Текст книги "Игра Герцога (СИ)"

Автор книги: Сергей Доровских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Что за жизнь пошла – и без того неприятностей хоть отбавляй! – думал он. – Одна только эта недавняя гибель извозчика, которого волки на дороге разорвали, чего только стоит».

– Имею я обыкновение отдыхать на южных курортах нашей страны, мне ещё в своё время доктор Гюльденштедт советовал Горячую гору в Пятигорске. Славный парень был этот Иоганн Гюльденштедт, обладал выдающимися нравственными качествами, скажу я вам! Он с таким воодушевлением лечил больных во время эпидемии, что заразился сам, и преставился столь рано, молодым совсем… А ведь я предупреждал его! Ой, простите, о чём я? Ах, да! Побывал я там, значит, минувшим летом, поправил немного пошатнувшееся здоровье на местных целебных водах…

Николай Киприянович ни о каком Гюльденштедте не слыхивал, да и догадаться не мог, что речь шла об эпидемии 1781 года, когда не то что его самого, но и деда его не было на свете. А вот о Горячей горе, конечно же, знал. Сам там не бывал, но прошлым летом отправлял туда дражайшую супругу, чтобы та подлечила желудок, а заодно – дала и ему некоторую свободу отдохнуть, провести времечко в весёлой компании юных девиц.

– Вот там-то и сошлись чудесным образом наши пути с одной прекрасной дамой – Марией Филипповной! – и при этих словах всё зашлось, загорелось внутри у Голенищева. – Вы не представляете, что это за милое, хрупкое, светлое и непорочное существо! Мы провели с ней на водах драгоценные, так памятные мне теперь часы… Это были душеполезные, трогательные беседы, и не только, знаете ли, беседы, но… Мария Филипповна не таила душевной боли, а выплёскивала мне, как только могла, всё о теснотах и невыносимости её беспросветного бытия, говорила про мужа – чёрствого сухаря, блудника и взяточника, – и человек в чёрном скорчил гримасу.

Голенищеву так захотелось ударить этого мерзкого заезжего уродца, а ещё лучше – отвести в участок и отлупить так, что от него останется одна жижа. Он едва сумел выдавить:

– Не имею чести знать, о ком идёт речь. И прошу по возможности уволить меня от ненужных подробностей всей этой вашей «романтической истории».

– Ой, что же это я, простите великодушно, заболтался! Страшный любитель, знаете, поговорить с хорошим человеком, и от этого невинного недостатка порой бываю так докучив! Так, значит, вы говорите, что в той стороне располагается гостиница? Нижайше благодарю за подсказку!

Николай Киприянович, не попрощавшись, развернулся на каблуках и зашагал нервно.

– Каков мерзавец! – повторял он, тяжело дыша.

Его, конечно, надо как-то изловчиться и наказать. Но, раз он давал ссуды этому жалкому отпрыску – выходит, весьма обеспечен, и с такой столичной штучкой бороться в лоб нельзя, их с подковыркой, ловко переламывать надо, умно и по закону.

«Шубу, значит, из лучшего соболя ей вечером подарят! Этому „милому, светлому, непорочному существу“! Дрянь! – стучало в голове. – Ну, что ж, будет ей шубейка! И за младшим Солнцевым-Засекиным надо людей послать! Но уж не сейчас, нет. Отдам распоряжение, чтобы ночью его, голубка, с постели тёпленького взяли, и за решётку! Пусть в участке доспит, если сможет! А уж утром я с него завтра спрошу три шкуры! Ой, как я со всех-то спрошу! Уж по-своему, без этих церемоний!»

Хмель улетучился, а вместе с ним – и прекрасное расположение духа. Когда Голенищев не вошёл, а ворвался разъярённым зверем к себе, все подчинённые рассыпались по углам. Николай Киприянович выкрикивал распоряжения, сбивая предметы на своём молниеносном шагу.

