Текст книги "День рождения монстра"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

27

К вечеру Хост, уже в своем настоящем теле, вернулся в лагерь.

– Когда мы вернемся, вам грозит казнь второй ступени, – сказал Коре. – При всей моей симпатии к вашим целям и идеалам, я не имею не малейшей симпатии лично к вам, поэтому я не стану просить о смягчении приговора. Поэтому вам лучше не возвращаться.

– Я не собираюсь возвращаться, – сказал Хост.

– Тогда вам придется прятаться в этих лесах до самой смерти. Но это дело будущего. Вы чего-то добились?

– Я выстрелил и попал.

– И что же?

– Я сказал, я выстрелил и попал! Разве этого мало? Он ранен. Может быть, смертельно! А вы лезете с чужими законами.

– Закон есть закон. Вы сами настаивали на законах военного времени, и даже на более строгих. Оружие!

Хост отдал автомат.

– А вынимаю заряды и с этой минуты все припасы буду носить с собой. Он не преследовал вас?

– Я разрушил его нервные центры. Любое животное или механизм…

Но он не умер – или умер не сразу. Конечно, он меня не преследовал.

– Если бы преследовал, то вы бы не ушли. Но если он ранен несмертельно, он скоро прийдет в себя. Если его психика хоть немного напоминает психику живого существа, он либо уйдет, либо попытается напасть. В первом случае нам его не найти, а во втором…

Гора над ними поднималась километра на полтора и разрушалась сверху. Среди леса лежало много больших камней. Внутри каждого такого камня можно было бы разместить двухсотквартирный дом. Еще десяток таких камней висел над их головами. Камни сцепились друг с другом и ждали малейшего толчка, чтобы упасть.

Но вечность для камней – ничто. Такие висячие глыбы могут прождать тысячу лет, пока одна из них решит, наконец, скатиться. Раздался толчок и гора загудела.

Скатт говорил, что здесь не опасно. Висящие камни расположены так, что при падении попадут в строго определенное место. Он даже показывал несколько таких мест.

Это не просто камнепад. Это землетрясение.

Зашуршала мелкая щебенка. Высоко-высоко внизу запрыгал по почти отвесной стенке небольшой камешек, величиной с кирпич; щелчки приближались и вот камень зарылся в глину в десятке метров от лагеря. Еще один толчок. Нависающая глыба шевельнулась.

Коре включил сирену тревоги и чуть не оглох от ее рева.

– В пещеру! В пещеру! В пещеру! – орала сирена. В критических случаях она сама выбирала правильный вариант действий.

Глыба шевельнулась и поплыла. Она падала очень медленно, будто ее поддерживали невидимые нити. Есть еще секунд тридцать, чтобы уйти.

Когда камнепад закончился, оказалось, что вход в пещеру завален снаружи.

Впрочем, все внутренние пещеры соединялись, поэтому должен найтись свободный выход. Вот только очень холодно здесь. И ящик с боеприпасами остался снаружи.

Он либо раздавлен камнями, либо…

– Мы потеряли оружие, – сказал Коре.

– Тогда ваша помощь нам не нужна.

– И что из этого следует?

– Я принимаю командование, – сказал Хост.

Теперь Коре был уже уверен, что Хост стал выше ростом и шире в плечах. За последний месяц Хост подрос на целую голову. А почему бы и нет? Медленный рост не противоречит закону сохранения материи. Все изменяющиеся, которых я встречал на материке, были низкими или щуплыми – все, кроме проституток и громил – потому что их значение было ничтожно. А здесь его собственная земля и он сам себе хозяин…

– Я принимаю командование.

– Интересно, как это у вас получится?

– Прав тот, кто сильнее, – Хост Хо подошел совсем близко, сейчас он держал незаряженный автомат как холодное оружие. Подрос ты или не подрос, это ничуть дела не меняет, – подумал Коре.

Коре ударил его приемом sdfh! в ослабленном варианте, и Хост мягко опустился и лег прямо в ручей. При свете автоматических светильников было видно, как вода шевелит его волосы.

