Текст книги "На восточном порубежье"

Автор книги: Сергей Жук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Измена значить! Я же говорю приступом идут! Запалить «Льва хотят! Во! Гляди зарево! Все же запалили!

Лебедев схватив, что попало под рука из оружия, со своими людьми бросился на выручку. Длинными показались в ту ночь эти две версты. Ветер бил в лицо мокрым снегом. Языки пламени от горящего «Льва» все росли, причудливо прыгая на ветру, кривляясь, и отрываясь исчезали в ночном небе.

Кругом черная мгла, Шум волн заглушает все другие звуки, слепит приближающееся пламя огромного кострища. Задыхаясь от быстрого бега, Лебедев с дружиной неожиданно оказался окруженным со всех сторон коряками. Десятки стрел, копий, ножей обрушились на головы казаков. Тот бой был отчаянным, кровопролитным и коротким. Пали все казаки вместе со своим пятидесятником Иваном Лебедевым. Страшную засаду приготовили для них инородцы. Всем скопом навалились, и буквально подняли казаков на копья. В тот год многие местные племена учинили бунты и измены супротив русских.

В Ямском остроге переполох тоже был не шуточный. Одиннадцать человек гарнизона, оберегавших ясачную государеву казну, это весь люд что прибывал в остроге. От Лебедева ни слуху ни духу, как в воду канули.

К вечеру следующего дня коряки осадили Ямский острог. Выстрелы казаков, и редкие шибания из единственной старой медной пушки, зло обрушились на осаждающих редким но убийственным градом свинца. Казаки были мастера огненного боя, каждый из них добрый стрелок.

Но защитники Ямского острога пришли в оцепенения, и даже их ружья на время замолчали, когда по ним ударили новейшие фузеи, из арсенала Афанасия Шестакова, что были еще вчера в трюмах «Льва». Сомнений, что Лебедев со своими людьми все перебиты, уже не оставалось. Другой ценой фузеи бы не оказались в руках инородцев.

Коряки палили из фузей как могли. Редкие пули свистели над головами осажденных, и ударялись в стены острога.

Хоть и старались русские держать в тайне науку огненного боя, но совместное проживание дало свое. К тому же многие инородцы были в острогах на различных службах, и даже крестились в православную веру. От таких вообще секретов не было, их даже приходилось обучать огненному бою для служб государевых.

Теперь кроме корякских стрел приходилось опасаться и свинцовых пуль. От стрел есть извечная защита кольчуга да панцирь, а вот от пуль не спастись. Та коль попадет, то суждена тебе тяжелая рана или смерть, а каждому известно, пуля дура.

Баталия у Ямского острога вышла не шуточна, страстей и крови предостаточно. Кроме свинцового града пуль, защитники боролись с огнем. Стены, облитые животным жиром, полыхали в темноте осенней ночи безнадежно. К утру четверо защитников острога пали. Остальные ушли с рассветом по подземному ходу.

До Тауйского острога дошли двое казаков: Еким Писарев и Павел Баев. С их слов и была составлена отписка.

– Остальных нас семь человек бог миловал. Едва вышли живы тайным ходом, и пошли в Тауйский острог. Наличная его императорского величества товарное барахлишко, так же собранная ясачная казна, лисицы красные и горностаи осталось на Яме в амбаре. Вынесли из оного острогу токмо знамя – образ пресвятой Богородицы, да шесть фузей. Пропитание добывали дорогой, что уж бог пошлет. По скудности харчей пятеро нас ослабли и остались в зимовье на Оле, для пропитания от рыбной ловли. Коль уж им там стало нам неведомо.

Коряки с верховий реки Ямы взбунтовались не на шутку. Как выяснило следствие, они сожгли судно и острог, а казну, фузеи, инструменты судовые (паруса, якорь) и казачьи пожитки разделили, Якорь изломали и наковали из них наконечники для стрел. Особенно испугало Тауйского приказчика, что коряками в Ямском остроге взято много оружия, пороху и свинцу. И, как показали события, обращаться с ними они умели.

