Текст книги "Игра Герцога (СИ)"

Автор книги: Сергей Доровских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что это, или послышалось?

– Да нет, и мне показалось… Шорохи будто какие-то странные…

– Смотри, вон! – помощник исправника указал на окно.

На миг показался длинный силуэт – такой мог принадлежать кому угодно, но только не человеку! Контуры напоминали огромного кота, и это непонятное вытянутое существо наблюдало за ними!

– Идём! – сказал Рукосуев.

Они миновали мраморную ограду – потрескавшуюся, сильно облупившуюся, с тёмными островками мёрзлого лишайника. Выездные ворота давно не открывались, их густо перевили, будто змеи, сухие лианы.

– Надо было фонарь хоть захватить! – опомнился унтер-офицер, когда полицейские проходили мимо беседки, приглядываясь, словно в этот поздний час там мог притаиться кто-то.

– Ишь ты, какая, её туды, скользкая лестница! Хоть бы следили! – выругался старший, и посмотрел на покосившийся герб в виде золотого диска. – Тоже мне, баре какие!

– У него хоть приказчик какой захудалый имеется?

– Да был раньше, даже видел его пару раз у нас в участке, приходил к самому Николаю Киприяновичу.

– Вот дела!

Унтер-офицер дёрнул шнурок, и от, издав глухой звук, будто порвавшаяся басовая струна, оторвался.

– Вот тебя ещё! – выругался Сорока, и кинул верёвку за спину. Обернулся, и тут же прижался спиной к двери.

– Мать честная! Ничего себе!

Верёвка, извиваясь, словно змея, уползла к теням лип.

Рукосуев тоже обернулся, но ничего не увидел:

– Верёвка того, ползает!

– Ты не пил случайно? – помощник исправника принюхался.

– Да нет же, как есть говорю!

– Будет, шалишь!

Они могли бы ещё долго обмениваться словами, стоя в нерешительности, но массивная дверь с протяжным скрипом отворилась сама, и показалась прихожая с белой лестницей, ведущей на второй этаж. А там, наверху, что-то заелозило, и с мягким хлопком ударилось о пол.

Помощник исправника отряхнул снег с сапог, и сделал шаг первым.

* * *

Стоянка дилижанса в Лихоозёрске всегда недолгая. Вот и Антон Силуанович не успел толком прийти в себя, как паровоз, выпустив пар под колёса, медленно набирая скорость, потянул состав дальше.

Они остались с незнакомкой на перроне возле занесённой снегом скамейки, и смотрели друг на друга. Молодой барин – с удивлением, а рыжая девушка – загадочно улыбаясь:

– Только не удивляйтесь, что я знаю вас, и обратилась по имени. Вы ведь когда-то сделали с друзьями в лучшем столичном салоне фотоснимок, верно?

Конечно же, верно, он помнил об этом. Это было так недавно, но теперь казалось далёким прошлым. С их стороны такой поступок стал неслыханной юношеской дерзостью – запечатлеть вместе весь их свободолюбивый кружок! Никогда бы не мог подумать, что про эту фотокарточку кто-нибудь узнает, и, тем более, что она окажется в посторонних руках! А если дойдёт до сотрудников отделения политического сыска, то тогда…

Девушка, всё также улыбаясь, достала из лисьей муфты тонкую ладонь и протянула фотографию:

– Но ведь это же вы?

Антон Силуанович принял карточку дрожащей рукой, и прошлое обдуло его, словно тёплый воздух далёких времён. Вот они стоят – десять отчаянных, верных слову и дружбе молодых господ. Все, как один, в модных, подчёркивающих талии сюртуках, с галстуками, зашпиленными булавками по последней петербургской моде. И будто послышался запах одеколона, которым так любил пышно надушиться его товарищ по кружку – беспоместный дворянин Александр Вигель:

– Я хорошо знала Сашу, он так много мне о вас рассказывал, – сказала девушка, будто видя насквозь, о ком тот сейчас вспоминает.

