть возможности билеты доставать. Кстати, Паша, будь готов к тому, что если людям станет известно, что ты с Мироновым дружишь, тебя начнут все осаждать с просьбой достать билетики на его пьесы.

Я ошалело посмотрел на Валентину Никаноровну, потом кивнул, сообразив, что так оно и есть. Мудрая женщина. Мне, к примеру, это и в голову не пришло.

– Ты уж сразу определись, Паша, будешь ли ты помогать с этим. Возможно, лучше просто сразу же начать всем отказывать, а то вряд ли тебе удобно будет самому у Миронова контрамарки выцыганивать постоянно для своих знакомых.

– Вот точно, Валентина Никаноровна, так и буду делать, – с благодарностью за мудрый совет, сказал я.

Зазвонил телефон. Подняв его, услышал голос Румянцева. «Интересно, а ему что надо?» – подумал я.

А тот, поздоровавшись, озабоченно сказал, что хочет встретиться, и желательно побыстрее. Мол, есть что срочно обсудить.

Договорились, что он через час подъедет. Правда, я тут же согласовал с ним, чтобы он меня потом подкинул до спецхрана. Румянцев никаких возражений не имел.

Договорился с ним также, чтобы он меня у продовольственного магазина, в двух минутах ходьбы от моего дома, подобрал. Учитывая, что наш разговор слушает Валентина Никаноровна, обосновал это тем, что хочу забежать туда, купить пару бутылок водки, чтобы передать с Олегом Петровичем нашему общему знакомому.

Румянцев тут же мне подыграл, сообразив, что кто‑то меня явно слушает. Ну, понятное дело, ему это не впервой.

А мне неохота была, чтобы Румянцев на своей машине меня прямо около моего дома подбирал. Буду шифроваться на всякий случай.

Подумал, что очень удачно наша встреча выходит.

Я же сам собирался его, когда на выходных об этом думал, в понедельник набрать. Правда, как‑то немножко подзабыл. Вот и намылился сразу же в спецхран ехать, а тут удачно вышло – он сам позвонил.

* * *

Италия, Сицилия

Коста, пережив очень плохую ночь, в одном из своих самых надёжных убежищ, встал с больной головой. Впрочем, он и не спал толком, всё мучился, размышляя над тем, что же ему теперь делать, влип он, конечно, по полной программе, скорее всего, крестный отец уже в курсе, что раненые боевики принадлежат ему.

Коста прекрасно понимал, что теперь всё очень серьёзно. Никто не любит неудачников, а он уже дважды потерпел серьёзную неудачу.

Да, в этот раз он ещё и фактически нарушил прямой приказ крёстного отца – забыть про этот завод. Плохо, очень плохо…

Он прикидывал разные варианты. В том числе, конечно, напрашивался и вариант немедленно сбежать из страны. Но это будет означать полный крах. Большая часть людей, конечно же, за ним не последует.

А самый главный вопрос: что делать с теми, что за ним пойдут?

Одно дело здесь, на Сицилии, когда у него всё схвачено, когда его прикрывает авторитет крёстного отца. Кто посмеет не платить ему дань? Кто посмеет взглянуть на него косо на его территории? Мало найдётся настолько неосторожных людей.

А ведь если бежишь из Сицилии, то в Италии оставаться уже нельзя. Придётся уезжать очень далеко. Коза Ностра – это не та структура, из которой можно просто выйти по собственному желанию.

После того, как так накосячил, особенно если ты находишься на высокой позиции, ясно, что крёстный отец будет озабочен тем, чтобы он, оказавшись вне организации, не попал в поле зрения какой‑нибудь спецслужбы и не начал рассказывать разные деликатные моменты о деятельности в Коза Ностре.

И ведь действительно: знает он очень много, гораздо больше, чем нужно, чтобы крёстный отец спал спокойно.