9

Казачий голова Афанасий Федотович Шестаков, дождавшись устойчивых морозов, вышел из Тауйского острога в ноябре, и сухим путем отправился к Пенжинской губе. Под его началом было чуть более сотни человек, среди которых семнадцать служилых казаков, а остальные все инородцы, якуты, тунгусы да коряки. Имелся и писарь, казак Осип Хмылев.

По задумки Шестакова, целью вынужденного похода, стало замирение прибрежных коряков, приведение их под государеву руку и сбор ясака. Группа есаула Остафьева будет идти вдоль побережья беря ясак с инородцев и описывая тамошние реки и горы. Этот путь считался более спокойным, ведь побережье уже многие десятилетия под рукой русских государей, поставлены остроги и зимовья. Местные коряки ясак платят исправно, лишь изредка, дивясь на малолюдство русских служилых людей, начинают чинить измены и дела воровские.

Сам Афанасий пошел маршрутом нехоженым, по глухим таежным дебрям, где в укромных уголках затаились стойбища немирных коряков, покинувших Охотское побережье. Они встречали его враждебно и старались откочевать с его маршрута. Но уйти от Шестакова было не просто.

Уже было упомянуто, что отряд состоял большим числом из якутов тунгусов, и коряков. Это не случайность. Шестаков будучи человеком искушенным, использовал извечную практику русских в тех удаленных местах. Ведь якуты хорошие воины. Все крещеные в православие, в бою смелы и упорны. Тунгусы лучшие охотники и проводники, а коряки опытные кауры и погонщики оленьего стада, что следует вместе с отрядом и служит основным пропитанием. Но самое главное в этом то, что все эти народы люто ненавидят друг друга. Всю свою историю они ведут борьбу за выживание, и главный в этом враг соседний народ. Эта ненависть заложена очень глубоко, на века, на животном уровне и никогда не оставит их. Ну а русских они более бояться, чем ненавидят, и именно русские стали тем звеном, что сдерживали бойню между ними. И хоть непривычно было инородцам, даже удивительно, но порой русские защищали их, а зачастую спасали от поголовного уничтожения. Таким образом девятнадцать русских служилых, что были под началом у Шестакова без труда управлялись с инородцами в четверо больше их числом, и даже спокойно спали, будучи основой благополучия всего разноязычного племени.

Корякский князец Иллик, с родниками проживал ныне на реке Таватоме. Глухое надо сказать место, а таился Иллик здесь неспроста. Еще год назад, будучи староплатежным ясачным, он со своим племенем проживал недалеко от Охотска. Но злые духи, что посетили его с огненным зельем помутили разум Иллики. Возомнил он себя великим воином и побил служилого Василия Калаганова, что с товарищами возвращался в Охотск. Большую ясачную казну вез казак, вот она и послужила соблазном для захмелевшего князца. Душегубство то, великий грех перед белым царем, за это лютая смерть ждала коряка со всеми родниками. Вот и бежал Иллик на дальнюю речку.

Шестаков следовал обычным своим порядком. Впереди верхом на оленях в версте от главных сил разведчики тунгусы. От этих таежных жителей привыкших выслеживать зверя не укроешься. Осторожные, внимательные к каждой мелочи, он первыми почуют приближение человеческого стойбища.

Следом за тунгусами на собачьих и оленьих упряжках шли главные силы, русские и якуты. Воины всегда в доспехах, а оружие наготове. Замыкает караван стадо оленей и нарты с провиантом и имуществом. Тут трудятся коряки, весьма способные в условиях тайги управляться с крупными стадами животных, а присматривают за ними все те же тунгусы, что по жизни главные враги коряков. Но была еще одна причина, что сплачивало все разноязычные племена включая русских в одно целое. Это страх перед неведанным народом, что приходит из далекой каменной тундры, с берегов Северного моря и прозываемый ими Чукчи. Те приходят чтобы забрать стада оленей и женщин, а детей и мужчин уничтожают без жалости, как диких зверей. Им они не нужны.