– Да, – нерешительно протянул обратно снимок молодой барин, всё ещё не доверяя незнакомке. – Пропал Сашка, как и все остальные…

– Мне известно, что он, хотя и терпит большую нужду и лишения, но жив. Судьба оказалась к нему более благосклонна, чем к, – и она указала ноготком на несколько лиц. – А ври их уже нет в это мире…

– Не понимаю, зачем вы здесь? Уж не хотите ли сказать, что прибыли в эту глушь…

– Именно так – чтобы встретиться с вами, и постараться помочь. Меня зовут, только не удивляйтесь, Алисафья.

Антон Силуанович посмотрел на два саквояжа – её и свой, не зная, как поступить дальше.

– Впрочем, буду честна до конца – я здесь не только и не столько затем, чтобы помочь именно вам. Есть ещё один отчаянный молодой человек, который никого не привык слушать и ведёт себя безответственно и своенравно. Поэтому ему прямо сейчас грозит опасность, – она помолчала. – Он нуждается в нашей с вами помощи.

– Так давайте поможем ему!

– Друзья говорили мне о вашем благородстве, я не сомневалась.

– Только ночь же. Куда же мы с вами отправимся?

– В шахту.

– Куда, простите? – Антон Силуанович нагнулся за саквояжами, но опустил ручки. – Я не ослышался?

– Нет. Снег сейчас такой глубокий, времени нет, и вряд ли кто-то нам сможет помочь. Поэтому надо поспешить!

* * *

– А всё-таки сбегай к саням и принеси фонарь! – скомандовал помощник исправника, – чуйка меня никогда не подводит – дело тут явно нечисто!

Унтер-офицер замер в дверях, положив ладонь на рукоятку шашки.

– Есть! – не сразу ответил он, радуясь возможности хоть ненадолго отлучиться из этого странного особняка.

«Пока дойду, может, он уже и этого барчука приведёт, да и уедем!» – подумал Сорока.

Оставшись один, Егор Рукосуев прошёл в комнату на первом этаже. Потрогал печь – она была ещё горячей. Затем, сняв перчатку, провёл ладонью по креслу – да, чуть примято, и тоже вроде бы тепло. Да, здесь кто-то был совсем недавно. Происходящее напоминало ему сцену из книжек. Помощник исправника любил на досуге полистать незамысловатые, но щекотливые романы о приключениях английского милорда Георга, или отечественные «Рассказы судебного следователя» Шкляревского о похождениях сыщика Путилина. И мечтал, когда уйдёт на покой, сам начнёт сочинять что-то подобное, за основу для главного героя возьмёт себя.

– Да, странность, странность, – пробубнил он, и вновь сверху донеслись постукивания и шорохи. Там точно кто-то был, но Рукосуев решил не спешить и дождаться помощника.

А в это время унтер-офицер, не находя опоры, сошёл по наледи ступенек, но всё же оступился на последних и полетел головой в сугроб. Выругался, поднявшись и отряхнув полы шинели, и вдруг увидел под кроной липы едва пляшущий огонёк – будто кто-то зачем-то оставили там зажжённую, мерцающую холодным голубоватым оттенком свечу:

– Это ещё что за бесовское свечение? – Сорока выругался, и стал неуверенно подходить ближе. Огонёк при этом манил и отступал, звал идти в глубину спящего зимнего сада, куда не доставал свет луны. Он не мог понять, какая неведомая сила заворожила его, и на ходу машинально уцепился за ветку липы, как тонущий в бурлящем потоке хватается за проплывающий мимо куст. Снег полетел за шиворот, и на миг отрезвил полицейского. Помотав головой, словно сбрасывая затяжной липкий сон, Сорока оробел, поняв, что за короткий миг оказался в самой гуще тёмного сада, а перед ним – длинный, высотой выше аршина снеговой вал!

Унтер-офицер подошёл и потрогал снег на нём – он был твёрдым, с крепкой наледью. Как будто кто-то или что-то прошло там, глубоко под землёй, и оставило такой след, но было это уже давно, не сегодня и даже не вчера. В темноте было почти не разобрать, но Сорока понял – если это подземный ров, то направлен он в сторону усадьбы:

– Вот чудеса! Если там есть ход, или лаз, стало быть, этот барчук по нему и утёк себе, почуяв неладное! – сказал вслух, нервно поглаживая усы. Ему по-прежнему казалось, что кто-то незаметный всё время недобро наблюдает за ним.