А тем временем винозаводчик Каргапольский почти донёс тучное тело до своего знаменитого предприятия и хотел войти, как перед дверью появилась чёрная фигура. Собираясь пройти мимо с надменным лицом, услышал:

– Не имею чести быть представленным вам, любезный Лавр Семёнович, но не могу удержаться от лестных, и притом самых правдивых слов! Пробовал не раз вашу замечательную рябиновую настойку – прелесть как хороша! Очень важно налить её в рюмочку прозрачного хрусталя – малюсенькую такую, звенящую, – и он показал рукой в чёрной перчатке, как это сделать. – Чуть пригубишь, мгновение, и будто раскусил алую ягодку с большой и сочной грозди! Такую, знаете ли, ягодку, морозом прихваченную, и потому уже отнюдь не горькую, а свежую, с лёгкой кислинкой. Прелесть, восторг!

– Премного благодарен вам за похвалу, – винозаводчик оставался невозмутим, но всё же улыбнулся.

– Да что там, это не только моё скромное мнение, я прибыл из самого Петербурга, где, смею заверить, ценят ваши водки, настойки и вина в самых лучших домах!

Лавр Семёнович при упоминании столицы с уважением посмотрел на незнакомца – человек по всем статьям приличный, хотя и странноватый. Исправник что-то говорил о появлении необычного человека, но ведь речь – он помнил точно, шла о молодом…

– Я как раз прибыл дилижансом в ваш замечательный городок, в том числе и целью найти знакомство и, если будет ваша милость, то и дружбу. Имею дерзновение обсудить с вами, Лавр Семёнович, сделку…

– Что же, тогда идёмте ко мне! – и винозаводчик пропустил гостя первым.

* * *

– Согласитесь, ведь всё-таки неплохой человек наш аптекарь! – сказал Евтихий, когда Залман, получив щедрую оплату за труд, проводил их чёрным ходом на задний двор. Он даже не попрощался. Фока не знал, что за капли принимал этот спокойный, во всём невозмутимый господин, но заметил, как сильно сжались его зрачки, когда тот приступил к плавке серебра. К концу же долгой и кропотливой работы разум Залмана совсем помутился, тот постоянно дёргал кончик носа, говорил что-то о войне и турках, о том, что обо всём знал заранее…

Впрочем, всё это было уже неважно. У Зверолова теперь есть столь необходимая серебряная пуля, а значит, и единственный шанс на точный выстрел. Не хватало только одного, и при этом самого важного: заговора. Его могла прочитать над пулей только ведующая женщина, но где же её отыскать? Оставалось только спросить у этого дуралея в рясе:

– Скажи мне, коли знаешь хоть какой малый толк в местных преданиях, ведь про крота ты слышал! А про бабу Ягу, например, ничего не говорят в народе?

– Про кого?

– Ты не ослышался!

– Мне точно всё это не снится, а?

Фока дёрнул его за рукав, и прижал к себе лицом:

– Ладно, ладно, хватит на сегодня грубостей! – дьяк закашлялся. – Ясное дело, обо всём тут местные сказки имеются, знамо, давно живём. Только не про бабу Ягу, которая в обычных сказках бывает, на метле, с костяной ногой, старая, и вообще. У нас детям рассказывают, что далеко за селом Серебряные Ключи, коль идти непролазным лесом, болотами в полунощные глухие края, то живёт там на полянке… она. И зовут её не баба Яга, а по-другому как-то.

– Вспоминай, это важно!

– Вот уж никогда бы не подумал!

– У нас нет времени!

– Да где там вспомнить-то, я ж не маленький давно!

– Считай, что сейчас от этого зависит твоя жизнь!

Евтихий вздохнул:

– Кажется, Апа-травница её в народе кличут. Да, точно, Апа! Идти к ней надо на полночь.

– На полночь, – задумчиво повторил Фока. То есть, на север всё время. Есть имя и направление, ему этого достаточно, чтобы взять след и довериться чутью. Но вопрос в другом – успеет ли? Пахло гарью, а значит, это рук дел спутников этого зверя в обличии человеческом, а что он тут натворит – только предполагать можно! Главное, впрочем, чтобы тот оставался здесь, когда Зверолов вернётся из чащи.

– Идём!

– Куда? – вздрогнул Евтихий. – Умоляю тебя, хватит, отпусти меня уже!

– Выведи меня в сторону этого села, и тогда я тебе, так уж и быть, тоже заплачу золотом! На век хватит!