Так что отряд Шестакова двигался быстро, способно и с немалыми пользами. Коряки, не успевая откочевать и застигнутые врасплох, неизвестно откуда свалившимися казаками, безропотно давали шерть на послушание, и платили ясак красными лисицами.

Князцу Иллике не повезло более других, он даже сбежать не успел. Предварительно окружив стойбище, казаки с якутами напали на Иллику с родниками, но неожиданно для себя получили отчаянное сопротивление. Коряки схватив копья бросились на русских.

Сам князец даже попытался напасть на Шестакова. Неожиданный удар копьем пришелся в аккурат в стальную пластину, что была зашита в тегеляе прямо на груди. Скользнув по препятствию к плечу, наконечник оторвал воротник защищавший шею и ушел мимо. Далее Афанасию не составило труда отбить нападение князца, ударами сабли он загнал князца в чум. Там уже таилось более дюжины инородцев. Ощетинив копья, свирепо, по звериному, скаля зубы они не собирались сдаваться.

– Огнем их! – Закричал голова. – Запалить чумы!

То, что далее происходи не нам диву даваться. Промасленные и прокопченные годами шкуры заполыхали. Не смотря на огонь, коряки продолжали сопротивляться не желая сдаваться. Так и сгинул князец Иллика со своими родниками. Кто от пуль, а кто задохнулся в дыму.

Много пролил корякской крови казачий голова. Весь его маршрут от Туйска до Гижиге мечен ею. Большой ясак собрал Шестаков. Две сотни новоплатежных инородцев проживающих на реках Яма, Тумане, Вилиге, Таватоме, Аякане, Гижиге склонил он к ясачному платежу.

10

С уходом Афанасия Шестакова из Охотска жизнь в портовом поселке пошла своим чередом. Вернее сказать каждый занялся своими делами.

Утомленный имперскими делами Комиссар Охотского острога Семен Лыткин пропадал все более в амбарах да кладовых. Стараясь наконец уразуметь, каким образом сложились его барыши. Сколь добра утекло, и сколь удалось утаить. Дело не простоя, все записи надо в журнал с умом занести, что бы все ладно сходилось. На следующий год замену обещали прислать, а это дело без проверки ни как!

Штурман Якоб Генс, после разрыва отношений с казачьим головой, обосновался на заброшенной заимке, и долгое время в Охотске даже не появлялся. Поговаривали что бражничает беспробудно с тунгусским князцом Олаем.

Оно так и было, но хитрый голландец затеял все это неспроста. В результате месячной запоя, тунгус оказался в долгах у Генса. Тот наливал драгоценное питье в долг, а цены были таковы, что впал князец вместе со своими родниками, если не в рабство, то в полную зависимость от штурмана.

Вот тут и началось протрезвление. Велел штурман Генс князцу мастерить берестяные короба великое множество, да собирать по тайге ягоду, что по осеннему времени в аккурат подошла для сбора. А затеял голландец организовать под Охотском винокурню, что по местным делам ново и сулило большие доходы.

На этот счет у Сибирских воевод имелось императорские предписания. В них, спаивание инородцев виделось как дело вредное, не менее чем распространение огнестрельного оружия. Ведь спаивание подрывало важнейшее государственное дело, такое как сбор ясака. Пьяный тунгус, коряк или другой сибирец на охоту не будет гож, и ясака с него доброго не взять. Но здесь в Охотске воевод нету, а комиссару Охотскому до него дела нет, если только подарки затребует, так то само собой, дело обычное.

Солод, на закваску, котлы и другую утварь, он приобрел по случаю еще в Тобольске и Якутске, а сейчас по их прибытию, запустил в дело. Так что задымила труба так, что сивушный дух разошелся по тайге на многие версты, изрядно напугав ее диких обитателей.

К зиме винокуренный заводик Якоба Генса выдавал спирты в нужном количестве, и можно сказать должного качества. А с клиентурой дело ни стало. Потянулся сюда гулящий люд, а большим числом инородцы. Кроме денег понесли драгоценные меха, и намытое в здешних реках золотишко. По местному обыкновению, за столь дорогой и редкостный продукт соответствующая плата.