Отвернувшись, он вновь увидел сквозь голые ветви блуждающий огонёк. Попятившись от вала, словно тот представлял опасность, Василий Сорока пошёл, а затем и вовсе побежал в сторону свечения.

Он пришёл в себя только после того, как понял, что стоит возле ограды, а огонь, который виделся всё время – этого всего лишь переносной керосиновый фонарь, который висел прицепленным на санях и чуть покачивался от лёгкого ночного ветерка. Поэтому-то и создавалось ощущение, словно огонёк загадочно блуждает:

– Ночью спать надо, вот и не будет всякая ерунда мерещиться! – подумал он, про себя также решив, что странный ров тоже имеет какое-то объяснение, должно быть, самое простое, которое можно легко выяснить при свете дня.

Сняв фонарь, он осторожно смахнув облепившие со всех сторон стекло мокрые снежинки, и широко зашагал по аллее к особняку.

– А, это ты, Василий Устиныч! Тебя только знаешь зачем посылать! Не к ночи поминать! – выругался без особой злобы Рукосуев, когда они столкнулись и отпрянули друг от друга у лестницы. – Тебя доброй четверти часа не было, ты за фонарём куда, в город что ли бегал?

Понимая, что ответа не будет, добавил:

– Ладно, идём наверх! Внизу я всё осмотрел – тихо, пусто, но, знаешь ли, всё не так просто! Смылся этот барчук, притом недавно. Почуял неладное, что ли, а может, кто предупредил? Хотя кому, да и знать никто не мог…

– Может, тогда наверх и не надо? Ну, коли никого нет тут, – со слабой надеждой спросил унтер-офицер. Заметно было, как его нервно потрясывает. – Ежели бы кто был, так давно бы сам спустился!

– Нужно всё проверить! – помощник исправника расстегнул кобуру и достал револьвер. – Да ты никак боишься, что ли? Может, тебя пора в дворники разжаловать, будешь мести себе перед участком, и в ус не дуть?

Сглотнув, Василий Сорока последовал за старшим. Они медленно, стараясь ступать так, чтобы даже не скрипнули сапоги, поднялись до пролёта. Унтер-офицер поднял выше фонарь, высветив ряды фамильных портретов в почерневших золочёных рамах. Предки рода Солнцевых-Засекиных смотрели на полицейских холодно, со злой, не сулящей ничего хорошего иронией.

«Идёте? Ну идите, что же!» – прочёл он на лицах дворян.

Осмотрев несколько комнат, они наконец подошли к двери библиотеки. Рукосуев приложил мушку револьвера к губам и кивнул. Унтер-офицер, с трудом сглотнув, навалился плечом.

– Не с места! – выкрикнул помощник исправника, выбежав на середину большой и пустой комнаты. Его зычный, привыкший раздавать команды голос прошёлся по пустым комнатам, отозвался гулом в трубе. Звук возвращался, но эхо как-то странно искажало его, и «не с места», повторяясь и утихая, звучало с мрачной издёвкой.

Окончательно убедившись, что в особняке никого нет, Рукосуев убрал револьвер, и только повёл глазами, как зрачки его стали увеличиваться! Луна светила на картину!

На картину с тем самым огромным кротом!

Он не мог поверить, что сон стал реальностью! Сколько раз этот крот грезился ему, заставлял просыпаться посреди ночи, а потом ворочаться и не находить себе места до утра. Но Егор Иванович и подумать не мог, что обрывки ночных видений могут найти продолжение в реальности!

Унтер-офицер, кажется, сказал что-то и даже подёргал осторожно за рукав, но Рукосуев не отреагировал:

– Надо же, вот это да! Какая же красота! Как ты прекрасен! – повторял и повторял он, в восхищении глядя на картину.

– Что-то уж совсем перестало мне нравиться здесь! Ты слышал? Нет, ты слышал⁈ – Сороку что-то беспокоило, но помощник исправника так глубоко ушёл в странные грёзы, что уже ничего не понимал. – Надо уходить!

– Да, конечно, – не сразу ответил он. – Вот только эту картину с собой заберём! – и, подойдя к стене, Рукосуев прикинул, как лучше снять. И только он дотронулся до рамы, как та блеснула, картина словно ожила, крот налился ярко-кровавыми красками, и особняк качнуло как при землетрясении.