Странно, но впервые при упоминании золота ничто не шелохнулось в душе Евтихия, хотя до сегодняшнего дня был он падким на подношения прихожан, а порой и тряс с них сверх меры за выполнение церковных треб, особенно когда дело касалось свадеб да похорон. Вновь им овладело нестерпимое желание попасть домой, затвориться, и молиться, в слезах просить прощения от небес. Раз есть некие бесовские силы, способные творить такие нечеловеческие дела, заниматься оборотничеством, глушить мёртвым сном собак, то уж, вернее всего, и высший закон – не выдумка! А ведь с него, носящего рясу и крест, спрос будет особый…

– Нет, отпусти ты меня, мил человек, очень прошу! Не надо мне от тебя ничего!

– Тогда просто помоги мне, Евтихий, сын Никиты, потомок самого Геласия! И тогда род твой, предки в час оный, может, и не так строго тебя осудят за трусость! Не так, как ты того пока заслуживаешь! Победи же в себе страх! Ну же, идём?

И дьякон, утерев нос, сказал:

– Думаю, пройдём себе тихо! Вот в тот лаз, а дальше покажу!

– Тихо! – Фока замер. Там, по другую сторону аптеки на главной улице, остановились сани.

– Хозяин, открой! Открой, ну же! – послышались гулкие удары.

– Всё, уходим! – и Зверолов, схватив спутника, повёл в темноту. – И главное – ничего не бойся! Мы теперь с тобой вместе!

Фока не спешил открыть важную тайну – Евтихий приходился ему близким сродником, можно сказать, братом. Поэтому именно вместе они и должны были, как начертано предками, обхитрить и одолеть зло. Он и сам многого не знал. В том числе и того, что братец его окажется таким вот нерасторопным дураком.

– Есть над чем поработать, – прошептал он.

– А, что?

– Давай тихо, Евтиха! Везде ищейки, и круг сужается!..

Глава 11

Шорохи покинутого особняка

В Лихоозёрске загорелось что-то серьёзное, крупное – точно не сарай и даже не жилой дом. На пути Петра мельтешили люди, доносись крики. Кто-то выбежал в одних кальсонах, не понимая, что происходит.

– Отвыкли что ли уже? – подумал крестьянин. В деревне пожары всегда были если не обыденным, то частым явлением, особенно в осеннюю пору, когда молотили рожь и затопляли в овинах. Пожары случались сплошь и рядом, старухи уверяли, что причина их в том, что не смогли умаслить, отблагодарить гуменника – вредного духа, лохматого чёрного обитателя овина. Но всё же в Серебряных Ключах при пожаре народ вёл себя сплочённо, трезво, здесь же как будто все ошалели, и потому бежали в разные стороны в чумном припадке. И даже кидались под копыта Угольку:

– Да, рехнулся городской народец! – Пётр осмотрелся на ходу. Но общая тревога, смута сумели коснуться и его тёмными лапами, поманили за собой. Захотелось свернуть с мостовой в проулок, куда устремился неровный людской поток, и хоть одним глазком посмотреть, что же всё-таки могло столь сильно полыхнуть? Так уж устроен человек – пожар обладает неподвластной и притягательной силой…

Поборов этот нездоровый порыв, Пётр слегка подстегнул Уголька и направил сани к аптеке. Спрыгнув, подбежал к большому окну, которое почему-то оказалось изнутри плотно зашторенным. И он принялся стучать – сначала деликатно, осторожно, но потом всё сильнее. Никто не отзывался, и крестьянин громыхал уже, не стесняясь, нанося удары кулаком в дверь, поминутно дёргая готовую оторваться ручку и выкрикивая призывы открыть. Глухие стоны двери отдавались отчаянной болью в груди.

Что же, так никто и не отзовётся, но почему же? И как теперь быть?

Хотелось уже заорать от бессилия. Там, в родном доме, уже, наверное, едва дышала Ульяна… А, может быть, остекленели усталые глаза её, и Есюшенька заглядывает в них со страхом, по детской наивности не понимая, что случилось… Не то, что золотую монету – всё хозяйство своё Пётр сейчас готов был пустить по миру, только бы ему открыли, дали какое-никакое снадобье, помогли…

А Залман слышал эти удары:

– Как хорошо палят! Вот только наши, нет? – прислушивался он, сидя ошалело на полу. Закрывая глаза, он видел в плывущей, растягивающейся картине движение бесконечных войск. Нет, всё же это они – проклятые турки. Но русская артиллерия заняла выгодную позицию, встречая неприятеля залпами.