Подштурман Федоров и геодезист Гвоздев тоже не сидели без дела, но касательства к делам Якоба Генса не имели и даже осуждали. Молодые офицеры организовали в Охотске таможенный пост, где сами и стали нести службу. А собирать таможенную пошлину было с кого. Это все более русские промысловые и купцы, что не малым числом ведут торговлю на Шантарских и Курильских островах с тамошними иноземцами, а то и до Японских островов добираются. Японские и американские купцы дело редкое, хотя судьба забрасывает их порой и на эти далекие Охотские берега.

Главным переживанием объявившихся таможенников, стало отсутствие у таможни своего судна. Приходилось обходиться мелкими баркасами, что не позволяло совершать дальние рейды. Поэтому возвращение «Восточного Гавриила» после разбоя у берегов Тауи, вызвало кипучую с их стороны деятельностью.

Бот ладили быстро. Неожиданную помощь и активное содействие, подштурман и геодезист получили от матроса Петрова. Напомню что ныне матрос Ленька Петров уже не матрос, а главный квартирмейстер экспедиции, о чем у него был документ, писанный самим головой Шестаковым и за его печатью.

Ленька очень гордился своим нынешним положением, и при всяком удобном случае старался показать свою власть на деле. Но каждый был занят своим, и до Леньки особых дел не было. Но тут дело касалось ремонта судна, что находилось в ведении экспедиции, и являлось объектом прямого вмешательства квартирмейстера Петрова. Ведь инструмент, материалы, всяческое судовое имущество, все было на складе, которым и заведовал Ленька, а звание квартирмейстера было повыше штурманского или примеру самозваного таможенного головы, ведь у Федорова на то бумаги не было.

Вышло так, что по окончанию ремонта Петров неожиданно заявил.

– Господа офицеры благодарю за старания, и готов оплатить труды ваши.

– Но мы рассчитывали, что «Восточный Гавриил» будет при таможенной службе. А сии службы в портовом месте, без судна на то годного, не справить! – Возмутился геодезист Гвоздев.

– Какие вы таможенники без грамоты императорской, или на худой конец Якутского воеводы, – усмехнулся Петров.

– Нами отправлено предложение о необходимости Охотского таможенного поста, но ответ от его Императорского величества придет не ранее следующего года, – пояснил штурман Федоров.

– Ну, когда придет, то и вопросов не будет. А сейчас судно для других дел потребно. Подмогу собираю для головы нашего Афанасия Федотовича. Сам с людишками пойду на боте. По нынешним временам без судна морского вдоль берега бродят лишь дикие иноземцы. А русскому человеку без морской подмоги не можно. А вы господа офицеры шли бы со мной на боте!

– Как командир таможенного поста я оставить службу не могу! – категорично заявил штурман Федотов.

– А вот я пожалуй пойду на «Восточном Гаврииле», – даже с легкой радостью согласился Гвоздев. – Хорошо бы до Тауйского острогу успеть до ледостава!

– Так все готово! – тоже обрадовался матрос. – Завтра к полудню и отходим. Ведер сейчас попутный, мореходы сказывают дней за семь дойдем до Тауи.

Так, в тот 1729 год Тауйский острог принял еще одних гостей. Бот «Восточный Гавриил» под командой матроса Петрова и геодезиста Гвоздева вместе с командой, встал здесь на зимовку.

11

В первых числах января 1730 года Шестаков достиг реки Туманы, где соединился с отрядом есаула Ивана Остафьева. Теперь их объединенный отряд насчитывал двадцать три русских служилых людей и полторы сотни инородцев.

Но, к сожалению, эту встречу назвать счастливой или благополучной нельзя. Пройдя до реки Гижиге, отряд не нашел здесь ни острога, ни «Льва» с запасами, ни Лебедева с командой. Не подошла и помощь из Анадырского и Камчатских острогов.