– Что ж такое-то! – унтер-офицер схватился за шашку. – Нет уж, ты как хочешь, а я тотчас же убираюсь, и ноги моей тут никогда больше не будет! Хоть увольняйте!

Но Рукосуев всё также смотрел завороженно. Поднявшись на цыпочки, он аккуратно снял картину и уже смотрел на неё, держа на вытянутых руках.

Дрожание проснувшейся земли перешло в мерный, неумолкающий гул, послышались странные звуки, напоминающие глухой писк и царапание множества когтей. Как будто тысячи грызунов нахлынули из-под земли, неслись по подземному тоннелю и теперь лезли, наполняя множеством серых тушек подвал особняка, и поднимались, наседая, в тесноте всё выше и выше.

Унтер-офицер выхватил шашку и не успел выглянуть из дверей библиотеки, как десятки крупных, похожих на крыс тварей окружили его, кусали за сапоги, висли и раскачивались, вцепившись зубами за полы шинели. Он закричал и, размахивая шашкой, с чавканьем разрезал попадавшиеся под взмах длинной «селёдки» лезвие серые тушки. Но это не помогало – крысоподобных становилось всё больше и больше. Казалось, что они уже полностью наполнили собой весь первый и этаж, и стремились наверх по головам друг друга.

– Да что же это! Мать честная! Да помоги же, Егор Иванович! Что стоишь? – унтер-офицер бился в одиночку. Твари, наседая всё сильнее, быстро окружили его, словно густой пчелиный рой, и уже запрыгивали на плечи. Когда острые зубки вонзились в шею, и за ворот брызнули потоки крови, Сорока от нестерпимой боли выронил шашку, она звякнула о пол и блеснула в свете луны. Скоро её скрыла серая мельтешащая гуща. Попытавшись сбросить с себя грызунов, унтер-офицер, не в силах устоять, в помутнении упал на колени, и уже через миг утонул, истошно крича, в облепившей его массе.

Рукосуев наблюдал это со странным чувством восторга. Он почему-то был уверен, что эти зверьки не тронут его, но когда, растерзав унтер-офицера, они стали с писком подбираться к нему, подниматься на задних лапках и принюхиваться, обнажая кровавые пасти, помощник исправника, на миг отложив картину, стал судорожно искать, как выставить двойные рамы. Оглядываясь, он понял, что времени нет, и серые тушки, оставив бьющееся в конвульсиях тело Сороки, устремились на него.

В окне горел похожий на огромный сыр круг луны. Рукосуев, сделав шаг назад, ударил точно по этому кругу, стекло разлетелось со звоном, и осколки разрезали ему губу, нос, располосовали бровь, так что кровь струйкой полилась и залепила левый глаз.

Вновь схватив и прижав к груди картину, Рукосуев, уже не оглядываясь, спрыгнул и полетел, чувствуя, как потоки холодного воздуха обдувают лицо. Миг, и сапоги приземлились в сугроб. Скинув с себя уцепившихся зубками за рукава, словно злые собачонки, тварей, с трудом вылез и побежал к выходу. Обернувшись у ворот и взглянув лишь на миг, он ожидал увидеть поток серых тел, льющийся из разбитого окна вниз. Но увидел лишь отдалённо похожий на огромного кота вытянутый тусклый силуэт.

Тишина до боли пугала. Положив аккуратно в сани картину и прикрыв её попоной, помощник исправника зачерпнул охапку снега и поднёс к лицу. Сильно обожгло, но свежо, приятно, и он с безумным восхищением посмотрел, как примялся в ладонях снег, запечатлев контуры его лица, словно посмертная маска. И она была вся в красных пятнах.

Уже через миг сани мчались по селу, а из окон замершего среди косматых неухоженных лип старинного особняка кто-то провожал его холодным и пустым взглядом.

Глава 12

Мой Мефистофель

Купец Авиналий Нилович Дубровин имел происхождение из рода староверов, относящихся к беспоповскому согласию. Со времён церковного раскола его предки не приняли богопротивных реформ патриарха Никона и полагали, что благодать из-за попрания древних отеческих канонов покинула православную церковь. Они считали, что больше нет, и никогда не будет священников, которым можно было бы доверять на пути к спасению, и все службы, требы и таинства совершали только внутри семьи. Дубровин как глава рода выступал духовным отцом для всех домочадцев, а также многочисленных слуг, которые по строгому отбору поступали к нему на службу только из старообрядческой среды.

