Текст книги "Психология зла"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

4.6. ЦЕННОСТЬ ЖИЗНИ

Обыкновение убивать время – еще одно свойство примитива, которого мы пока не касались. Он любит (в зависимости от достатка и наклонностей): просиживать вечера в кафе, напиваться до отключения, «дуть» пиво (как в примере 33), сплетничать часами, смотреть все подряд сериалы, просто ничего не делать, играть в дурака, домино, но не думая и не очень умея – все это просто для того, чтобы убить время. Есть еще и компьютерные игры – веяние сегодняшнего дня. Такой человек редко мечтает о том, чтобы долго прожить. Время для него не ценность, а обуза, с ним нужно расправиться хотя бы как нибудь, убить его – и жизнь примитива есть череда микросамоубийств, иногда приятных, иногда не очень.

Примитив не знает, что ему делать с жизнью, она ему ни для чего не нужна.

Ему не для чего жить, он может только убивать время, но не инвестировать его. Его жизнь не направлена к цели и, проживи он хоть триста лет, хоть тридцать, ничего не изменится. Так корабль без точки назначения и парусов несется ветрами и течениями туда или сюда, но никогда не достигает цели – цели нет. Стремиться не к чему. Именно поэтому он следует случайным идеям, поэтому он неспособен к напряжению и упорному труду (лишь из-под палки), неспособен ставить цели, отсюда поверхностные увлечения, отсюда же неуважение к чужой личности и жизни. Примитив не понимает ценности чужой жизни, потому что слишком дешева его собственная. Отсюда его жестокость, привычка унижать и согласие быть униженным.

4.7. ЛЕЧЕНИЕ

качества примитива: качества личности:

унижение человека уважение к человеку

самодовольство неудовлетворенность достигнутым.

скандальность стыдливость

Под стыдливостью здесь понимается не застенчивость и не склонность испытывать стыд по любому поводу, а то, что личность стыдится своих недостатков и худших черт. Примитив же, напротив, постоянно выставляет напоказ худшее, что в нем есть. Он может (в худшем случае) драться, валяться пьяным, орать матом на всю улицу. В лучшем случае получается примерно так: одна кандидатка в депутаты объявила, что если ее изберут, то она снимется в голом виде для «Плейбоя». Если вы думаете, что в этом случае она выставляет напоказ не худшее, а лучшее, из того что имеет, то вы ошибаетесь. Лучшее она только обещает продемонстрировать, а уровень своей нравственности она уже показала. Именно нравственный примитивизм есть ее самая неприятная черта.

Напомню один из самых достойных образов женщины в русской литературе

(Татьяна Ларина):

Тиха, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива,

Она в семье своей родной

казалась девочкой чужой

– довольно «несовременно», не правда ли?

и ее антипод:

кругла лицом она

как эта глупая луна на этом глупом небосводе

Эта круглолицость перекликается с окатостью задов из примера 33

Итак, примитив самодоволен, неуважителен и не стыдится худших своих черт.

Хотя, конечно же, не во всяком примитиве сочетаются все перечисленные качества.

Существует целая гамма примитивизма. Различные тона этой гаммы мы ежедневно видим вокруг себя.

а) скандальность – умение стыдиться

Если вы помните, героиня Б. Шоу Элиза Дулитл перестала вести себя, как примитив после того, как у нее появилось что ценить.

Одно из лекарств против примитивизма – ценность. Возможно, оно поможет не каждому, но ведь и аспирин не каждому помогает. Работая в школе, я заметил интересную и очень простую закономерность: те дети, которые занимались в музыкальной школе, практически все хорошо учились, лучше себя вели, а черты примитива, перечисленные выше, встречались среди них чрезвычайно редко и, если встречались, были выражены слабее. Такие дети были лучше других, независимо от того, любили ли они музыку и преуспевали ли в ней. Даже если они ненавидели музыку, музыка не позволяла им стать примитивами. В их жизни была ЦЕННОСТЬ, не всегда действительная, часто просто навязанная родителями, но она была.