– Вот именно, прав тот, кто сильнее, – сказал Коре. – Давайте отложим выяснение отношений. Сейчас не время. Если он пришел в себя, то он попробует поймать нас здесь, в тупике и безоружных. Но…

Светильник мигнул и сменил цвет на красный. Это значило, что одна из пещерных мошек заметила приближающегося монстра.

28

Монстр был разьярен. Пули, разорвавшиеся в его теле, не причинили ему боли, потому что он не знал, что такое боль – он просто выпал из течения жизни на те семь или восемь часов, которые требовались его системам, чтобы самовосстановиться. Восстановившись, он изверг из себя осколки пуль, похожие на многокрылых ажурных бабочек, и еще несколько часов отдыхал, набирался сил, глядя на окружающую жизнь неподвижными вогнутыми глазами. Все, что он видел, было враждебно ему, все, чего он не видел, было враждебно также. Он не имел нужды в самке или потомстве, а потому не мог знать тех чувств влечения, которые встречаются между живыми существами. Он не был создан людьми, подобно любой живой машине, поэтому не чувствовал любви к человеку, обычно закладываемой в программу. Он не принес ничего в этот мир, не создал ничего в этом мире, не позволил миру проникнуть в себя. Он был чужим всему и все было чужим для него.

Он имел слишком много врагов – все что не подчинялось ему, было враждебно.

Мелкие звери, которыми кишел лес, были его врагами и большие птицы, пролетавшие так высоко, что не было приятной возможности их уничтожить, также были его врагами. Врагами были облака в небе, которые плыли куда им вздумается и не считались с его желаниями. Врагами были деревья, растущие на его пути и камни, не уходящие с дороги при его приближении. Опасными врагами были люди – монстр знал, что люди достаточно сильны, чтобы причинить неприятности. Его системы все еще не восстановились окончательно; он ощущал необычную слабость во всем теле и потому не спешил вставать на ноги. Люди были опасными врагами, поэтому он искал и уничтожал поселения людей, но он был один, а людей слишком много.

Сейчас монстр шел по широкой подземной тропе, сдвигая камни, непрочно сидящие в песке. Его тело все еще оставалось слабым, но эта слабость была заметна лишь ему самому. Тело стало чужим и хотя подчинялось ему, но не так, как подчиняется собственное тело – а так, как подчиняется отряд дисциплинированных солдат. Это большая разница, потому что цисциплину нужно поддерживать и наказывать нужно даже самых лучших – чтобы худшие и подумать не могли о неподчинении.

Иногда он бил хвостом о стены, но странное ощущение не проходило. Вокруг него был каменный грунт и этот грунт был его врагом, потому что не подчинялся ему, повелителю вселенной. СМ знал, что живет на большом плавучем острове, и этот остров был его врагом, как и вода океана под островом – вода, полная бесчисленных существ, не знающих, что над ними проходит их повелитель. Монстр знал, что океан огромен, а за ним есть материки, полные людей, и те люди тоже его враги. Знал он и то, что мир не заканчивается Землей, что дальше тянется бесконечность, враждебная ему бесконечность, которую он рано или поздно покорит и уничтожит. Только уничтоженный враг перестает быть врагом.

Сейчас он был разьярен. Люди осмелились напасть на него и застали его врасплох. Он не смог ответить и не смог уничтожить обидчика. Разрывные пули были направленны точно в четыре его нервных центра и все четыре центра оказались поражены. Очнувшись, он долго не мог двигаться. Все тело было онемевшим, оно не слушалось диктата воли. Некоторые мышцы дергались сами собою, вразнобой.

На его спину села наглая птица и СМ не смог убить ее или прогнать. Если бы люди оказались сейчас поблизости? – но их не было.