Каждый вечер семья и прислуга собирались в домовой церкви, для которой выделили самую большую, светлую и щедро уставленную иконами и прочей богослужебной утварью комнату. Строгое правило никто не мог нарушить, при этом все торжественно облачались в особенную, служащую только для таких молитвенных часов одежду. Вот и теперь в домовой церкви горели свечи, на почерневших от времени ликах икон старинного письма поблескивали огоньки лампад, создавая строгий молитвенный уют. Авиналий Нилович, степенно обходя по кругу, чадил кадильницей в виде золотого купола-луковицы и тянул молитву. Её звуки плавно отражались от стен просторного помещения, возвращались эхом и создавали ощущение, будто голос главы семьи в унисон подхватывают невидимые певчие.

При всей строгости отношения к вере мысли Дубровина блуждали далеко от тем высоких, и думал купец, как отправится он в дом к Еремею Силуановичу. В этом было, конечно, нарушение дедовских канонов – не только в том, чтобы после очищающей душу молитвы ехать куда-то, но и вообще посещать собрание богоотступников. Но грех вполне простительный, ведь речь шла о торговых делах. Глава предприятия «Дубровин и наследники» был накрепко завязан по многим направлениям с Солнцевым-Засекиным, истинным хозяином этих мест, и потому обидеть, отказаться от приглашения в гости не мог.

Приглашение это доставили в красивый двухэтажный каменный особняк Дубровина после полудня; перед этим у Авиналия Ниловича произошла странная встреча на улице. Сейчас, чуть помахивая кадилом и заунывно протягивая псалмопение, он вновь вспоминал слова толстого, неуклюжего, похожего на чёрную птицу иногороднего господина:

– Ваше стремление к чистоте, старому благочестию, а главное – к тверёзости ума и сердца достойны всяческой похвалы! – лепетал этот тип, потирая пухлые ручонки. – Но вот господина Каргапольского, как видится мне, вы уже порядком довели до белого каления своей проповедью! Ей-ей, ну нельзя же в наше время так бескомпромиссно и грубо обижать столь славного винозаводчика! Надо бы помягче всё ж…

– Он никакой не винозаводчик, а самый истинный палач! – повторил тогда Дубровин свою излюбленную фразу. – Вы вот поезжайте в любую, самую ближайшую деревню, а лучше посетите их окрест с десяток-другой! Хорошо, если хоть в одной из оных вы встретите калеченного войной с турками, или услышите про убиенного на ней. А выбитых из колеи, раздавленных или вовсе погибших от пьянства отыщите с лихвой в каждой!

– Всё верно! – ответил тогда этот горбатый. – И сравнение Лавра Семёновича с палачом, вернее всего, подходит как нельзя кстати! Но всё дело в том, что сегодня вечером он намеревается, уж простите меня за откровенность, убить вас!

– Что? Что вы, позвольте, сказали?

– Так-так!

– Этот жалкий красномордый толстяк, который и сам имеет обыкновение прикладываться к бутылке, и намеревается убить… меня? Вы с ума сошли! Да он и при виде крысы в своих винных погребах испугается так, что побежит портки сушить! И будет визжать, словно деревенская девка!

Да, так он сегодня ответил этому незнакомцу…

– Убить, кхм.

– Что, батюшка, кого убить? – обратилась жена, вернув его из воспоминаний о встрече с Гвилумом. Она относилась к вере с преданным послушанием, и вслушивалась в каждое произносимое слово. Дубровин понял, что мысли его случайно вылились наружу. Посмотрел на её строгий сарафан и опущенную голову, укрытую серым повойником.

Ничего не ответив, купец повернулся к образам и низко поклонился. Это и спасло его – пуля, разбив стекло, пролетела в вершке от его плеча и с треском разорвала нижний край массивного оклада иконы.