Шесть недель простоял казачий голова Афанасий Шестаков на месте, где была запланирована встреча объединенных сил. Шесть недель ожидания, шесть недель душевных мук. Они были столь значительны, что причиняли физическую боль. В груди будто воспаленный ком, что давит изнутри, причиняя ноющую боль непрерывную и мучительную, мешающую дыханию и мыслям. Днем тебя не оставляют вопросительные взгляды людей, а ночами кошмары сновидений.

Эта пытка не шуточная. Редкий человек способен вынести подобное. В голове менялись события, поступки, лица участников, что стали предвестниками настоящего действия. Были среди них непримиримые противники, было немало и лиц близких ему людей. Одно было ясно, что все они вольно или невольно стали участниками и причиной столь трагического положения экспедиции Шестакова. Но узнать, что либо, а тем более правду, здесь среди безмолвной заснеженной пустыни, было не возможно. Сколько потрачено сил! Дорога в Петербург, дебаты в сенате, бесконечные хлопоты по сбору экспедиции, и все для того, чтобы в одиночестве с горсткой русских людей оказаться здесь среди каменной тундры, в окружении непримиримых врагов.

Стояние на реке Гижиге далее становилось не возможным. Особенно беспокоили местные оленные коряки, что стали промышлять воровством, и даже закололи ночью двух казаков, что стерегли казну.

Потеряв всякие надежды дождаться подмоги, Афанасий Шестаков в марте 1730 года переправился через реку Парень и пошел на север к Анадырскому острогу.

Но достигнув реки Вахлы пришлось остановиться. Охотские крещеные коряки, что были в составе отряда стали проявлять крайнее беспокойство.

Вечером у костра состоялся совет. На нем, кроме Шестакова и есаула Ивана Остафьева присутствовали, служилый человек дворянского роду Борис Жертин, толмач Лука Ярыгин и казак Григорий Сараха.

– Последнее время наши коряки ведут себя странно. Некоторые даже бегут. Князец Багачан с родниками, учинили противное. Ведь, шельмы, наотрез отказались участвовать в походе далее, и вчера сбежали, – высказал свою тревогу голова, обращаясь в первую очередь к толмачу.

– А бес их знает! Только последнее время они будто хворые псы хвосты поджали. Знаете когда волки идут за упряжкой, молодые и здоровые кабели лишь злее становятся, а старые и хворые молчат и хвосты жмут, так и коряки видимо беду учуяли.

– Ты Лука Ваньку не валяй! – оборвал его казак Сараха. – Сам же сказывал, что чукчи пришли и грабят местные юрты!

– Сказывал! Но то домыслы мои, а от коряк, толком, ничего не добился, – обиделся толмач.

– Надо встать здесь станом да оглядеться, – предложил осторожный есаул.

– Шли Афанасий людей в разведку! Пускай осмотрятся. Не след голову совать без оглядки.

– И то верно! Городите стан. А пошлем тебя Лука, и дружка твоего Сараха. Сведайте все толково, и донесите в подробностях. Да поспешайте! Стоять на месте, лишь орду инородцев вокруг себя собирать.

В скорости, казаки принесли тревожные вести. В здешние места, в край оленных коряков пришли чукчи. Громят их стойбища, угоняют тобуны оленей, забирают в полон лишь женщин и детей, мужчин поголовно уничтожают.

– Сами мы чукчей не видели и сколько их судить трудно. Но коряки бают, что число их не малое.

Вскоре к русскому стану в поисках защиты стали подтягиваться коряки уцелевшие от погромов. Они добровольно просились под руку императора Российского, и клялись исправно платить ясак во вечные времена. Только чтобы русские отогнали чукчей прочь.

– Надо бы их самих гнать прочь от стана! Накличут беду на наши головы! – бурчал есаул Остафьев.

Но Шестаков его опасения не разделял. У него в голове крутились совсем иные мысли. Уж сильно коряки собрались большим числом. Где потом сыскать столь много ясачных инородцев!

– А расспроси Лука сколь чукчей пришло и какой у них бой да вооружение.