Монстр умел ждать и ярость, клокотавшая в нем, была холодной и разумной яростью. Как только он смог подняться на ноги, он сжег все живое вокруг себя, а затем пошел к пещере, оставляя за собой черный радиоактивный след. Никогда и ничто больше не будет жить там, где проходит он. Пещера слепым провалом уходила в глубину, но монстру не нужен был свет. Он спустился на нижний ярус – туда, где есть еще один мир, мир без жизни и света, мир пустот, каркасов, деталей, растяжек, упоров, оголенных машинных внутренностей. И все это вечно неподвижно.

Так выглядит последний круг ада для машин. Спустившись, он пережег одну из подпорок и весь механизм вздогнул и сдвинулся. Огромные горы, те, что наверху, сейчас начинали оседать. Он уничтожит этих людей, как ближайшую опасность, а затем других, других, и, в конце концов, всех остальных. Люди, эта плесень планеты, думает, что способна помешать ему. Но если он не сможет сделать этого сразу, он будет ждать нужного момента. Люди, осмелившиеся охотиться за ним, были обречены. Как, впрочем, и все остальные живые и неживые существа во Вселенной.

Он чувствовал сейчас, что люди движутся ему навстречу. Ему не нужен был свет, чтобы видеть – его глаза изгучали в гамма-диапазоне и принимали часть отраженных лучей. Поэтому он мог убить взглядом. Поэтому на том месте, куда он смотрел хотя бы несколько минут вскоре оставался совершенно мертвый кусок камня или полоса песка. Поэтому он умел видеть сквозь любые препятствия, кроме очень плотных металлических; поэтому он видел все, всегда и везде, на любых расстояниях и в любых условиях. Сейчас люди двигались навстречу – все, кроме одного. Один лежал в отдалении. Это может означать ловушку. Пожертвовать одним ради всех. Пожертвовать всеми ради одного. Монстр был достаточно разумен, чтобы не нападать на людей без подготовки. Два часа назад он пережег одну из многих тысяч подземных растяжек, которыми, как паутиной, была заплетена внутренность Силенда. Из-за этого начался камнепад. Люди, идущие к нему, сейчас безоружны. Это непохоже на людей. Они что-то задумали и, хотя монстр не знал что, он не боялся. И вдруг люди исчезли.

Он остановился, поводя мордой из стороны в сторону. Прозрачные каменные стены пещеры были едва различимы. Монстр мог видеть сразу все подземные рукава – и ни в одном из них не было людей. Оставался лишь один человек, неподвижный, связанный, прикрепленный к камню. СМ понял, что это приманка. Он сам поступил бы точно так же, будь он на месте людей. Он направил взгляд в потолок и увидел лишь сплошную неструктурированную серость над собой. Выше камня было небо с далекими звездами, горящими враждебно, но там не было людей. Но опустил голову к полу и стал всматриваться в переплетения бесчисленных структур внизу. Вот она, шахта. Вот они, уходящие вниз. В шахту мне, конечно, не войти. Но все равно сейчас я возьму хотя бы одного из вас.

29

Досик лежал на холодном камне и изредка кашлял. Его руки были связанны за спиной. Веревка позволяла ему перемещаться в пределах примерно трех метров. На дальнем конце досягаемости он вырыл ногами импровизированную уборную. Он изнывал от страсти, страха, холода и голода. Его не кормили и держали без воды уже третьи сутки. Вначале он кричал и даже бился головой о камни, получая от боли удовольствие, так как боль физическая гасила другую боль, сильнейшую.

Потом он устал и просто лежал, чувствуя, что слабеет с каждым выдохом. У него слезились глаза, распухали запястья и лодыжки. Кожа на лице покрылась волдырями. Все, что могло болеть, болело невыносимо. Волосы на голове вылазили клочками. Левое ухо, в котором он носил металлическую серьгу, воспалилось и распухло, став похожим на большую грушу. Зубы раскачивались во рту и уже были готовы выпасть. Он знал, что обречен и знал, что обречен потому, что взглянул в глаза монстра.