Домочадцы упали на колени, но никто не проронил и звука. В среде старообрядцев принято ждать конца света в любую минуту, и, как понял Дубровин, все они приняли этот миг как знамение свыше. Но сам вмиг похолодел, осознав, что слова этого странного господина, видимо, имели под собой основание. Он косо посмотрел в сторону окна. Осколки устелили пол, и в них играл, поблёскивая, лунный свет.

Испугать Авиналия Ниловича было трудно, многое он прошёл и увидел в прошлом. Да и дед тоже воспитывал его в том духе, что вся жизнь дана только ради достойной подготовки к смерти. И можно хоть целый век радеть о спасении, но если в последний, самый важный момент стушеваться, и даже просто испытать страх – погибнешь душой для горнего света и жизни вечной.

Дубровин, по-прежнему держа на цепи чадящее кадило, вышел на балкон.

На этот аккуратный, украшенный лепными цветочными гирляндами балкон снизу вверх смотрел злыми заплывшими глазами извалянный в снегу Лавр Каргапольский. Винозаводчик стоял не один – по правое и левое плечи от него замерли, крепко ухватившись за ружья, шестеро человек. То ли он собрал и вооружил своих работников, то ли обзавёлся наёмниками, Дубровин не знал.

Купец-старовер стоял и с презрением молчал, а над его суровым лицом поднимались, и тут же улетали подхваченные ветром клубы сладкого ладана.

* * *

В кабинете у исправника висел большой портрет государя, и, оставшись один, Николай Киприянович выбил пробку из круглой оплетённой коньячной бутылки, и принял большой глоток прямо из горлышка. Отдышавшись, недобро улыбнулся и сказал, щурясь:

– Ну, что же, всемилостивейший государь! Может, ваша светлая милость подскажет мне, преданному слуге, как лучше наказать драгоценную Марию Филииповну, а? Как сподручнее выбить душу из этой распутной дряни? – и он вновь откинул голову назад, присосавшись к бутылке, и две тонкие, похожие на ручейки ржавой воды струйки полились по подбородку за шиворот.

Промычав что-то невнятное и закрыв глаза, Голенищев потерял счёт времени. Прекрасно понимания настроение начальства и видя, каким он зашёл в участок, никто из подчинённых не смел побеспокоить исправника, и, видимо, по той же причине они не допускали посетителей, если таковые и были. Николай Киприянович за годы службы, а прошёл он долгий путь в разных городах и званиях, прежде чем его за пьянство и другие тёмные стороны сослали в Лихоозёрск, привык доверять чутью, вернее, своему внутреннему голосу.

Он даже имя ему дал – Мой Мефистофель.

Чтобы услышать его, Голенищев успокаивался и просто отпускал мысли, словно поводья, давая возможность этому голосу спокойно говорить с ним. И тот уже не раз безошибочно подсказывал решения. Вот и сейчас, злой, подавленный, но при этом холодный и, в отличие от него, совершенно трезвый голос внутреннего Мефистофеля нашёптывал варианты, как наказать благоверную. Которая, как оказалось, вовсе не благая и совсем уж неверная, и это несмотря на то, что жила в сытости и достатке. А ведь ему говорили, предупреждали, что нельзя брать в жёны эту красавицу из развращённой мещанской семейки. А он не слушал…

«Заставь её встать на колени и вылизывать твои сапоги!»

«Отхлещи мерзавку плетью по грязным щекам, кои она подставляла для ласк и поцелуев во время отпуска, тобой так оплошно и безрассудно оплаченного!»

«Вывези в лес и там медленно, с извращениями прикончи!»

У голоса был сухой, канцелярский звук, словно принадлежал какому-нибудь коллежскому регистратору в дырявой шинельке. И тот со спокойствием и однообразием метронома выдавал всё новые и новые, каждый раз более изощрённые, и потому так близкие и понятные взбудораженному мутному разуму варианты.

Когда Николай Киприянович, так ничего не выбрав из многообразия предложенного садизма, немного пришёл в себя, он встал и подошёл, покачиваясь, к высокому окну. Уже начинало темнеть, краски сгущались и делались водянистыми, расплываясь перед глазами в мутную опостылевшую картину. Позёмка кружилась над пустынной мостовой. Исправник скучно смотрел на полустёртую вывеску мастерской портного, на вывешенный у булочной деревянный крендель, на выкрашенное охрой здание, где располагалась палата уездного суда. Он надолго и сильно сжал веки, а когда разжал вновь, всё сложилось в его голове.