В одном детективном фильме медсестра делала уколы старушкам. Она колола то лекарство, от которого старушки постепенно умирали. Потом освободившиеся квартиры продавали – такой вот бизнесс. Но вот одна из старушек стала хвалить медсестру за заботливость, за умение или еще за что-то – то есть, хвалить своего палача. Как только медсестра ПОЧУВСТВОВАЛА СЕБЯ ХОРОШЕЙ, она отказалась от своей роли и ее быстренько убили, заменив другой. Интересный момент: эту женщину убили благодарностью.

Другой пример: пробивная телеведущая, которая привыкла ко всему, склонна резать правду-матку (в ее преувеличенном варианте), никого не боится и пр, разговаривла с молодым человеком, который недавно вышел из тюрьмы. Оба ничуть не склонны к сантиментам. Но вот, как-то случайно, молодой человек сказал, что они в тюрьме смотрели передачу и рассказал, как им нравилось… И вот чудо! – ведущая смутилась и это явно отразилось в интонации ее голоса. Расказчик заметил это и смутился тоже. Они промялили несколько фраз, прежде чем вполне овладели чувствами. И эти оба смутились именно тогда, когда ощутили себя ХОРОШИМИ.

Для того, чтобы человек стал способен к стыду, он должен чувствовать себя хорошим, должен ощущать СОБСТВЕННУЮ БЕЗУСЛОВНУЮ ЦЕННОСТЬ.

На этом же основано простое правило воспитания: не нужно говорить ребенку, что он плохой, потому что поступил плохо; лучше внушить ему, что он все равно хороший. Тогда ему станет стыдно и он не захочет повторить плохой поступок.

б) унижение человека – уважение к человеку

Для того, чтобы человек стал ценить другого, он, как минимум, должен научиться ценить себя. И здесь то же самое лекарство от примитивизма – ценность.

в) самодовольство – неудовлетворенность достигнутым.

Другой вопрос, каким образом дать человеку эту ценность, если он ее не имеет и не хочет иметь. Примитив ни к чему не стремится, и менее всего он стремится к тому, что потребует от него усилий.

Однако, примитив может стать фанатиком. Став им, он преображается. Он становится способен к труду и упорству, к напряжению, которое, может показаться, превышает все человеческие силы, способен к самообразованию и совершенствованию тех способностей, которые позволяют ему служить идее. Став фанатиком, он начинает развиваться и, таким образом, излечивается от примитивизма. Значит ЕГО БОЛЕЗНЬ В ПРИНЦИПЕ ИЗЛЕЧИМА.

Большинство фанатиков коммунизма, национализма, вегетарианства, а так же религиозных фанатиков вышли из примитивов. Примитив превращается в фанатика тогда, когда он заражается идеей. Возможны два способа заражения: заражение толпы и заражение личности.

ПРИМЕР 34. Цитата Г. Лебон, «Психология масс»

Мы уже говорили, описывая толпу, что одним из ее общих свойств является необыкновенная податливость внушению. Мы указывали, что во всякой человеческой агломерации внушение становится заразительным, и этим объясняется быстрое ориентирование чувств в известном направлении. Как бы ни была нейтральна толпа, она все-таки находится чаще всего в состоянии выжидательного внимания, которое облегчает всякое внушение. Первое формулированное внушение тотчас же передается вследствие заразительности всем умам…

Примитив может подхватить идею в церкви, на митинге, на войне, во время паники, забастовки, во время большого празднетства. Обычно массовые идеи – это фанатоиды (см главу 5), они не излечивают, а лишь изменяют болезнь.

Случаи личного заражения гораздо более малочислены.

Личность, так же как и фанатик, есть, говоря образно, "человек, освещенный идеей". Но если фанатик в своем служении идее становится все более и более ограничен, то личность, наоборот – безгранична. Идея фанатика воздвигает запреты, идея личности – освобождает. Фанатик развивается в сторону все большей нетерпимости, личность – в сторону все большей толерантности и принятия чужого мнения. Фанатик путем заражения создает толпу одинаковых фанатиков, подобных себе, личность – создает отдельные личности, каждая из которых уникальна.

И личность, и фанатик заражают идеей, которой увлечены сами. Они горят и «зажигают» других. Поэтому лекарством от примитивизма будет ОБЩЕНИЕ С ЛИЧНОСТЬЮ.