Он уже не хотел жить потому что жизнь пропитана болью, как губка водой; он хотел всего лишь еще раз увидеть ту, ради которой он умрет. Усилиями истощенного воображения он раз за разом вызывал образ женщины и просил этот образ говорить.

Образ говорил, но неубедительно, да и сам он лишь на мгновения вспыхивал правдоподобием. Досику хватало и этих мгновений. Он уже никогда не увидит ее.

Послышался шорох.

– Помогите! – прошептал он.

Шорох стал громче и ритмичнее. Двигалось нечто большое и страшное, нечто, занимающее собой все пространство подземелья. Шорох перешел в шаги. Грохот и гул катящегося камня. Низкое рычание. Глаза Досика начали различать свет. Стены пещеры стали светиться. Что это? Я живу или уже давно умер? Так не бывает – так не бывает даже в страшном сне! Черные камни не могут светиться!

На зеленоватое свечение надвигалась тень. Детали все еще оставались неразличимы. Оно приближалось. Досик не знал, что стены пещеры имели вкрапления люминофоров и светились под любым излучением – от радиочастотного до гамма. Казалось, что светится сам воздух, теней не было. Это было даже уютно, потому что именно так освещались подземные дороги в городах. Но вот оно придвинулось совсем близко.

Он закричал и продолжал кричать, не переставая, пока огромная черная тень не подошла вплотную и не обдала его запахом гнилого мяса и холодным дыханием.

Два вогнутых глаза, большие, как блюдца, спокойно и даже как будто задумчиво смотрели на него. Глаза освещали контуры морды, той морды, которую он уже однажды видел вблизи. Крик оборвался в его легких. Было такое чувство, словно что-то порвалось внутри тела. Жизненная жила порвалась и другие такие же продолжали рваться. Он прижался к стене и его тело стало принимать форму камня.

А монстр все также задумчиво смотрел, ничего не делая, не придвигая головы, не мигая, не шевеля языком, не открывая пасти и не капая жадной слюной. Досик отполз на то расстояние, которое позволяла ему веревка и натянул веревку так, что содрал кожу на ноге. Тогда морда снова медленно придвинулась и продолжала смотреть. И сквозь глаза монстра вливалась бесконечность.

Когда человек перестал дышать, монстр полежал еще с минуту, растягивая удовольствие, потом приподнялся и ковырнул тело когтями. Запахло кровью и он облизнул свою лапу. Лапа слушалась, но оставалась не вполне своей. Он ударил лапой стену и закричал. Он не хотел умирать.

30

Сейчас монстр постоянно шел сзади. Он поддерживал все то же привычное расстояние километров в двенадцать, хотя при желании мог бы легко догнать людей. Если люди останавливались, он давал им передышку часа в два или в полтора и снова шел вперед. По сведениям мушки монстр отдыхал. Это было хорошим признаком, очень хорошим – ведь раньше монстр вообще не нуждался в отдыхе и мог идти много дней подряд. Но людям не хватало таких коротких передышек. Несколько раз отряд пробовал обогнать монстра и уйти в сторону какого-нибудь из городов. Каждый раз они встречали на пути мертвые радиоактивные полосы, пересечь которые означало умереть. Деревья стояли темно-серые, без листьев, изредка на мертвую землю падали мертвые ветви. Монстр умел оставлять за собою радиоактивный след.

Информация:

В жизни человечества были лишь два кратких периода повышенной радиации: один полтора миллиона лет назад, и породил этот период первую ущербную прямоходящую человеческую особь Homo Erectus, а равно и многих других, вымерших; второй – двадцатое столетие текущей эры. К концу двадцатого люди спохватились, но было поздно: суммарный фонд радиогенных мутаций стал достаточен для того, чтобы человечество вымерло, но дало начало новому виду живых существ. Гены человека и гены шимпанзе различаются меньше, чем на один процент. Всего лишь. Если изменить гены человека так, чтобы изменение составляло в среднем на каждого тысячную долю процента, то в первые несколько столетий ничего не произойдет. Затем начнут рождаться дети, непохожие на родителей. А через десять – двадцать веков человек изменится настолько, что перестанет быть человеком. Значит, он вымрет, как вымерли обезьяноподобные наши предки, заставшие радиационный всплеск полтора миллиоан лет назад.