– Этот коряк сказывает, что числом их великое множество, наверно как у него оленей в двух табунах, бой у них лучный, копья да ножи, железа мало, наконечники все больше костяные и из рыбьего зуба.

– Сколь же у него оленей в табуне? – уточнил голова.

– Обычно табун не менее тысячи головок, – чуть слышно выдохнул кто-то из казаков.

– А спроси Лука у князцов, готовы ли они идти союзниками с нами на чукчей.

Потолковав с коряками тот вскоре сообщил.

– Они согласные.

– А после битвы, как чукчей прогоним, дадут ли нам на прокорм рыбы и оленей табун.

– И на то согласные они. Только ты голова на них шибко не надейся, народец они вороватый, – прибавил от себя Лука. – Это сейчас от страха на все согласные, а после ищи их по тайге.

– Казаки! Нам деваться некуда! Как не кинь мимо чукчей не пройти, а так все же подмога, и с харчами вопрос решим. Не в первой нам малым числом бивать инородцев. Покажем им силу русского оружия! Побьем чукчей, весь этот край нам покориться. Готовьтесь братья казаки к бою, на рассвете выступим разом.

Утром выступили, и на второй день наехали на только что покинутые чукотские станы. Оглядеться бы голове, оценить противника. Даже по брошенному стану видно, что эта орда в походе организована, и дисциплинированна.

Но переоценил свои возможности Шестаков, а вот неведомого противника и его военные способности недооценил. Оставив Остафьева с пятью казаками охранять ясачную казну, казачий голова бросился в погоню за призрачным народом.

Странно и удивительно даже подумать, но четырнадцать казаков с союзниками, среди которых можно положиться лишь на два десятка якутов не обороняются по нужде случившейся, а сами преследуют врага, причем неведанного и числом великим.

Между реками Парень и Пенжиной протекает река Егача, впадающая в Пенжинскую губу. На ее берегах и настиг Шестаков чукотскую орду.

Передовой отряд чукчей, построенный у отрогов небольшой сопки, преградил им дорогу. Они стояли молча, плотным гуртом, словно стадо оленей сбившееся в кучу. По краю самые сильные и опытные воины, облаченные в длинные доспехи. Крашенные светлой краской, они сливались с ледниками, делая отряд пришельцев с каменного носа, тоже похожим на ледяную глыбу. За плечами щиты, что двигались словно крылья сами по себе, надежно защищали спину. Лица воинов были закрыты масками из костяных полос. Их назначение беречь глаза от колючей пурги и яркого света, но сейчас они придавали воинам устрашающий вид. Вообще их вид сквозь легкий туман, был не реальным, каким-то призрачным, не земным.

Предводитель чукчей был виден сразу. Он выделялся ростом, и доспехами, имеющих серебристый цвет. Как и окружающие его чукочи, был неподвижен на подобие каменного истукана из родной тундры.

Все казаки видели их впервые, всем они напомнили архангелов, спустившихся с небес по их души. Но это служилых не остановило, а придало лишь больше спокойствия. Все мы в руках божьих.

По команде Шестакова, русские и якуты встали в центре и изготовились фузеи к стрельбе, а коряки разбившись на две группы прикрыли фланги.

Чукчи продолжали стоять как изваяния и наблюдали за русскими сквозь прорези масок. Расстояние позволяло сделать залп из ружей, что и последовало.

Крайний ряд чукчей упал как срезанный, но вот на счет остальных ожидания не оправдались. Чукчи не кинулись от страха наутек. Их тойон кивнул головой и они, с удивительным проворством, кинулись на русских.

В считанные секунды, перепрыгивая через камни и другие препятствия, не дав даже времени перезарядить ружья, они оказались возле русских. Зато этих секунд хватило корякам. Бросив оружие, они с не меньшим проворством бежали с поля боя.

Разгорелась не шуточная баталия. Русские и якуты держались достойно. Тяжело было чукчам противостоять натеску сабель, их под час даже теснили. Падали мертвые, но живые будто не замечали, нападали снова и снова.