– Нет, наши! – повторял аптекарь.

Он подошёл к окну и чуть приоткрыл занавеску, стараясь, чтобы его не заметили враги. Турки облепили, словно мухи, все окрестные высоты, и тоже уверенно подтягивали артиллерию. Ружейный огонь с их стороны был так силён, что не было ни одного уголка в позиции русских войск, где можно было укрыться. Залман отпрянул назад:

– Сейчас нет времени, господин бригадный хирург! – он обернулся, и увидел обер-офицера Корфа, который едва стоял, покачиваясь и держась за прилавок, отделявший приёмную комнату от рецептурной. Его нос был сбит в сторону и кровоточил. Приглядевшись, Залман увидел в потёмках, что вся рецептурная почему-то занята койками, и бегают врачи – измазанные кровью и пятнами гипса.

Аптекарь, шатаясь, двинулся в их сторону, прошёлся между рядов и понял, что помогать некому. Все, как один, мертвы! Солдаты застыли с красной пеной на губах и удивлёнными выражениями на лицах:

– Некого спасать, ваше благородие! – Залман распрямился и, посмотрев на обер-офицера, отшатнулся – у того теперь была вырезана челюсть, но, не чувствуя боли, тот как-то мог и продолжал говорить:

– Турки вошли в город!

Залман прошёл насквозь фигуру Корфа, и помутневший разум отчаянно пытался пробить пелену, справиться с наваждением: не может такого быть, ведь Корф погиб тогда, во время штурма. И он, Залман, тогда не смог его спасти. И челюсть да – вырезали…

Вновь чуть приподняв штору, он увидел горящие сады у моря:

– Как прекрасно же всё-таки они горят! Празднично! Жаль лишь, что праздник совсем не наш, как и победа, – сказал обер-офицер, встав рядом и сжав ладони за спиной.

Аптекарь наблюдал сквозь щель возбуждёнными, с ярко-красными, пульсирующими жилками глазами, как какой-то человек в зимней шубе разворачивает сани. Или нет, пушку?

– Мерзкий турецкий лазутчик, предатель! – сказал Корф. – Нужно устранить его, пока он не успел ничего передать врагу!

– Мой револьвер! – прокряхтел аптекарь. – Это не составит труда!..

* * *

Пётр, устав биться впустую, осел, прижавшись спиной к двери. Ему на миг показалось, что в аптеке всё же есть какое-то движение, да и эта плотная занавеска колыхалась несколько раз… но почему-же никто так и не открыл?

Кулаки ныли, и крестьянин от бессилия сжал их. Куда теперь идти? Он слышал о том, что в городе недавно умер единственный врач, и ему на смену должны были прислать другого. Но у кого узнать?

Уголёк всё больше беспокоился, словно подавал сигналы о надвигающейся опасности. Откуда та могла исходить? Пётр поднялся и развернул сани. Конь сразу же пошёл, он едва успел запрыгнуть на ходу, и они помчались в обратном направлении.

– Мне тоже это всё шибко не нравится, парень! – сказал Пётр, по привычке общаясь с конём. Он всегда был уверен, что тот прекрасно понимает его, просто не может ответить. – Поехали, нечего нам делать в этом аду кромешном…

Пётр вновь пронёсся мимо людской толчеи. Кто-то попытался запрыгнуть к нему на ходу, но крестьянин хлестнул по рукам:

– Вот тебе, ишь, чего удумал, зараза!

Алатырев чуть сбавил ход только после того, как беснующийся в потёмках Лихоозёрск остался позади. В размышлениях, к какой из сельских старух-знахарок лучше обратиться, доехал до перекрёстка. Зимние сумерки окутали бескрайнюю округу, чуть поблёскивала в низине речка, и хотя было тихо, безветренно, холодок забрался под шубу и прошёлся мурашками по спине. Пётр ёжился, глядя на трактир. Как такое могло быть – в заведении вновь, как и прошлой ночью, горел свет! Только теперь рядом не было ни одной подводы, и следов от саней – тоже.