Да, бегство – не вариант. Придётся прятаться всю оставшуюся жизнь в какой‑нибудь глуши подальше от Италии. И чем он там будет заниматься?

Конечно, прежде всего он подумал о рэкете: почему бы не уехать куда‑нибудь в ту же самую Америку и не выгрызть себе кусок контроля над какой‑нибудь территорией? Пусть американские лавочники, владельцы ресторанов платят ему дань.

Но нет, США никак не подходили. В США полно выходцев из сицилийской мафии. Едва он там появится, у крёстного отца тут же появится информация о нём. А дальше нужно ждать наемного убийцу…

Значит, нужно будет заниматься чем-то, что не привлечёт к нему внимания…

Но чем вообще можно заниматься, не привлекая к себе внимания? Если ты не можешь позволить себе светиться, привычные занятия сразу же отпадают. Ведь для того, чтобы захватить какую‑то сферу влияния, ему придётся и стрелять, и вести переговоры с теми, кто раньше контролировал эту территорию. Ясно, что тут же информация о нём пойдёт кругами распространяться.

Неужто придётся, взяв свои накопления – кстати говоря, не такие большие, как ему хотелось, – просто проживать их? А когда они закончатся – нищенствовать или заниматься честным трудом? Нет, это никуда не годится.

Да, лучше пойти с повинной головой и отдать крёстному отцу все свои накопления. Главное, чтобы он оставил его на прежней должности и простил за то, что он нарушил его прямой приказ. Останется жив, сохранит свою должность – будут у него и новые накопления. Потому как бегство совсем не вариант.

Коста представил, как он, сбежав, лет через семь окажется за стойкой какого‑нибудь бара, обслуживая туристов, или, того хуже, будет посуду на кухне мыть. Потому что деньги закончились, и другого варианта зарабатывать на жизнь у него не останется.

Если он ничем не будет заниматься, то и люди его разбегутся, какие бы они ни были преданные. На что он будет их содержать? На свои собственные накопления? Тогда денег вообще надолго не хватит.

В результате к утру Коста пришёл к единственному, как он подумал, возможному варианту: надо собрать все свои накопления, и идти к крёстному отцу сдаваться в надежде на то, что щедрый подарок заставит его смягчиться и забыть о его прегрешениях. Ну и одновременно он, авось, будет доволен тем, что он подтвердит свою лояльность…

* * *

Москва, Московский академический театр сатиры

Валентин Николаевич Плучек, художественный руководитель театра сатиры, когда в коридоре к нему подошёл Миронов с просьбой о разговоре, немедленно повёл его к себе в кабинет.

Мало того, что Андрей Миронов был самой серьёзной звездой его театра, так он ещё и человеком был очень комфортным в общении – в отличие от некоторых, которые, едва засветившись в глазах публики, тут же немедленно ударяются в снобизм.

Да и уважал Плучек безумно творческую натуру Миронова, которая обогащала любую играемую им роль.

К тому же Миронов на какие‑то разговоры напрашивался достаточно редко. Так что мало ли у него что‑то случилось важное?

В этом отношении Миронов очень выгодно отличался от некоторых своих коллег, которые осаждали худрука по поводу и без повода, действуя по принципу, что чем чаще попадёшься на глаза, тем выше шансы, что худрук о тебе вспомнит, когда будет работать над новой постановкой, и даст тебе роль получше.

Не сказать, чтобы это так уж хорошо работало с точки зрения самого Плучека, потому что, естественно, тех, кто ему надоедал больше всех, он ни на какие особо хорошие роли ставить не стремился. Но тем не менее такого рода доставучие товарищи – это неизбежная особенность работы любого театрального администратора высокого уровня.

Ну и тем более некоторые артисты, как дети, видят в худруке чуть ли не папу с мамой. И чуть что бегут к нему жаловаться на любые свои, даже самые незначительные жизненные проблемы.

Миронов от них отличался в выгодную сторону: со своими делами он разбирался самостоятельно и не путал худрука со своими родителями.