Вот вам и критерий отбора в педвузы и в педучилища: кандидат на работу с детьми обязан быть личностью. Можно возразить, что сложно определить, господин NN – личность или не личность. Зато можно очень точно узнать, изучал ли он педагогику. Это напоминает известный анекдот о человеке, который потерял часы на темной улице, а искал их в другом месте, у фонаря – потому что у фонаря светлее.

Но личность невозможно не заметить, невозможно спутать с не-личностью.

Личность «светится» и освещает других. Достаточно откровенно поговорить с человеком, чтобы понять кто он есть.

4.8. КАЧЕСТВО ЧЕЛОВЕКА

В некотором смысле жизнь в нашем обществе так же небезопасна, как она была во времена первобытного стада. Из-за низкого качества человека: из-за соседства дряни, которая может пристать в любую минуту с целью унизить и причинить боль, – это горизонтальная опасность; из-за такой же дряни, которая имеет право повелевать, например, имеет право объявить войну, принудительный призыв, ввести новый налог или форму отчетности, запретить все что угодно, заставить тебя делать то, чего ты не хочешь и не можешь – это вертикальная опасность. Примитив может оказаться милиционером (полицейским), бюрократом или генералом. Может оказаться членом твоей семьи или твоим шефом. Я знаю случай, когда начальником районного военкомата был полковник-гомосексуалист. Во время комиссии он совершенно спокойно подходил к призывникам и, разговаривая на посторонние темы, щупал их половые органы. Некоторых он принуждал к связи. У него была вся власть и противиться ему было невозможно.

В тех обществах, где с правами человека порядок, вертикальная опасность несколько ниже, зато горизонтальная может оказаться больше – потому что примитив лучше защищен. Горизонтальной опасности подвергается в первую очередь личность, человек элиты, поэтому всеобщее опошление и примитивизация вкусов снижает остроту проблемы. В идеально пошлом обществе одинаково примитивных людей этой проблемы не будет. Сейчас мы гораздо ближе к такому обществу, чем были сто лет назад.

4.9. НАРОДНОСТЬ И АРИСТОКРАТИЗМ ДУХА

Человечество похоже на гигантский блин, который сам себя не может поднять, а личности как будто зубочитсками пытаются приподнять его изнутри.

Д. Близнюк

Из неопубликованных афоризмов

Слова «народ», «народный» и прочие однокоренные стали чем-то вроде заклинаний. «Ах, демократия, ах, демократия! Ах, народ, ах, народ!» – умиляются на всех континентах, кроме Антарктиды, где народа пока, к счастью, нет. Нечему умиляться, господа. Народ – это окольный путь природы, чтобы прийти к нескольким выдающимся личностям, – примерно так писал философ. Народ – это семена, которые не взошли, это миллионы жизней, пропадающих без пользы и цели, это слепой великан, который, пританцовывая, топчет зрячих карликов. Народ

– это безголовая лошадь, которая несет куда попало всадника с головой.

Народ – означает большинство, но большинство не может быть умным, добрым, хорошим, справедливым и пр. Большинство может быть только средним – и больше никаким.

Народность – это идол ушедшего столетия или столетий – может быть, их достояние или символ их порядочности. Сейчас, когда человечество на полной скорости вошло в сужающийся туннель примитивизации (извиняюсь за выражение, но я не ругаюсь, а говорю вполне обоснованно, см. главу 9), единственно порядочной позицией становится не народность, а аристократизм духа.

Дилемма: народность или аристократизм духа сходна с дилеммой равенства – можно сделать всех бедными или сделать всех богатыми. Я против народа. И эта книга, в частности, есть протест против народности и маленький личный манифест аристократизма.

Народ это только грязь, из которой могут взрасти колосья мысли и духа, или которая может заплесневеть и остаться просто дурно пахнущей грязью, считая себя при этом солью земли. Я за первый вариант. Пусть взойдут колосья.

ГЛАВА 5
ФОРМЫ ЗЛА. ФАНАТИЗМ И ФАНАТОИД: ПОРАБОЩЕНИЕ ИДЕЕЙ

5.1. СИНДРОМ ЧАРТКОВА

ПРИМЕР 35. Цитата. Н. Гоголь, «Портрет»

Он велел вынесть прочь из своей мастерской все последние произведенья, все безжизненные модные картинки, все портреты гусаров, дам и статских советников.