Сам не понимая почему, он свернул и решил зайти.

Дверь скрипнула, и он вновь стоял в натопленном просторном зале. Горели бледные толстые свечи, и раздавался протяжный гул – должно быть, из трубы.

– А, это вы, милостивый господин извозчик! – сказал чёрный трактирщик. Он вновь стоял за стойкой и протирал блестящее блюдце, только выглядел осунувшимся, уставшим. – Всегда рады! Но только великий герцог сказал, что ждёт вас завтра, на третью ночь. Я буду рад вас угостить, но…

– Нет-нет, Гвилум, всё в порядке, можешь не волноваться! – послышался низкий голос, а затем и мерные шаги по лестнице.

«Гвилум – что за имя такое странное? Иностранцы они всё-таки», – подумал Пётр, сжимая шапку и переминаясь с ноги на ногу в дверях.

– Это очень даже хорошо, что вы заехали на наш огонёк, и как раз вовремя! – продолжал говорить человек в богатом иноземном одеянии. – У меня есть к вам просьба, но прежде – не желаете ли отужинать со мной?

– Покорнейше благодарю, ваше сиятельство, – Пётр поклонился и не знал, правильно ли он обратился. – Да не могу задержаться – жена у меня…

– Больна? Что же, не стоит так за неё беспокоиться. Уверяю, ей прямо сейчас стало лучше.

– Но откуда вам знать…

– И она станет совсем здорова после того, как вы вернётесь домой. Если, конечно…

«Если, конечно, вернусь!» – прозвучало в голове крестьянина, и он сделал шаг назад.

– Если великодушно согласитесь задержаться на сегодняшний вечер с нами. Вернее, послужить нам возницей. У вас ведь такой замечательный конь! Да и мне хотелось бы проехаться, подышать ночным чудесным воздухом, ведь меня изволили пригласить в лучший дом города.

– А вы уверены…

– Да, уверен, что с вашей дражайшей супругой всё в порядке. К тому же надеяться, кроме как на меня и моё слово, больше не на что. Аптекарь, кхм.

– Залман. Господин Залман, – добавил Гвилум и вздохнул, продолжая тереть блюдце.

– Да, спасибо. Аптекаря следует простить, он сейчас душой не в этом мире, а на своей далёкой и страшной, к тому же так бездарно проигранной войне. Как же там было сложно с медицинским обеспечением… Ему не суждено пережить всё это – Залман из тех, кто так и не смог вернуться с войны. И ночами, такими долгими и лунными, к нему приходят тени прошлого.

– Да ещё это больное его пристрастие к дурману, – добавил Гвилум. – «Laudatum opium» не такие уж безопасные капельки, знаете ли, как некоторые думают. Ох, что за времечко настало…

Пётр вообще не мог понять разговора.

– Так что вам остаётся полностью довериться мне, моему слову, а оно, знаете ли, весит дороже золота, – сказал господин. – Всё же… что стоять, присаживайтесь и разделите со мной трапезу. В том славном доме, куда мы поедем, наверянка готовят ужин, но я издревле привык бывать на приёмах, не испытывая чувства голода.

Гвилум двигался шатко – казалось, он вот-вот упадёт от усталости, но, стараясь показать проворство и исполнительность, спешно подавал на стол тарелки с закусками. Пётр дождался, когда присядет господин, и затем опустился на стул, угоднически кланяясь. И только положил шапку на колени, как услышал странные звуки – будто кто-то спускается на костылях по лестнице, притом костылей этих несколько пар! К удивлению, такие звуки издавал мальчик-половой. Он семенил вниз стремительно, а затем ловко кувыркнулся через голову и, встав на ноги и распрямившись, замер в почтительной позе перед столом, держа перед собой руку с белым рушником:

– Остался один вопрос – он имеет отношение к вашим саням, – сказал господин Петру, даже и не глядя на мальчика. – Да, прекрасные узоры, милые, светлые… Но они нам, как бы это вернее сказать… не очень подходят, – и наполнил рюмки. – Угощайтесь!

Выпив, герцог заправил за ворот салфетку и стал резать на мелкие кусочки холодную телятину. Пётр не сводил глаз с его блестящего изумрудом перстня:

– Если нет возражений, то Гвидо, – господин чуть кивнул в сторону полового, – немного над ними поработает. Самую малость, скажем так, усовершенствует.