Но в чем же может быть его вопрос? Доходили до Плучека вести, что семейная жизнь Миронова не задалась. Какие‑то у него с его женой серьёзные противоречия присутствуют. Может быть, наконец, пришло время и с его стороны попросить о какой‑то помощи в семейных делах или хотя бы о совете? В отношении Миронова Валентин Николаевич был готов такой совет или помощь ему немедленно при необходимости предоставить.

Но Андрей Миронов сумел удивить его, сказав с застенчивой улыбкой:

– Валентин Николаевич, вот я с детства мечтал Японию повидать, а мне взяли и внезапно предложили такую возможность. Только для этого нужно будет сыграть роль в другом театре. Хотел вас честно предупредить об этом, чтобы вы что‑нибудь не то не подумали про меня. Поверьте, я полностью удовлетворён ролями в нашем театре сатиры, и, более того, рад работать с вами и с моими коллегами по Театру сатиры, и никуда отсюда переходить не хочу.

– Так, Андрей, подожди, я немножко запутался. Какой такой театр и причём тут Япония?

Андрей Миронов терпеливо изложил ему наконец свой вопрос, так что он стал полностью понятен. Мол, театр «Ромэн» удостоился приглашения от японцев на выступление в Токио. А недавно, при случайной встрече с Бояновым и Вишневским, он получил от них предложение временно занять одну из ролей на время этой поездки. Начав ее осваивать, конечно же, еще перед поездкой на подмостках «Ромэна».

Плучек задумался. С одной стороны, конечно, ему всё это не нравилось. Да какому же худруку понравится, если кто‑то пытается переманить его главную звезду в другой театр?

А с другой стороны, Андрей Миронов явно не из тех людей, что будут врать ему в лицо. Япония… Да он сам бы с удовольствием съездил бы в Японию при оказии.

Ну как же хитры Боянов и Вишневский, раз сделали Миронову такое предложение! Настоящие цыгане! Лошадей теперь, понимаешь, нет смысла воровать, так они пытаются умыкнуть его лучшего актёра…

А с другой стороны, Плучек прекрасно знал, что у Миронова настоящий мужской характер. Если он что‑то решил, то отговаривать его бесполезно.

Начнёт он сейчас возражать или ставить ему препоны – и всё это может закончиться достаточно плохо. Нет, Миронов ничего ему, конечно, не скажет обидного, но может разочароваться в нём как в худруке. И вот тогда действительно у Боянова и Вишневского появятся шансы на то, чтобы переманить его окончательно к себе в «Ромэн».

О «Ромэне» Плучек не был какого‑то выдающегося мнения: такой себе театр среднего уровня, ничем особо не примечательный, кроме цыганской экзотики.

Были, есть и будут люди падкие на всё громкое, на всё яркое, поэтому со зрителями у «Ромэна» всегда будет полный порядок, что бы там ни было на сцене. Вполне возможно, зрители не ждут особого качества от пьес, на которые туда приходят. Им важно прежде всего зрелище – яркое и шумное. И это зрелище цыганские артисты без вопросов зрителю дают.

Правда, совсем непонятно, чем японцы соблазнились, предложив «Ромэну» эту поездку в Токио. О японцах до этого момента он был лучшего мнения…

– А когда эта поездка в Японию предстоит? – спросил он Миронова.

– Говорят, что в феврале, но точные даты прямо сейчас согласовываются в Минкульте.

– А на сколько дней?

– На неделю. Это уже точно известно.

– Ну, недельное отсутствие наша публика потерпит, – кивнул Плучек, приняв решение. – Единственная просьба, чтобы эта временная работа в «Ромэне» не повлияла на график ваших репетиций и выступлений в тех пьесах, в которых вы, Андрей Александрович, у нас задействованы.

– Это, Валентин Николаевич, я в первую очередь обсужу с Бояновым и Вишневским, – пообещал Миронов.