Нужно попасть домой, и решить там всё безжалостно и без лишних слов, которые никому не нужны. Затем поехать к Солнцеву-Засекину, провести там время до полуночи или даже задержаться ещё… Затем опять вернуться в участок, к тому времени из Серебряных Ключей должны доставить этого, задолжавшего… Да, о нём, кстати, стоит обмолвиться с Еремеем Силуановичем. Тот, может, и будет только рад, что его младшего братца наконец посадят за решётку, и он перестанет мелькать ненужной тенью где-то рядом. Но это непременно стоит обсудить с глазу на глаз.

Убийство жены стояло в этой цепочке как самое обыденное и не требующее долгого внимание действие…

«Значит так, ещё раз», – думал Голенищев. Он вернётся домой только под утро, чтобы лишний раз убедиться, что жена мертва, и никто по этому случаю пока не поднял тревоги. Вроде бы и некому, прислугу на вечер они отпускали, она приходила только после восьми часов утра. После Голенищев найдёт, как лучше объявить о внезапной кончине Марии Филипповны. На него же никто и подумать не посмеет – как можно наводить тень на самого городского исправника, так любящего и ценящего супругу! Он же души в ней не чаял, на руках носил, курортами обеспечивал! Так будут говорить в обществе. К тому же есть масса свидетелей, где и чем он был занят весь день и ночь. Столько достойных людей это подтвердят! Хотя никакие показания, конечно же, и не потребуются, ведь он возьмёт разбирательство под личный контроль.

«А может, и не надо убийства? Как-то можно подстроить под несчастный случай», – подумал он, а Мой Мефистофель уже подбрасывал, словно дрова в печь, кучу вариантов, один лучше другого – «Отравилась непонятными сладостями из татарской лавчонки», «Упала с лестницы и повредила шею», «Перебрала со снотворными», а ещё лучше – «Уснула навсегда от дрянных капель „Laudatum opium“ из аптеки Залмана».

Когда в зимних сумерках угрюмый Голенищев вышел из участка, сказав при этом оставшимся на дежурстве подчинённым, что непременно вернётся, то на миг остановился. Вдохнув морозного воздуха, который, впрочем, не остудил, а только прибавил огня в груди, он решил добавить ещё один маленький, но подходящий по случаю пунктик в план. Тем более что времени оставалось предостаточно.

Местом этим был дом терпимости, единственное заведение подобного рода в Лихоозёрске, негласно предоставляющее особые приятные услуги. Содержался тот под покровительством Николая Киприяновича и официально именовался «Прядильным домом», о чём сообщала большая вывеска на фасаде. Но все служительницы этого весёлого дома никогда не брали в руки пряжи и, возможно, даже не знали, как она выглядит. Находилось сие «интимное учреждение» в значительном отдалении от присутственных мест в Мещанском переулке, и Николай Киприянович по обыкновению решил пройтись до него пешком, хотя путь составлял около двух вёрст. Он и прежде поступал только так, понимая нравы заштатного городишки. Зато знал точно: ни один извозчик-проныра не сможет сказать, что хоть раз подвозил самого исправника до светло-зелёного здания.

Через половину часа исправника в прихожей встречала одетая в тёмное, опушённое мехом платье хозяйка заведения. Она предпочитала, чтобы к ней обращались Софи Жосефовна, хотя в картотеке, что хранилась в кабинете у Голенищева, та проходила как Софья Герасимовна Дудик. Толстый слой пудры не мог скрыть её возраста, и, когда хозяйка борделя говорила грубым прокуренным голосом, её дряхлые щёки подрагивали, словно желе, а жирно накрашенные губы напоминали пляшущих аквариумных рыбок.

Вот и теперь она что-то лепетала и удивилась, что Николай Киприянович, который прошагал по ковру с белой дорожкой, тяжело постукивая сапогами, даже не поздоровался. Обыкновенно он был весел, и непременно узнавал, обычно походя и лишь для порядка, соблюдаются ли все относящиеся к здоровью женщин правила, закрыт ли допуск сюда для любых посторонних, непроверенных лиц. Почти каждый посетитель «Прядильного дома» имел семью, хоть и небольшой, но капиталец, и был заинтересован в том, чтобы оставаться инкогнито. Так или иначе, но даже в маленьком заштатном Лихоозёрске главам семей удавалось соблюдать круговую поруку и не выносить сор из большого содружества людей, любящих иногда потешить себя «сладким».