Афанасий Шестаков бился в первых рядах. Его охватил бешенный азарт сражения. Казалось он один способен разгромить эту орду. Чукотские доспехи из кожи секачей, не выдерживали ударов его сабли. Силы в руках не меряно, враги десятками уже лежат у его ног.

Видя слабость своего вооружения, чукчи отойдя назад, обрушили на русских град стрел. Ударяясь о стальные панцири казаков, те ломались как щепки, но некоторые находили не защищенные места. Одна из них угодила в шею казачьего голове. Не исправил Афанасий воротник своего тегиляя после стычки с князцом Иллике и его родниками, вот и поплатился. Угодила та прямо в шею задев артерию.

Зажимая рану рукой, продолжая отбиваться от чукчей Афанасий пробился к оленьей упряжки. Кровь хлестало из раны. Рухнув в сани, он ударил оленей и потерял сознание. А те понесли казачьего голову, через все поле боя прямо в центр чукотской орды.

На миг его сознание прояснилось. Вернее, ему привиделся, как наяву, прапорщик лейб-гвардии. Тот, самый, что повстречался с ним в Санкт – Петербурге, у Зимнего дворца. Только на этот раз он не улыбался и не светился здоровьем. Тот сидел в мрачном каземате, печальный в серой шинели с поникшей головой.

– Беда видимо с прапорщиком приключилась, – подумал Шестаков напоследок.

Так он и въехал с почетом на упряжке в загробную жизнь. Долго кололи его копьями чукчи, искалечив труп до неузнаваемости, но казачьего голову это не беспокоило. Он был уже давно мертв от потери крови.

Видя гибель Шестакова дворянин Борис Жертин, с оставшимися в живых казаками отбил тело командира экспедиции, но сам погиб на том же месте. После гибели командира, оставшиеся в живых служилые, покинули поля боя. Лавры победы, на этот раз, достались не ведомому народу, что станет непримиримым врагом на долгие десятилетия.

В бою кроме казачьего головы и Бориса Жертина погибло десять служилых казаков, шесть якутов, и один новокрещенный коряк. В качестве трофеев чукчи захватили более десятка фузей, ручные гранаты и железные доспехи, что были сняты с мертвых казаков. Кроме этого, главный трофеем стали, огромные табуны корякских оленей.

В апреле 1730 года Остафьев, с девятью оставшимися в живых казаками, добрались до Анадырского острога. Сюда привезли и тело покойного, главного командира экспедиции, Якутского казачьего головы Афанасия Федотовича Шестакова.

С неудержимым упорством, преодолевая все преграды, он рвался в этот далекий край чукчей. Здесь среди бескрайней холодной каменной тундры нашел он свою кончину, забвение потомков и вечность.

Ныне, бухта и мыс против острова Талан, где потерпел крушение бот «Восточный Гавриил», именуются как бухта Шестакова, и мыс Шестакова. Место у реки Егача, где погиб Афанасий долгое время звалось Шестаково побоище. Сейчас, река Егача зовется Шестаковкой. Но эти географические места столь незначительны, и врятле когда будут обозначены на ученических атласах

Это все что осталось на карте восточного порубежья, и дай бог в памяти потомков, о жизни, вольных и невольных деяниях Афанасия Федотовича. Но обагрив своей кровью Чукотскую землю, Афанасий впервые показал Луораветланам, что за люди русские, как смелы и отчаянны в бою, этим заложив основу в их будущих отношениях. Вечная ему память.

Ну а дела Анадырской экспедиции на этом не заканчиваются. Наоборот они делают еще несколько витков, более стремительных и не менее трагичных.

Глава 5. Поручик лейб-гвардии

Как упоительны в России вечера,

Любовь, шампанское, закаты, переулки,

Ах, лето красное, забавы и прогулки,

Как упоительны в России вечера.