В начале двадцать первого перспектива вымирания, как ни странно, многих тревожила. Как же так, говорили люди, если через тысячу лет на планете не станет людей, то зачем же я живу на свете? Зачем художники пишут картины, а режисеры снимают фильмы? Зачем родили нас и зачем мы рожаем детей, если рано или поздно все это прекратится? Следующее поколение уже понимало, что оно живет ни зачем и ни для чего – и не задавало ненужных вопросов. Первый всплеск радиации породил человечество, второй его уничтожил. Все, что имеет начало, обязательно имеет и конец. В двадцать первом исчезли ядерные станции, ускорители, ракеты, ледоколы и подводные лодки на ядерных реакторах. Но было поздно. Ядерные бомбы исчезли еще раньше. Но было поздно. Радиационный фон снизился и люди забыли о радиоактивности. Слово исчезло из телепрограмм, газет, выступлений ученых, из учебников и книг. Вот поэтому в двадцать втором люди не умели защитить себя от радиации. Вот поэтому радиоактивный луч, примененный СМ, вызвал настоящую кабинетную панику в управлении.

Путь для людей выбирал он сам. Он гнал людей по неровному кругу радиусом километров в сорок. Он проходил расстояние втрое большее, чем отряд людей – ведь ему нужно было находить и отрезать пути возможного бегства. Он двигался не слишком быстро, с короткими остановками, и днем и ночью. Он очень уставал.

После пяти – шести часов дороги его тело немело и отказывалось подчиняться. И лишь волевая буря способна была поднять эту гору мускулов два часа спустя. Но никто не узнает, что ему тоже может быть тяжело.

Людям приходилось делать большие переходы, чтобы оторваться от преследования, а потом спать несколько часов. Первыми не выдержали чундрики.

Они легли на землю и заявили, что хотят, чтобы монстр их съел.

– Нет, – сказал Хост, – я лучше сам вас съем.

После удара, полученного в пещере, Хост не сник, а напротив, стал вести себя еще более вызывающе. Он вел себя как командир и Коре уже подумывал о том, что ему делать, когда Хост станет еще на голову выше.

Один из чундриков начал подбрасывать и ловить монетку. Другой монетку отобрал. Завязалась борьба. Хост подозвал боксера.

– Разберись с ними. Я хочу, чтобы они шли.

Чундрики вскоре пошли, но лучше было бы их бросить. Они постоянно останавливались и садились. Боксеру приходилось поднимать их ударами ног. Он уставал и злился. Он уставал больше всех. На первом привале он заснул так крепко, что чундрики его связали, разрезали штаны и вставили курительную трубку в задний проход. Во сне боксер дергался, шевелил руками и ногами. Его лицо стало похоже на обезьянье. Проснувшись, он избивал чундриков несколько дольше, чем того требовала необходимость. После второго привала он изготовил плеть из коры и смочил ее в соке известного ему дерева. Сок оставлял коричневые пятна.

Плетью он погонял чундриков, причем так располосовал их рубахи, что вскоре они оказались голыми до пояса. Чундрики нарастили на спинах плотную кожу, но это мало помогало. Тогда они надели плотные комбинезоны, но комбинезоны тоже выдержали недолго. (Простая одежда изготавливалась очень несложным образом: на тело наносился специальный состав нужной толщины, когда состав высыхал, он отклеивался от тела и разрезался в нужных местах. Вся операция занимала не больше четверти часа.) Чундрики пробовали убегать в лес, но не могли быстро двигаться в зарослях и боксер настигал их всегда. Настигая, он опрокидывал их наземь и стегал плетью; сейчас он уставал заметно меньше. Его поддерживало собственное воодушевление. Его лицо во сне уже не было похоже на обезьянье, оно вытягивалось и походило на лицо монстра, что первым заметил Гессе. Гессе был довольно наблюдателен.