Заперся один в своей комнате, не велел никого впускать и весь погрузился в работу. Как терпеливый юноша, как ученик, сидел он за своим трудом. Но как беспощадно-неблагодарно было все то, что выходило из-под его кисти! На каждом шагу он был останавливаем незнанием самых первоначальных стихий; простой, незначащий механизм охлаждал весь порыв и стоял неперескочимым порогом для воображения. Кисть невольно обращалась к затверженным формам, руки складывались на один заученный манер, голова не смела сделать необыкновенного поворота, даже самые складки платья отзывались вытверженным и не хотели повиноваться и драпироваться в незнакомом положении тела. И он чувствовал, он чувствовал и видел это сам!

"Но точно ли был у меня талант?" сказал он наконец: "не обманулся ли я?" И, произнесши сии слова, он подошел к прежним своим произведениям, которые работались когда-то так чисто, так бескорыстно, там, в бедной лачужке, на уединенном Васильевском острове, вдали людей, изобилья и всяких прихотей.

Он подошел теперь к ним и стал внимательно рассматривать их все, и вместе с ними стала представать в его памяти прежняя бедная жизнь его. "Да", проговорил он отчаянно, "у меня был талант. Везде, на всем видны его признаки и следы…"

Чартков, герой повести Гоголя «Портрет», очень одаренный живописец, утратил свои способности и, несмотря на все старания, так и не смог написать хорошую картину. Что случилось с его талантом? Как и почему получается, что талантливый человек не может даже в слабой степени повторить свои собственные достижения? Почему человек теряет умение, дар, возможно даже врожденный, заложенный в генах? Как может случиться, что, не имея ни образования, ни опыта, ни благоприятных возможностей, начинающий создает прекрасное произведение искусства, а после, имея все, знание и навык в том числе, опускается до уровня ремесленника или вообще утрачивает способность творить? Назовем это синдромом Чарткова, по имени персонажа повести, с которым приключилась такое несчастье.

С самим Гоголем происходит нечто подобное. С некоторого времени он перестет хорошо писать. Вместо литературы он начинает заниматься морализаторством. Его сочинения оказываются очень слабы, настолько, что позорят автора. Он, подобно своему герою, пытается хотя бы повторить или продолжить собственные достижения.

Но тщетно. 24 февраля 1852 года он сжигает второй том "Мертвых душ", написанный гораздо слабее первого. А через несколько дней он умрет.

Николай Островский, написавший один прекрасный роман (уникальное произведение, возможно единственный хороший роман, искренне и талантливо прославляющий тоталитарную диктатуру – большевизм), начал писать второй – и второй оказался посредственным.

С другими писателями тоже происходят подобные вещи. Некоторые вроде бы "исписываются", некоторые, сохраняя талант, почему-то перестают писать.

Некоторые вообще кончают жизнь самоубийством. Ремарк после "Триумфальной арки" постоянно опускался в уровне своей прозы – чем дальше, тем хуже. Вообще перестал писать Рембо.

После "Анны Карениной" Лев Толстой «заболевает» морализаторством.

Морализаторские страницы в большом количестве появляются уже в "Войне и мире", и несмотря на то, что вобщем они тоже не плохи, на высочайшем фоне его прозы они смотрятся как смысловая плешь. Позже Толстой начинает писать почти на исключительно моральные темы. Его проза упрощается и уплощается; последнее сложное, неплоское его произведение это "Исповедь", посвященная поиску смысла жизни. «Исповедь» была началом ненаписанного сочинения. Его Толстой так и не написал. После этого появлется еще «Хаджи-мурат» но он только напоминает о былом таланте.

Может показаться, что подобные вещи касаются только людей искусства. На самом деле – всех.

ПРИМЕР 36. Хищный глазомер простого столяра

Однажды у нас работал столяр, ставил перегородку в комнате. Во время работы он постоянно рассказывал нам о своей жизни и взглядах на мир. Раньше, в свое время, он умел хорошо делать мебель и работал искусно. Теперь тоже работает с деревом, вроде бы по специальности, но весь его труд заключается в распиливании досок. Всего лишь. Самому ему нравится эта перемена. Он утратил квалификацию, но нисколько об этом не жалеет. Он много рассказывал о Шамбале, великих учителях человечества и прочем подобном. Он имеет некоторую непонятную религию. Эта религия запрещает ему есть мясо и делать еще многое другое.