Пётр не понимал значения этих слов, но кивал.

– Он придаст им свойства, так нужные нам в эту ночь, и в последующем времени. Наша повозка станет самой замечательной по эстетике и проходимости. А вы закусывайте, ешьте, голубчик, что же.

Мальчик, низко поклонившись, проворно убежал на улицу. Послышалось ржание – Уголька что-то испугало, Пётр поспешно и суетно привстал на согнутых в коленях ногах, уронив шапку на пол. Гвилум, который всё подносил новые закуски, положил ему тяжёлую, похожую на крыло руку на плечо:

– Не стоит так волноваться, всё в порядке! Извольте кушать, а то времени не так и много. Вот хорошо, вот так, умница! – он понял, что крестьянин не умеет пользоваться вилкой, и потому сам взял столовый предмет, наколол кусочек маринованного ананаса и поднёс ко рту гостя. – Сладенько! Это такой чудный заморский фрукт!

– Мне пора сменить платье. Гвилум, всё ли готово? – герцог утёр уголок рта и поднялся.

– Конечно, всё готово, господин!

– Что же… ты ведь тоже поедешь со мной, мой верный Вестовой Хаоса?

– Не могу утаить, что сильно устал, – трактирщик поклонился. – Сегодня весь день провёл в городке, нужно было обсудить так много вопросов с местным народцем. Знаете ли, прекрасные, добрые, отзывчивые люди собрались! Со всеми, кто обещал быть на званом ужине, я встретился, милорд. Только я не знаю, успеют ли они теперь попасть туда, или дела суетные отвлекут их… Что же касается моей скромной персоны… находясь рядом с вами, я готов бесконечно черпать новые силы. Если вам только угодно, я с радостью отправлюсь с вами, и буду служить.

– Вот и замечательно, Гвилум, собирайся.

– Непременно, господин.

– Просим извинить, но мы ненадолго отлучимся, – герцог застучал каблуками в сторону лестницы, трактирщик последовал за ним. – Подождите здесь, не выходите без нас.

– Да, не стоит торопить события, это часто завершается печально, – добавил Гвилум.

Пётр сначала долго сидел, не зная, куда деть руки. На столе осталось так много разных блюд, которых он никогда в жизни не видел, но даже не тянуло притронуться. Он чуть повёл носом, и показалось, что от еды тянет смрадом, да и сами стены напоминали большой склеп. Ужас накрывал его плавными, стремительными волнами, и, если бы не последние настораживающие слова этого чёрного услужника господина, то Пётр рванул бы к дверям и, не оглядываясь, умчался бы к себе…

И тут вновь послышалось тревожное ржание Уголька, и Алатырев тихонько встал, медленно подошёл к окну. Отогрев ладонью кругляшок на стекле, посмотрел на улицу, и тут же отпрянул назад.

Уголёк стоял головой к перекрёстку, и над перевёрнутыми на бок санями орудовал… огромный паук! Он быстро перебирал множеством хрустящих, покрытых рыжевато-чёрным ворсом лапок, блуждал усиками по полозьям, стучал, подбивал, и от этого мельтешения в глазах зарябило. Едва сумев удержать рвоту, Пётр отпрянул. А когда нашёл в себе силы посмотреть вновь, то паука уже не было. Как и расписных крестьянских выездных саней Петра, доставшихся в наследство от деда.

Вместо них стояла вытянутая, похожая на лакированный гроб повозка, и она блестела, как чёрный изумруд, в холодных лучах ночного светила. Сзади неё располагался причудливый круг с винтом – Пётр не мог понять, зачем он нужен. Взглянув на Уголька, впервые будто и не узнал его – таким большим, мускулистым, и при этом холодным и злым выглядел конь на фоне бледной сферы луны.

– Что ж, мы готовы в путь! – Алатырев, услышав шаги по лестнице, распрямился и отпрянул от окна. Господин стоял в нарядном чёрно-бордовом одеянии, с белым жабо и в шляпе с пером. Также изысканно, но намного скромнее, и в одних только чёрных тонах был одет и его вороноподобный спутник.