– Конечно, не случайность, – ответил Коре, – ведь изменяющийся принимает тот внешний облик, который соответствует внутреннему. Если считать монстра абсолютным нулем добра, то чем меньше добра в человеке, тем он ближе к этой предельной точке. Хорошо хотя бы то, что эти люди могут копировать лишь внешность, но не функции. Внутри он все равно останется человеком, будь он хоть трижды монстром снаружи.

Несколько дней спустя чундрики примирились со своей участью и пошли вперед довольно покорно, но боксер все равно не отставал от них, увлеченный своей новой ролью. Коре пришлось вступиться и объяснить, что так часто избиваемые, чундрики рано или поздно потеряют все физические силы и вообще никак не смогут идти.

После этого экзекуции не прекратились, но стали менее интенсивными.

Монстр тем временем вел себя очень разумно. Он отрезал радиоактивными полосами основные пути отступления и гнал людей уже в третий или четвертый раз по одной и той же дороге. В первый раз люди попытались уйти через пещеры, но в трех из четырех подземных ходов обнаружили завалы, а в четвертом сильное радиоактивное заражение. Грани камней были даже оплавлены там. Монстр посетил это место совсем недавно, потому что над камнями плыл жар. Второй раз отряд попробовал прорваться через глубинную шахту, но начался подьем воды и пришлось отступить. Шахта, встреченная ими, была очень большой, двадцать метров в диаметре и совершенно гладкой изнутри, если не считать стальной прочной лестницы. Когда люди спустились на такую глубину, что стало темно, холодно и страшно, а пятнышко света вверху стало небольшим кружком, величиной с монетку, счетчик радиации защелкал. Монстра поблизости не было. Счетчик ощутил взгляд монстра. И сразу же после этого вода начала прибывать. К счастью, все умели плавать, но тяжелое снаряжение пришлось бросить. Вся пища, кроме питательных таблеток, была испорчена. Таблеток могло хватить еще на неделю или две, если очень экономить. Монстр снова ушел, оставив за собой слегка радиоактивный след.

На привале грелись у костра, глядели в любопытные и жадные светящиеся точки за деревьями и обсуждали природу монстра.

– Нет, он не животное, – говорил Коре, – у него нет животных инстинктов. И не совсем техническое устройство. Его психика это не психика робота, зверя или человека. Он очень точно расчитывает наперед; он умен и идет к своим целям. Мы не может знать этих целей, но очевидно, что путь к ним лишь один – через уничтожение. Мы анализировали поведение предыдущих особей – они были такими же.

Ничего, кроме зла. Мы не обраружили логики в их поведении, хотя в некоторых отношениях оно очень разумно. Их пути неисповедимы, как и пути всего абсолютного.

– Может быть, он умнее всех нас? – предположил лысый.

– Во всяком случае, не глупее. Но это не значит, что он должен нами питаться.

– Но во все века люди питались животными, которых специально выращивали.

Только потому, что животные были не так разумны, как человек. Это всегда считалось правильным и моральным. А что, если монстр считает так же?

– Может быть, он так и считает. Но мы-то не убойные телята.

– Но ведь он прав, в конце концов. И если он умнее нас, то шансов у нас не больше, чем у убойных телят.

– Но ведь домашних животных совсем не обязательно выращивают для съедения, – вмешался Скатт. – Их использовали для охоты, для развлечений, или просто так. О них заботились, поили и кормили, спаривали, чтобы получить хорошую породу. А с породистыми очень хорошо обращались. Хорошей собаке всегда жилось легче, чем хорошему волку в лесу.

– Ты, что, хочешь сделаться его домашней собачкой? Питомцем этой твари?

– Я или не я – какая разница? Я говорю о том, что многие захотят, если не будут видеть другого выхода.

И языки инфрапламени перебегали по лицам.