Текст книги "Часть той силы"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

38. Что это такое…

– Что это такое, – сказал Собеседник, – не так просто объяснить. Это все равно, что объяснять древнему человеку назначение подставки для кассет или стабилизатора напряжения. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но этот предмет понадобится людям лишь через несколько тысячелетий, когда у людей созреют соответствующие потребности. В сущности, это очень полезный подарок, но не для вас. Совсем не для вас.

– А если конкретнее?

– Этот объект, – сказал Собеседник, – называется зеркалом правды, или, точнее, зеркалом истины, что совсем не одно и то же. До него нельзя дотронуться. Любая попытка прикосновения изменяет его.

– Я это заметил. Но почему?

– Это связано с материалом, из которого он изготовлен, если только это можно назвать материалом. Зеркало истины состоит из сна. Поэтому вы никогда не сможете его коснуться, сфотографировать его или даже рассмотреть точные детали. Оно дает нам представление об истине, но лишь так, как это делает сон – в понимании, например, Карла Густава Юнга. Как видите, я знаком с новыми теориями.

– Юнг умер в начале двадцатого века, – возразил Ложкин, – его теории совсем не новы.

Собеседник поморщился.

– Вы достаточно невежественны, молодой человек, – возразил он, – великий Карл Густав Юнг умер в конце июня 1961 года, что, по моему представлению, совсем недавно. Впрочем, вас можно извинить, вы живете в эпоху самодовольного невежества.

– По-моему, наоборот, мы живем в эпоху прогресса цивилизации и культуры, – возразил Ложкин.

– Молодой человек, вся ваша цивилизация и культура для меня заключена в единственной фразе небезызвестного Ульянова Владимира Ильича: "Что, если посадить за сие 30 ученых, дав им красноармейский паек?" Это сказано о развитии русского языка. По-моему, к этому уже добавить нечего.

Но дело не в этом, дело во сне. Сон всегда показывает нам истину символично, в виде притчи или символа, причем не всегда понятных. Поэтому многое, что вы увидите в зеркале, может показаться вам незначащей чепухой. Но, не кичитесь своей разумностью: если вы преуспеете в понимании намеков, вам лучше всего отнестись к ним со всей серьезностью. На вашем месте я бы почаще заглядывал в это зеркало. Это не принесет вам ничего, кроме пользы.

– Я собираюсь сейчас создать лекарство от любых болезней, – сухо сказал Ложкин. – Если хотите, можете присутствовать. Но воздержитесь от нравоучений и занудства. Мы различаемся с вами, как фрак и свитер. По-моему, свитер практичнее и удобнее.

Собеседник помолчал и затем тихо спросил.

– Зачем вам это?

– Лекарство, что ли? Я собираюсь излечить всех страждущих. Разве это не благородная цель? У вас есть возражения? Что против этого можно возразить?

– "Слеза моя исцелит немощи мира, – процитировал Собеседник, – но откуда мне взять столько слез?" Исцелить страждущих невозможно, не проронив собственной слезинки и не пролив собственной крови. У вас ничего не получится.

– Не получится создать лекарство?

– Лекарство – может быть, – согласился Собеседник. – Но не более того.

Ложкин перестал его слушать и занялся делом. Первые две его попытки осчастливить мир уже завершились неудачей. Он не дал миру ни золота, ни пищи. Но сейчас он ощущал уверенность в своих силах. Через несколько минут на столе перед ним лежала россыпь разноцветных шариков не совсем правильной формы. Это были пилюли абсолютного лекарства.

– Вы собираетесь испытывать это на людях? – спросил Собеседник.

– Вы знаете другой вариант?

– Проверьте это на мне. Мой метаболизм копирует человеческий. Даже если я умру, невелика потеря.

– Окей, – согласился Ложкин, – глотайте.

Собеседник проглотил несколько шариков и замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Ну как? – спросил Ложкин.

– Во всяком случае, они безвредны, это я гарантирую. Можете испытывать на людях.

– А если вы ошибаетесь?

– В подобных вещах я не ошибаюсь. Я бы не позволил себе такого.

Ложкин отвез тележку с Собеседником в ту комнату, где обезьяна высиживала яйца, потом снова вернулся в мастерскую. У него оставалось сто три разноцветных пилюли, и он пока не собирался изготавливать новые.

В дверь осторожно постучали, и Защитник просунул свою усатую голову.

– Все в порядке, – сказал он, – Аленка согласилась, потому что бабка сильно мучается. Давайте ваше зелье.

– Почему она не пришла сама?