– Вам, сударь, очень понравится управлять этой замечательной повозкой, – сказал Гвилум. Пётр боялся смотреть на него. – Так понравится, что вы обязательно согласитесь быть её возницей хоть на веки вечные!

* * *

Когда помощник исправника – а звали его Егор Иванович Рукосуев, и унтер-офицер Василий Устинович Сорока подъехали к месту пожара, уже в проулке и вокруг набилась изрядная толпа зевак:

– Всем немедленно разойтись! – Сорока выхватил полицейскую шашку, напоминающую длинную рыбу и за это прозванную в народе «селёдкой». Никто поначалу на него не отреагировал. Унтер-офицер и сам, глядя на огонь, произнёс завороженно:

– Эх ты, как лихо-то полыхает, собака!

Винокуренный завод горел ярко-синим пламенем, и плясавшие огоньки были точь-в-точь такие, как если поднести спичку к кружке со спиртом. А запах гари дышал нестерпимой сладостью – видимо, огонь перекинулся на хранилище солода. Поставленный на каменный фундамент завод представлял собой высокую постройку с каменной трубой. Жар уже доставал до неё:

– Я не прощу этого грязного выродка-раскольника! – кричал какой-то красномордый толстяк в распахнутой длинной шубе, надетой поверх ночной сорочки. – Он ответит! Непременно, мерзавец! Сегодня же! Нет, сейчас!

В этом помутневшем разумом господине в скошенной на большое оттопыренное ухо бобровой шапке было трудно угадать Лавра Семёновича. На владельца винокурни в общем безумии никто сначала не обращал внимания. Но, когда подъехала пожарная команда, он получил наравне со всеми сильный тычок по зубам от унтер-офицера. Сорока бил ногами, работал локтями, подняв над головой шашку.

Когда путь был расчищен от бестолковой толпы, в ход пошли насосы, рукава, выдвижные лестницы:

– Как же это произошло? – к помощнику исправника подошёл брандмейстер – старший среди пожарных, и Егор Рукосуев посмотрел, как блеснуло неутихающее пламя, отражаясь в его большой золочёной каске.

Рукосуев не успел ответить – с сухим треском рухнула и провалилась, искрясь, крыша, толпа хоть немного пришла в себя, и отпрянула. Унтер-офицер Сорока окончательно вошёл в раж, и бил уже всех, кто попадался ему под руку. Это немного, но помогало навести порядок.

– Пойдёмте же немедля, иначе убежит, его непременно скроют в лесах его подельники-староверы, концов потом не сыщешь! – толстяк упал на колени и сжал руку Егора Ивановича. С трудом тот сумел узнать владельца горящего здания. – Это всё он, он устроил – проклятый Дубровин!

Рукосуев попытался отстраниться, но Каргапольский, влача по грязному, словно подкопчённому снегу полы длинной шубы, подполз ближе:

– Это Дубровин поджёг моё детище! Это он меня разорил! Господин полицейский, уверяю вас, что я был предупреждён об этом злом намерении ещё днём! Но я никак не мог поверить, что такое злодеяние может иметь место в наши дни! Я не придал значения, а выходит, мне всё верно сказали! Ай-ай, как же я мог так – и не поверить! – Каргапольский закачал головой, а потом упал на локти и принялся растирать снег по пунцовым щекам.

– Бредит! – Егор Рукосуев обернулся к брандмейстеру, но тот уже давно был в гуще, отдавал приказы, и не видел эту драму.

Помощник исправника посмотрел на владельца винокурни, точнее сказать, на разорившегося делягу, и не испытал к нему ничего, кроме презрения. Он и раньше относился к нему брезгливо, впрочем, как и ко всем богатым. В тайне, конечно, явно такого отношения не выразишь в его-то служебном положении. Но Рукосуев верил, что когда-нибудь удача улыбнётся, и его жизнь кардинально изменится. Часто видел странный сон – будто он стоит посреди какого-то тёмного помещения, а прямо перед ним горит, переливается, поблёскивает огромный золотой крот. Просыпаясь, он не мог понять, что всё это значит, но настроение после сна всегда было приподнятым, немного тревожным, и радостным одновременно. Вот и сейчас, посмотрев на огонь, он почему-то вспомнил, вернее, увидел в языках пламени водянистые, пляшущие контуры этого причудливого крота.