Именно эта религия его упростила, сделав из мастера пильщиком досок.

Самодельная религия не только лишила его профессии, не только заставила питаться травой, но и странным образом извратила его мораль. Пять дней подряд он так хорошо говорил о нестяжательстве, о суетности материальных благ, что мы уже побаивались, что он слишком мало возьмет за свою работу. Но, несмотря на свое нестяжательство, он запросил столько, что у нас глаза на лоб полезли. Он не заметил противоречия между своими слова и делами.

Есть и противоположные примеры. Дар великого Микеланджело развивался до самых последних дней его жизни. Лучше свои произведения он создал в старости.

Он дожил почти до девяноста лет, не проявляя никаких признаков регресса, наоборот, совершенствуясь. Он был предан живописи и скульптуре. Можно бы даже сказать, что фанатично предан. Но это не мешало ему писать и прекрасные стихи, то есть, ЗАНИМАТЬСЯ ЧЕМ-ТО ИНЫМ – отметим этот принципиальный момент. Никто, из заболевших синдромом Чарткова, не проявляет значительных талантов в РАЗНЫХ областях. Некоторые из стихотворений Микеланджело звучат современно даже сейчас, по прошествии четырех с половиной веков. Тициан, дата рождения которого неизвестна, по одним данным прожил 88 лет, по другим 99. В последние годы и десятилетия жизни продуктивность и качество его работы не снижались.

5.2. ДАР

Каждый из нас умеет делать что-то лучше среднего уровня, значит, у каждого есть свой дар. Большой и маленький. Заметный и не очень. Полезный или кажущийся ненужным. Свой дар хорошо чувствуют творцы, люди искусства – для них он основной инструмент работы, такой же, как молоток для каменотеса. Остальные мало думают о своем даре, но это не значит, что его нет.

Дар не стоит на месте. Он развивается через сотворение. Идея очень проста: чтобы развить свой дар, ты должен сделать что-либо как можно лучше, должен полностью выложиться, вложить все свои способности. Достичь своего предела, своего творческого потолка – и только тогда этот потолок чуть приподнимется. Примерно таким способом один известный спортсмен рекомендовал накачивать мышцы – нужно тренироваться до болевого шока и даже после этого шока

– до предела и за пределом – тогда мышцы будут расти. Если же ты не достигнешь этого рубежа, то ты тренировался зря. Так же накачивают и мускулы дара.

Счастливы те, кто может работать на пределе. В моей жизни был период, когда я работал по 12-14 часов в день, без выходных. Это была не физическая работа, но тяжелый умственный труд. Я работал на переделе своего дара и совершенно не уставал. Я не хотел отдыхать. Часто я даже забывал поесть – я не чувствовал голода. С каждым днем я делал свою работу все лучше и лучше. Это было захватывающе. Теперь, спустя много лет, даже полтора-два часа такой работы ежедневно кажутся мне непосильным трудом, даже один час может измотать и навеять сон. Просто это ответвление моего дара прекратило развиваться давным-давно.

Шахматист, чей дар растет, может провести весь день в игре и изучении комбинаций, но даже в полночь ему не хочется спать и он выстраивает в уме все новые и новые позиции и выдумывает ходы; копьеметатель возвращается в спортивный зал после многочасовой тренировки, чтобы еще часок-другой позаниматься растяжкой или покачать мышцы. Его дар тоже в развитии. Но попробуйте заставить метателя копья изучать теорию шахмат, а шахматиста отправьте делать наклоны и приседания: они устанут уже через несколько минут, потому что таким образом они не развивают свой дар.

А. М. Горький: "…Работали так, как будто изголодались о труде, как будто давно ожидали удовольствия швырять с рук на руки четырехпудовые мешки…" – вот тоже самое о физическом труде.

ПРИМЕР 37. Дополнительное задание

Это было лет восемь назад, в начале моей преподавательской карьеры. Года три или четыре подряд я учил детей все лучше, это было видно просто по оценкам.

Я заново переписывал свои конспекты, вкладывая в них новые мысли; интересные задачи меня зажигали. Однажды кто-то из учеников сказал: "смешно смотреть, как вам нравится эта задача." Задача мне действительно нравилась.