– Она вас боится.

Ложкин отдал один шарик абсолютного лекарства, а затем добавил второй. На всякий случай. Защитник убрался, и в мастерской стало тихо. Зеркало истины медленно ползло по стене.

Интересно, чем же отличается правда от истины? – подумал Ложкин. – Если получится, мое имя встанет в ряд с… Ну, например, с такими великими именами, как… Кто же там изобрел книгопечатание? А что важнее, книгопечатание или панацея? Лекарство от всех болезней, пожалуй, важнее. Или нет?

Он взглянул в глубину зеркала и увидел там то, что его несказанно обрадовало: он увидел собственную величественную фигуру, изваянную из великолепного мрамора. Памятник возносился метров на двадцать в высоту и деревья доставали ему лишь до плеча.

Итак, сегодня я стал великим, – подумал Ложкин, – и даже зеркало истины вещает это. Ошибки быть не может. Истина – она и есть истина. Перед вами гений, ребята. Встречайте. Ну, наконец-то. Честно говоря, давно пора.

Он подошел поближе к зеркалу, чтобы лучше заглянуть в него. Чтобы насладиться созерцанием деталей.

Внизу, у подножия мраморной фигуры, копошился черный уродливый карлик с долотом – видимо, скульптор. Это означало, что фигура пока не закончена. Почему? Но почему?

Ложкин пригляделся к карлику и вдруг узнал в сем самого себя.

На самом деле зеркало истины показывало совсем иное: гадкий черный карлик Андрей Ложкин, ваял собственную благородную гигантскую фигуру. Идеальная аллегория тщеславия. Никакой ты не гений и не благодетель, господин Андрей Ложкин, ты просто свинья самодовольная. Ложкину стало гадко, и он ударил зеркало ладонью. Зеркало исчезло и вновь материализовалось на противоположной стене. Оно переползло на оконное стекло, и в мастерской сразу стало темно. Изображение в глубине зеркала светилось: карлик-уродец высекал из мрамора громадный памятник самому себе. Вдохновенный и дурной маленький уродец.

39. Уродец…

Уродец, перетаскивавший письмо с места на место, наконец-то был пойман. Следующим утром Ложкин обнаружил, что мышеловка сработала. Она поймала за лапу небольшое существо, сантиметров десяти росту, отдаленно напоминающее человека. Существо было одето, а значит, при жизни имело элементарный разум, – если только кто-то не нарядил его специально, как наряжают пуделей или цирковых обезьянок. Его задние лапы были босыми и имели беспалые стопы. На передних имелось по два пальца без ногтей, что делало их похожими на клешни. Лицо было достаточно уродливым и заросшим черной шерстью. Существо, во-видимому, долго боролось за свою жизнь, хотя сильная пружина сломала ему оба бедра; оно умерло от потери крови.

Ложкин освободил уродца и положил его на ладонь. Очень маленький и очень неприятный; было в нем что-то грязное, что-то мерзкое и отталкивающее: подобное чувство испытываешь к бомжу, который садится с тобой в один троллейбус. Оказывается, эта дрянь живет в доме и ухитряется оставаться незамеченной. Сколько их здесь? Пятеро, десяток, сотня? Ведь следов было много. Надо бы завести кошку, чтобы их стало меньше. Подошли бы и просто крысы в подвале; жаль, что их нет.

Именно это существо несколько раз вытаскивало конверт и помещало его на видное место. Зачем? Наверняка в письме все объясняется. Подождем еще немного. Чем позже, тем лучше для тебя, – так сказала та, которая все знает.

Он бросил трупик в мусорное ведро и сходил за новой мышеловкой. Когда он вернулся, конверт снова был вынут из книги и лежал на столе.

Но теперь появилось и еще кое-что: рядом с конвертом лежали деньги, двести долларов мятыми десятками и двадцатками. Что это значит? Неужели плата за то, что прочту? – подумал Ложкин.

Он еще раз пересчитал деньги и положил их в карман. Повертел письмо, но читать его не стал.

– Кто бы ты ни был, – сказал он вслух, – мы еще поторгуемся. Если ты выложил двести, то выложишь и больше. Понял?

Посмотрим, что ты на это ответишь, вот так-то. Интересно, сколько же стоит это письмо?