Виктор Пеленягрэ

1

Начало 1730 года. Столица Российской империи снова в Санкт-Петербурге, а на престоле, с февраля месяца, восседает императрица Анна Иоанновна. Анна дочь Иоанна V Алексеевича, родного брата ПетраI. Выданная замуж в 1710 году за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма, она на следующий год овдовела. Не выдержал герцог удалой веселой русской свадьбы. Занедужил от излишеств, и скончался дорогой в Курляндию, куда молодые отправились после завершения свадебного гуляния. По велению Петра, из политических соображений, Анна вынуждена жить в Митаве, столице Курляндии. Жизнь там оказалась крайне стесненной. Враждебно настроенное местное дворянство, нужда в средствах, которые после смерти Пера стали почти нищенскими, сделали Анну скрытной и затаившей глубокую обиду. Но члены Тайного верховного совета, по своей недальновидности посчитали ее наилучшей кандидатурой на роль послушной им императрице. Шибко им хотелось править Россией самим через Анну, выходило что-то типа конституционной монархии. Но господа верховники жестоко просчитались, не получилось из нее послушного правителя. Скрутила Анна Иоанновна старые боярские роды в бараний рог, да разогнала по дальним и тихим уголкам империи. Благо, что Сибирь в России имеется, есть куда людишек неугодных ссылать. Около двадцати тысяч человек, знатных боярских семей упекла Анна в Сибирскую вотчину за годы своего правления. А Верховный тайный совет был тут же прикрыт, а вместо него в 1731 году создан Кабинет министров, фактически управлявший страной. И то все не напрасно! Мало по малу вновь на Руси взялись за дела государственные.

Ныне по утру Анна Иоанновна совершенно не в духе. Бирон, ее любовник и фаворит вчера опять хлебнул лишку, да так что все сердечные желания императрицы прахом пошли.

– Что ты рыло воротишь! – кричала на утро, не на шутку обиженная женщина. – Пьешь все, да девок дворовых тискаешь! Срам глядеть! А дела стоят недвижимо!

– Да не ори ты! И так голова раскалывается! – недовольно буркнул разбуженный фаворит.

– Как с императрицей разговариваешь!? – взвизгнула от возмущения Анна Иоанновна. – Забыл, кто тебя из дерма поднял? Враз князьям Долгоруковым на расправу отдам!

– Не надо меня пугать понапрасну! Сама знаешь, что без меня и тебе не поздоровится.

В голосе Бирона появился стальной оттенок, который тут же привел Анну в нормальное душевное состояние.

– Чего взъелась? Извини любый глупую бабу! Но то право, что делами совсем мало стал заниматься. Мне тут докладывали, что Семеновский полк куражи чинит, Лизка у них матушкой кличется, и желают сделать ее императрицей. Не слыхал про такое?

– Не слыхал! Все это глупости и наговоры. Елизавета девушка веселая. Ей развлечения подавай. Балы, охота, любовные страсти вот, что ее интересует. И между тем не глупая, знает, что хоть и царевна, а в монастырь угодит может.

– Нашел девушка! – усмехнулась Анна. – Лизка, баба давным-давно, небось уже ни раз скидывала. Вся в мать свою пошла, безродную лифляндку. Благо, что незаконно рожденная, и не быть ей императрицей, но ведь чего доброго нарожает! Тогда лишь одна смута и порча рода Романовых будет. Может правда отправим ее в монастырь. Пускай в послушницах грехи родительские замаливает?

– Глупости говоришь! Елизавета, дочь Петрова. Если ее обидишь, то и память о Петре Великом запятнаешь, а вот этого гвардия точно не простит. Ты бы лучше тех, кто в фаворе у Елизаветы, к себе прибрала тайно, чтобы доносили о неладном, а неугодных долой от нее.

В этот момент оба замолчали, думая казалось каждый о своем. Но эти два человека, императрица Анна Иоанновна, дочь Ивана V Алексеевича, брата Петра I, и безродный курляндский немец Эрнст Иоганн Бирон подумали об одном и том же офицере. Им был поручик лейб-гвардии Семеновского полка Алексей Яковлевич Шубин. Блестящий жизнерадостный офицер, редкий красавец и отличный любовник, в настоящее время до безумия влюбленный в цесаревну Елизавету Петровну. Та отвечала взаимностью не менее, а может даже и более пылкой.