Как-то раз я заметил, что одна из учениц не очень старается и назвал ей номера дополнительных задач – то есть, задал их как наказание. Неделю спустя я спросил ее. "А как же вы запомнили? – удивилась она, – я смотрела внимательно, вы эти номера никуда не записали." И я задумался, в самом деле, как я смог запомнить эту случайную мысль, мелькнувшую всего может быть на секунду? Я и сейчас помню лица тех детей, их имена и фамилии, мелкие происшествия, случившиеся с ними и со мной тогда, помню все то, что они говорили, мельчайшие особенноти их характеров. Когда я вижу кого-то из них сейчас, я сравниваю их с моей памятью – и там, в памяти, они живее и "настоящее". Теперишних моих учеников я воспринимаю гораздо более поверхностно, а уровень моего преподавания неизменен уже много лет.

«Неизменен много лет» – скорее всего здесь дар постепенно заменяется умением, техничеческими приемами, авторитетом или просто некритичностью к себе.

А может быть, этот человек все же использует свой дар, но не по-настоящему, а вполнакала.

Чтобы не заболеть синдромом Чарткова нужно стараться РАДИ ИДЕИ и идея эта единственна: выразить всего себя в процессе творения. Если ты смог, то ты растешь, ты любишь свой труд и, спустя некоторое время, ты сможешь сделать его лучше. КАК ТОЛЬКО ТЫ ПЕРЕСТАЕШЬ СЛУЖИТЬ ИДЕЕ, ТЫ РАЗРУШАЕШЬСЯ КАК МАСТЕР. Все возможные награды за свой труд – деньги, уважение, авторитет или славу – ты воспринимаешь как обертку от конфеты, красочную, но далеко не главную деталь. А порицание или неприятие – это посто плохая обертка на хорошей конфете. Так тоже бывает. Чтобы твой талант рос, нужно служить ему бескорыстно и самозабвенно – так служат Богу.

Но, как давно замечено психологами, любое умение развивается ступенчато.

После периода быстрого развития наступает период затишья – более или менее длительный. Этот период обычно называют плато. Возможно лучшая книга Марка Твена "Приключения Геккельбери Финна" писалась дважды. После удачного начала наступило плато. Второй период начинается примерно с появления Короля и Герцога. Есть и еще небольшой кусочек – о кровной мести – но он оказался неспособен потянуть «уставшую» рукопись дальше. Кстати, «Портрет» Гоголя, с которого начинается эта глава, тоже писался дважды.

Плато – период восстановления. Очень хорошо это заметно на примере труда писателя. Работая на пределе творческих способностей, писатель изо всех сил старается выразить всего себя. И выражает. И поэтому наступает момент, когда выражать больше нечего. Если книга закончена, в плато нет ничего страшного. Но книга может застрять и на половине. Подобные вещи – худшее несчастье для тех, кто пишет сериалы: выразив все, что мог, такой автор начинает просто "высасывать из пальца", ведь за такое высасывание платят. А расплата – сидром Чарткова, смерть таланта.

Плато аналогично паузе при восприятии новой идеи. Воспринятая идея перестраивает внутренний мир человека, и на это требуется время. Выраженная идея оставляет человека "пустым", ожидающим новых идей – новых зерен, которые должны прорасти. На это тоже требуется время.

Предположим, некто N решил написать повесть. Он садится и пишет первые главы, работая с удовольствием и выражая то, что его глубоко волнует. Но вот его работа, которая только что шла так споро, замедляется и останавливается. Дар исчерпал себя – дар создал все, на что был способен и перешел в режим сканирования идейного поля – в режим поиска новых оригинальных идей. Некто N не может закончить повесть. У него есть три выхода. Первое: выдумать бездарное продолжение. Второе: плюнуть на все это и заняться другим делом. Третье: предоставить подсознанию сканировать мир в поисках новых идей. В последнем случае повесть можно продолжить, когда-нибудь. Если хватит времени жизни. Плато ведь может продолжаться десятилетиями. И сканирование – это не безделье, это постоянное напряженное внимание, это дар, сжатый в пружину и дрожащий от нетерпения распрямиться. Не каждый это выдержит. И мало кто это выдержит долго.

Но есть и четвертый вариант. Может быть, худший из всех. В поисках идеи дар натыкается на ложную идею и принимает ее за истинную. Это идея-фанатоид.