Он вышел на веранду и посмотрел на равнодушную пыльную улицу, перечеркнутую отчетливыми утренними тенями. Хорошо, что у меня есть обезьяна, – отчего-то подумал он. В детстве он мечтал об обезьянке, после того, как однажды на курорте сфотографировался с мартышкой, наряженной в красный сарафан с бубенцами. Мартышка была прекрасна, хотя воняла и ковырялась в зубах, а потом залезла на шест с такой ловкостью, словно была не животным, а Гойко Митичем из фильма про индейцев. Прошлое, ведь не прошло, – вдруг понял он, – оно здесь, рядом, оно врезано в ленту настоящего двадцать пятым кадром, мы видим его на расстоянии вытянутой руки, и не успеваем протянуть руку, чтобы схватить. Все будет хорошо, и даже обезьянка у меня есть. Все детские мечты когда-нибудь исполняются. Он улыбнулся.

Он поставил несколько новых мышеловок и пошел в мастерскую, собираясь продолжить опыты. В планах на сегодня у него было несколько технических устройств разной сложности, среди них счетчик Гейгера, на всякий случай, а уже после этого повторный опыт с изготовлением золота. Он сразу заметил, что дверь в мастерскую не заперта.

В мастерской кто-то был.

Кто-то посторонний сумел пробраться сюда.

Обычно он запирал эту дверь на ключ, на один из тех, что висели на общей связке. Конечно, вчера он был взволнован, и мог просто забыть запереть дверь. Да или нет?

За дверью послышался шум. Кто-то быстро пробежал по комнате, что-то перевернул, а затем побежал в другую сторону. Шаги были похожи на человеческие и, в то же время, не были шагами человека. Еще один уродец? Если так, то он вырос, как минимум раз в десять.

Существо за дверью двигалось очень проворно и было тяжелым. Скорее всего, оно было достаточно сильным. Достаточно сильным, чтобы постоять за себя – или чтобы убить. Ложкин положил пальцы на ручку двери. Если сходить за Защитником, то вор успеет удрать. Если закричать и позвать его, то существо за дверью бросится сюда и попытается вырваться. Значит, нужно сделать это самому.

Ложкин осмотрелся в поисках оружия. Ничего даже приблизительно похожего. Узкий короткий коридор и дверь, за которой лестница в подвал. За другой дверью – большая комната первого этажа, та, в которой вставляли стекла. Там тоже нет ничего подходящего. Чуть дальше – туалет, в котором можно взять, например, швабру. Если спуститься в подвал, то можно найти что-нибудь из металлического инструмента. Кто-то снова стал бегать по мастерской. Судя по шагам, существо было размером с человека. Или с ребенка.

Он дернул дверь на себя и увидел всего лишь крупную обезьяну, сидящую на столе и пожирающую лекарственные пилюли. Сейчас обезьяна была величиной с небольшого павиана. Зверь оскалил внушительные желтые клыки, увидев Ложкина. Клыки были не меньше, чем у ягуара. К такому зверю лучше не приближаться. Ложкин осторожно вошел и оставил дверь открытой. Спина сразу вспотела. Только сейчас он понял, насколько опасна была эта обезьяна.

– Пошла отсюда! – крикнул он.

Обезьяна заверещала и спрыгнула со стола. Потом спокойно села и сжевала несколько последних пилюль. С невозмутимым видом вышла в двери.

Лекарственных пилюль больше не осталось. Ложкин даже заглянул под стол: нет, не осталось и одной. Но почему обезьяна с таким аппетитом на них набросилась? Может быть, ее здоровье пошатнулось оттого, что она отложила яйца? Но что случится с ней после того, как она сожрала целую сотню лекарственных пилюль? Обычно ведь передозировка любого лекарства к добру не приводит.

Ложкин все же сходил за шваброй, а потом поднялся на второй этаж, в ту комнату, которую облюбовала себе обезьяна. Сейчас зверь сидел на шкафу, рядом со своим гнездом, и с удовольствием ел что-то. С ужасом Ложкин узнал карлика из мышеловки. Обезьяна пожирала этих маленьких мясистых существ! Вот почему она так быстро росла и почти не притрагивалась к тем вялым фруктам, которые Ложкин покупал для нее.

Обезьяна предпочитала мясом.

Животное прекратило есть и бросило скелетик на пол. Здесь же валялись обрывки одежды. Ложкин вспомнил, что не один раз видел подобные клочки тряпок в разных концах дома. Сколько же их было съедено, этих гномиков? Сотня? Тысяча?

– Хорошая, хорошая, – мягко сказал Ложкин и приблизился к обезьяне. – Можно я посмотрю, что у тебя там, наверху? Честное слово, я не потревожу твоих будущих деток. Мне нужно узнать всего лишь одну вещь: куда делась такая голова на столике, голова, которая умела разговаривать? Почему столик теперь пустой? Ты ее не трогала? Ты хорошая, хорошая, не рычи, пожалуйста. Если тебе нужно мяса или бананов, я принесу сколько угодно.

Он поставил стул и стал на него. Теперь ему хорошо было видно гнездо обезьяны. В гнезде лежало шесть яиц. У стены – целая горка мелких костей, плюс несколько хорошо сохранившихся скелетиков. Здесь же – обглоданная мертвая голова Собеседника. Скорее череп, чем голова.

40. Голова…

Голова была основательно обгрызена, причем уже давно. Оставшиеся кое-где клочки кожи казались высохшими. Только вчера Ложкин прикатил тележку с Собеседником в эту комнату. Похоже, что именно вчера обезьяна его, как бы это сказать…

У Ложкина заныло под сердцем. Это была на сто процентов его собственная вина. Собеседник ведь просил не оставлять его наедине с обезьяной. Нужно было обратить на это внимание. Боже мой, он же был совсем как человек. Он был совсем живой. Имел характер и собственное мнение. Уважал Юнга. Не говоря уже о том, что еще тысячу раз он мог бы пригодиться. Но как же это случилось? Как же я не досмотрел?

Бедная голова так и не увидела тех великих дел, которые надеялась увидеть. А ведь вчера вечером, когда они расставались, Собеседник был в хорошем настроении, он даже пошутил… Что же он такого сказал?

Из-за невозможности вспомнить эти последние слова Ложкину стало совсем тоскливо. Но что же это такое? – подумал он. – Как же это может быть? Я ведь не хотел ничего плохого. Я хотел, чтобы все было хорошо. Но, собственно, все этого и хотят, а живется всем плохо. Почему? Кто мы такие, люди? Часть той силы, которая вечно стремится к благу, а творит лишь зло?

Но нельзя было выпускать ситуацию из-под контроля. От обезьяны нужно избавиться, это однозначно. Она продолжает расти, и неизвестно, до какого размера собирается вырасти. Уже сейчас она смертельно опасна. Так же, как она загрызла Собеседника, она в один прекрасный день или ночь может загрызть и меня, – думал Ложкин. – Но как ее убить? Допустим, застрелить? Но глиняные существа очень сильны и живучи. Скорее всего, потому, что в их организме четырехвалентный кремний играет роль углерода, глина – это ведь силикат, насколько я помню. Значит, их организм может быть вдесятеро прочнее, чем наш. Или в сто раз прочнее? А еще после того, как обезьяна слопала столько лекарственных таблеток.

Возможно, Защитник сумеет с нею справиться, хотя это будет трудной задачей даже для него. Но это не главная проблема сейчас, – думал Ложкин, – в моем доме человеческий череп, что с ним делать? Если кто-то об этом узнает, я ведь не смогу объяснить, что никого не убивал. Стоп.

А ведь на самом-то деле, это я убил его, – подумал Ложкин, – что с того, что формально он не был человеком? Я негодяй, проклятый негодяй, который думает лишь о себе и готов пойти по трупам ради собственных гадких целей. Не так ли поступал дед, когда был жив? Подземелье лепит из меня второго деда? Ну, нет, так просто оно не справится со мной!

Он дотянулся шваброй и столкнул череп со шкафа. Череп громко ударился о пол. Обезьяна завизжала, но быстро успокоилась, снова влезла в гнездо и принялась высиживать яйца.

Зазвонил телефон, Ложкин подошел к нему и поднял трубку, не сводя глаз с черепа.

– Алло?

– Алло, это господин Андрей Ложкин? – спросил мужской голос.

– Да, а в чем, собственно дело?

– Я о вашей пациентке, которой вы прописали необычные пилюли.

– Что нею? – спросил Ложкин упавшим голосом. – Она умерла?

– Напротив, ей гораздо лучше. Через десять минут после приема лекарства прекратились боли, через два часа она смогла встать. У нее появился аппетит, и она поела. Вчера вечером меня срочно вызвали, чтобы сделать анализ крови. Сегодня утром у меня есть результат.

– Ну и как результат?

– У нее кровь как у здорового человека. Конечно, это далеко не все, нужно полное обследование, но то, что произошло, просто поражает. Скажите, коллега, что входило в состав таблеток?

– Мадагаскарский барвинок, – ответил Ложкин наугад.

На той стороне линии наступила тишина.

– Это невозможно, – наконец, сказал собеседник, – потому что мы уже использовали мадагаскарский барвинок раньше. Безо всякого положительного результата. Вы сказали мне неправду.

– Это моя тайна, что я туда положил, – ответил Ложкин.

– А вот это у вас не пройдет. Вы знаете, что бывает за испытание на людях непроверенных препаратов? Это почти то же самое, что покушение на убийство. Если вы не мне скажете правду, я вас по судам затаскаю, я вас в тюрьме сгною, коллега.

Голос говорил вежливо и даже вкрадчиво, с мягкими бархатными интонациями. Ложкин не выдержал и взорвался.

– Ты гнида вшивая, – заорал он, – ты меня слышишь? Я тебя с говном смешаю! Я тебя…

На том конце линии повесили трубку. Обезьяна пролопотала что-то, свернулась калачиком и закрыла глаза. В дверях стоял Защитник.

– Я вот чего, – сказал он, – это было по-мужски. Правильно! Я тут по делу зашел, отпроситься. Я никому не скажу, что видел.

– Что ты видел? – удивился Ложкин.

Защитник глазами показал на череп, лежащий на полу.

– Это не то, что ты думаешь. Это не человек, – испугался Ложкин.

Защитник нахмурился.

– Это по-вашему он не человек. По-вашему я тоже не человек, да? Бумажка одноразовая? Предупреждаю, что если вы попробуете сделать со мной то же самое, что сделали с ним…

– Я ничего с ним не делал.

– Значит, он сам себя так обрил, да? Я, конечно, не самый умный на свете, но такие вещи понимаю. Он не человек, поэтому можно с ним так. С ним можно, значит, можно будет и со мной.

– Послушай, – сказал Ложкин, – ты – это совсем другое дело, совсем другое. Мы с тобой друзья, правильно? Мы ведь договорились с тобой, что, когда все закончится, я тебя отпущу. Будешь жить себе как все люди. Выправишь документы как-нибудь, женишься, заведешь детишек. Машину купишь…

– Это хорошо, – подобрел Защитник, – хорошо, если только вы правду говорите. Но если неправду, то я вам такое сделаю – я ведь сильный, вы знаете. Я вас сильно уважаю и потому слушаюсь. Но этому может наступить предел. Я ведь могу и в порошок стереть. Я умею делать очень больно.

Он смущенно показал свои большие руки.

– Я пообещал, значит так и будет.

– Хорошо. Я уже присмотрел себе хорошую девушку, – сказал Защитник. – Она добрая и собирается заводить много детей. Работящая, к тому же. Это важно в хорошей семье. У меня семья будет хорошая и правильная.

– Она тебе нравится? – спросил Ложкин.

– Она особенная. И у нее особенная грудь, зыбкая и большая. Ее Маша зовут. Мы вас на свадьбу пригласим. Вы же почти мой папа. Ну, не совсем папа. Вы мой папа Карло, – он мечтательно улыбнулся. – Только есть одно дело…

– Какое такое дело?

– Имени человеческого у меня нет. Не называть же себя Буратиной. Я всем сказал, что зовут меня Мирослав. Вы меня теперь тоже так называйте.

– Как-как? – не понял Ложкин.

– Мирослав. Который мир ставит, – терпеливо объяснил Защитник. – Мне это имя понравилось. Или Милослав, это тоже нормально.

– Буду называть тебя, как ты хочешь, – согласился Ложкин.

Защитник поднялся на носки и с высоты своего роста заглянул на шкаф.

– У вас обезьяна сидит на яйцах, – сказал он с удивлением.

– Это ненастоящая обезьяна.

– А где самец? – не унимался Защитник.

– Ей не нужен самец. Это особенные существа. Я думаю, что пол для них вообще не важен. Пол для них – вещь косметическая. Она просто свила себе гнездо и отложила яйца, когда захотела. А если захочет полететь – просто вырастит себе крылья, может быть.

– Ага, понятно, – сказал Защитник. – Так вы меня отпускаете? Я на часок смотаюсь в лес за хворостом. Возьму мотороллер.

– Возьми, если найдешь, – согласился Ложкин. – Не думаю, что у нас есть мотороллер. А зачем тебе хворост?

– Да так, просто нужен. Это же не преступление, собирать хворост. А на вашем месте я бы уничтожил эту мертвую голову.

– Что я могу с нею сделать? Закопать?

– Ни в коем случае, – ответил Защитник. – Если закопать, то откопают. Сожгите ее в печи. И обезьяну сожгите тоже. Пока детей не вывела. Если такие начнут размножаться, то добра не жди.

Ложкин сходил за сумкой и положил в нее еще липкий от крови череп.