Все «жрицы любви» из «Прядильного дома» догадывались, что именно Николай Киприянович, а не облезлая Софи Жосефовна с её утыканной павлиньими перьями шляпой, – их настоящий хозяин и покровитель.

– Так, Джофранка у себя? – грубо сказал Голенищев.

– Конечно, конечно, проходите! Она, как всегда, ждёт вас!

Прежде чем открыть дверь, ведущую в просторную, разукрашенную в тёмно-розовых тонах и хорошо освещённую залу с фортепиано у камина, Голенищев остановился, как вкопанный.

На входе его встречало чучело огромного ворона, держащего в клюве поднос с визитками. Сам не понимая зачем, он взял одну из карточек и прочёл:

«Его свѣтлѣйшества господина великаго герцога оберъ-камергеръ Гвилумъ, Вестовой Хаоса».

– Что за чёрт! – помотав головой, Голенищев словно услышал карканье: «Пряжа! Пряжа! Да какая тут пряжа!»

Он посмотрел снова. Витиеватые, пляшущие завитушки букв сложились в клубок, а затем растянулись, как тонкая нить:

«Весьма аппетитная особа Таисъ не отказываетъ ни одному щедрому мужчинѣ»

Голенищев подумал, что ерунда мерещится о усталости и сильного раздражения. А это чёрное, с тёмно-синеватым отливом в перьях чучело, конечно же, стояло здесь и раньше, Голенищев вспомнил об этом, просто он не придавал значения. Но теперь ворон смотрел на него мёртвым и блестящим, как редкостный чёрный изумруд, глазом, и будто пронизывал насквозь иглами. Ворон читал все его сегодняшние мысли, а главное, знал о том, к чему он готовился!

– Что за! – опять выругался исправник. По спине невольно пробежала дрожь. Он будто вновь вернулся в полдень, стоял на улице и наблюдал перед собой мерзкого приезжего из столицы, который, изощряясь в витиеватом словесном блуде, во всех красках со смакованием и урчанием в огромном животе откровенничал, как наслаждался утехами с его женой на южном курорте. – Сейчас же убрать отсюда эту мерзость!

– Но! – хозяйка борделя семенила на каблуках следом, едва не падая. Держалась на почтительном расстоянии, словно опасалась, что Голенищев ударит наотмашь. – Хотя что я такое говорю, Николай Киприянович! Конечно-конечно! Не извольте волноваться, это совсем ни к чему! Сегодня же заменим чучело на иное, какое только будет угодно – на волка, медведя, или кого поменьше – бобра, лисицу, непременно подберём!.. Будут ли у вас какие-то пожелания, на что заменить?

«На чучело твоей дражайшей супруги! – тут же отозвался Мой Мефистофель в голове исправника. – А что, как никогда к месту сему будет она благопотребна, пусть хоть веки вечные стоит, да встречает посетителей с визитками на подносе!»

Голенищев так поразился простоте, изяществу и глубине подсказки внутреннего голоса, что икнул. Идея вовсе не показалась ему безумием, он в один момент просчитал всё с такой точностью, будто наконец-то сложились все карты, как в пасьянсе! Исправник перебрал в памяти имена знакомых мастеров-чучельников из других уездов, кто примет и исполнит заказ, но при этом и не задаст лишних вопросов. Обществу же сообщит сначала о пропаже супруги, и, конечно же, организует поиски. Позже сам запустит слушок – пусть и постыдный и неприятный для него, но вынужденно-необходимый в этом случае о том, что супруга сбежала с каким-то нечаянно появившимся развратником то ли на юг, а то ли и вовсе за рубеж. Слыть рогоносцем малоприятно, но выглядеть такое объяснение будет как бесславная истина, и поиски быстро прекратятся. А вот правду, правду будет знать и отмечать про себя только он, каждый раз проходя мимо высушенной супруги к девочкам по этому коврику с белой дорожкой.