Опустив глаза на Каргопольского, Егор Рукосуев не выдержал и сплюнул – сочный плевок повис белой пенкой на искристом богатом мехе. Винозаводчик уже не слышал и не видел ничего вокруг себя. Подняв измазанное угольным снегом лицо, он прокричал:

– Я – почётный гражданин этого города! Я! А полиция не может защитить нас, честных людей, значит, мы должны постоять за себя! Должны! И я! – стоя на четвереньках, как собака, он блеснул нездоровыми глазами. – Я сам, без вас, ищеек, получу быстрое, а главное, справедливое возмездие! Видит бог, всё сам!

– Перекинуться вроде никуда не может! – унтер-офицер, убрав шашку и поправляя шинель, подошёл к Рукосуеву. – А вон, сморите, подтягиваются и наши. Что-то прям не спешат.

– Давай, поехали, а то у нас особое задание! – ответил помощник исправника, глядя на заворачивающие к ним из проулка две полицейские подводы, а затем ещё раз презрительного окинув дёргающегося в припадке винозаводчика. – А то сейчас, не дай бог, сам Николай Киприянович прибудет, а он с нас спросит!

– Ага, скажет ещё, что вы тут забыли! Приказа ошиваться не было!

Они вновь запрыгнули в сани и тронулись в путь по хорошо уезженному скрипучему снегу.

– Я об этом барине из села никогда и не думал, живёт там себе на отшибе, да и пусть, – сказал унтер-офицер, когда они ехали уже окраиной. – Что ж нас-то Киприяныч решил на такое дело послать, народу что ли нет другого?

– Видать, особая птица! Это же брат самого Еремея Силуановича! Вот и решило начальство, что брать с постели и доставлять такого господина в участок должны стражи порядка не ниже нашего с тобой звания.

– Я бы лучше поспал.

– И не говори… лучше! Ладно, чай, быстро управимся. Даже и хорошо, что нас направили на такое дело – непыльное же.

– Правда твоя! А то бы всё равно с этим пожаром суматохи никак не избежали.

– Одного в толк не возьму – зачем ночью-то брать нам этого? Как будто за страшным преступником едем.

– Кто его знает. Может, чтоб пересуд поменьше было. Ещё кто знает, если бы днём его повезли, народ его отбить бы попытался.

– Дела! Правда, этой ночью народу на улицах ночью больше, чем днём.

– Это точно. А вообще, говорят, уважают его сильно там, к народу шибко близок. Детей грамоте учит, да к тому же беден, а это, в народе-то, почитается за добродетель нынче.

На подъезде к Серебряным Ключам они разминулись с крестьянскими санями:

– Этого-то чудака куда ещё несёт в такую темень? – сказал унтер-офицер. – Может, тормознём его?

– Да ну его, некогда! – ответил Рукосуев, начиная ёжиться. – В городе вроде тепло, а чуть выедешь – холодрыга аж пробирает до косточек.

– Да, в городе вон, и у пожара погреться можно, – засмеялся Сорока, поглаживая покрытые сосульками усы.

– Он, этот крестьянин, один был, в санях-то?

– Да я что-то и не глянул, темно же. Один…

– Показалось, был с ним кто-то, вроде как лежит… в санях-то. Хотя!.. шут с ним, – и он, прикрываясь от ветра, раскурил папиросу.

Миновав центр спящего села, они остановились возле ворот старого запущенного особняка.

– Вроде тихо.

– Даже как-то… подозрительно тихо.

– Спит, наверное, этот.

– Да, что ему делать-то ещё? Все порядочные люди в такой час отдыхают.

– Он, по всему выходит, совсем непорядочный.

– Нам-то какое дело.

Оба переглянулись. Какая-то непонятная сила удерживала их, будто предупреждала, что не стоит идти. Мрачное обшарпанное здание освещала луна, и тяжёлые тени деревьев напоминали кривых чудовищ.

– Ох, неладно себя что-то чувствую. И луна эта, – произнёс Рукосуев.

– Может, и не пойдём? – нерешительно добавил унтер-офицер, сам понимания нелепость этого предложения.

Выпрыгнув из саней и сделав несколько шагов по скрипучему снегу, они остановились: