Текст книги "Великие императоры времени (СИ)"

Автор книги: Сергей Пилипенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Во время того сотрясения все и случилось. А через время я появился там, но слух обо мне еще ранее дошел.

Дамоклид, меня знавший, римлянам посоветовал, а люди мои подтвердили, что то Богу угодно, рассказав о разрушенном доме моем. Так вот, все в одно сплелось, и римляне поверили.

Сразу же на трон возвели и императором величать начали. Здесь-то я и развернулся во все стороны. Сразу благами себя окружил и велел побольше дань ту сопричитать к Риму. Городу тому, меня поднявшему, дал я особую власть. Разрешил дань не нести и свои почести мне воздавать.

Римлянам же объяснил, что Богом так сказано и велено. Поверили они тому, и все сошло с рук гладко.

Были все довольны: и те, и другие. Другу своему Дамоклиду я дань свою воздал. Приблизил особо к себе и дал право властью моею пользоваться. Разрешил судить всякого, кто грех какой совершит супротив римлян. Дал земли ему попозже и тем городом вознаградил, что меня вырастил, как царя. К делу написаний разных я особо не налегал. Больше к другому прикладался.

Велел бани большие создать и всем ходить туда, в благовониях парясь и лаврами себя увенчивая, которые, как венец, на головах носили.

Был я в банях тех купальнях самым главным. Венец лавровый из золота носил. От того и утоп в конце жизни моей благой, хотя чтобы достичь того изрядно мне попотеть пришлось. И мне божеское имя присвоили.

Гименеем обозвали, да так и запечатлели в облике и истории самой. Софокл много обо мне писал и создавал свое. Гомер прибился однажды. Ему я свою историю поведал, да не знаю: разнеслась ли она по свету или так и осталась. Другу своему Дамоклиду особую честь я создал.

Велел Софоклу ряд подвигов сочинить для героя того. Часть из них полуправдой состояла. Но греки присвоили себе ту мою благодать и героя друга моего по-другому величали.

Гераклом его обозвали от величины мускул его и тела статного. Часто голым он ходил и так запечатлели его мастера мои, которым дал я указание лепить стати людские и к божествам их причислять.

Я открыл век золотой лепки. Создали мастера из главы моей голову золотую, да так и обозначили ее в истории, которую я сам "поправил" и городу тому заместо Александрии другое имя присвоил. Город богатым особо слыл. Узнаете или угадаете сами. Саму Александрию к берегу другому унес, чтобы вовек никто не разобрался, что к чему.

Мало ли кто словом обмолвиться может. И царю имя немного изменил, и жене его, да и другим также. Себя же оставил, как имя то измененное. Не хотел оставаться в истории безродно идущим. В общем, всем хорошо при мне было, кто возле меня и состоял.

А, что до других – то я не знаю. Мало кого вообще видел, а в войнах, кроме тех набегов, и не учавствовал. До смерти своей так я больше и не женился. Незачем было. И роду своего не продолжил. Зато воспитал юношу одного сызмала. Стал он, как сын мне приемный, как и я когда-то был. Разрешал все ему, даже то, от чего сам когда-то отказался. Так вот его детство под моим руководством прошло.

Воспитывал я его во многом. Учил всему, что сам знаю и другие до меня знали. Был он смышлен и все на лету схватывал. Хороший из него получится воин и вождь людской. Так я думал еще тогда. Но про него не знаю, так как жизнь моя завершилась и от золотого венца того я утоп. Не уследили девы за мною. Дурно мне стало, да так тот венец ко дну и потянул. Пока руками взмахнул, то уж воды нахлебался. В общем, смерть моя рано пришла. Мог еще пожить, хотя по возрасту и староват был.

Взошел при мне еще один человек. Цицероном звал я его. Пришел он ко мне издалека и хотел обучиться всему. Долго просил и я согласился. Но не совсем успел я то сделать. Только голос и ум начал его прорезаться, как меня не стало. Вот и вся правда, что я хотел утаить от вас. Что еще хотите спросить? Бог, правда, предупреждает:

– Хоть и много он говорил, но все же кое-что покрывает.

– Что же? – мы спрашиваем у души той, в подземном царстве томящейся.

– Думаю, что еще про один грех я не рассказал. Друга своего я погубил, а не в город тот отправил. Дамоклиду позавидовал. Больше девы его любили, чем меня самого. Вот я и погубил его, а слух пустил, что сотворилось то по-другому.

– Что еще опустил? – сурово Бог спрашивает.

– Не знаю, – душа отвечает и глаза от Бога прячет.

– Ладно, ступай, – сам Бог его отправляет, – скажу сам, коль ты того боишься. Иди, грех свой искупай. Еще долго мучиться будет, пока отпущу я его и вновь на землю отправлю.

Удалилась та душа, а мы наедине с Богом остались. Спрашиваем уже его, что тот нам недосказал.

Бог же по-своему отвечает.

– А недосказал он то, что мне и говорить непристойно. Много грехов за ним числится, но тот особый. От него то происходяще и в детстве далеком его еще иным именем звали. Дальше имя свое он сменил, когда в ученики подался,

а позже и вовсе к другому прибился. Вот об этом он и недосказал. Делу тому многих обучил. Дев иногда мучил, а также их свершать многое заставлял. Так он на свет грех тот породил, да и по сей день он мало выводится. Во многих душа его праздно пущена и теперь, остается в былинах головы какой.

Понятно ли все вам об этом великом императоре?

– Да, понятно, – мы сразу отвечаем и вопрос относим.

– А, что ж ты, Бог, сам не противостоял тому? Мог бы грех тот покарать.

– Мог бы, да не захотел лювдей многих в яму одну ложить. Дело плохое всегда расходится быстрее, чем какое доброе. К тому же, думал, что все ж образумятся многие и по-другому жить будут. Так оно и было – где, как.

Царь хорош  и люди такие, ибо он требует от них исполнения параграфов своих.

Царь немощ и к другой стороне пристает, и люди туда же сворачивают. Так завсегда было, в какую сторону не кинь. Потому, я вот и не карал за то многих.

Ну, а теперь, черед другого настает и время иное вместе с ним наступает. Словно грань какую почувствуете, его переходя. Так и тогда было. Опосля отдыху небольшого продолжим беседу ту. Побудьте пока на месте этом, а я пока душу ту позову и от труда освобожу на время, что б вам с нею поговорить.

– Что ж то за труд такой? – спрашиваем и удивляемся тому. Неужто и в аду том души смертные трудятся?

– Труд великий. Сами узнаете, – Бог нам отвечает, – сидите тихо и никого не подзывайте. Я быстро обернусь.

Бог удалился, а мы ждать остаемся. Мысли разные в голову лезут, но мы их отганяем подальше и терпение всякое сохраняем.

Вскоре Бог возвращается и ведет за собою на привязи душу ту, саму себя гнетущую.

Вся со всех сторон цепями увешана. Хоть и из огня светящегося они, но кажется, что то настоящие цепи.

Хотим спросить о том Бога, но он нам отвечает заведомо сам.

– Душа сия долго прозябать здесь будет. Такова моя воля. Цепями то я его сковал и к труду одному приспособил. Долго чинить еще то будет. А за что – сейчас он сам расскажет. Готовьтесь все то выслушать.

Готовимся мы к делу тому и мысленно собираемся. Духу уже мало осталось, чтоб все то понять и в голове уложить.

Но Бог помогает нам и силу дает. Потому, вскоре мы в слух оборачиваемся и надальше по истории Рима того двигаемся.

Но об том уже в главе другой и под другим названием.

О Нероне в сией главе сказано не было. Опустил разговор за него сам Бог.

Не захотел имя его волочить в славе грязной иных людских особ. Но достоверно дело было так.

Опосля Геродота того, Нерон взошел.

Да только начал параграфы новые в свет возводить, люди его к рукам и прибрали. То есть, власти лишили и в подземелье бросили.

Есть в том доля и Аристотеля того, так как кабы он со своим чудом-домом развалившимся не сунулся в Рим, то Нерон возможно сделал бы свое дело, и вся история пошла бы по другому пути. Но все же, свершилось по-иному и вовсе не так, как того хотел сам Бог.

Это был своеобразный пролог в главу другую, и тут же дорогу иному прокладываем, выводя на свет божий еще одного героя времени великих императоров.

Глава 6

Заветная сила оракула. Царь царей, или Гай Юлий Цезарь

Прежде чем вызвать на беседу сего главного недруга всякого воинства, надо предыдуще составить ему свой словесный отпор.

Любил сей иноходец поговорить и велел во всяком деле побольше речами творить, а руку мало прилагать.

Хотя все ж таки сам ее налагал куда не следует и по всякому в деле нагом преуспевал. Но об том подробнее сам он расскажет, коли во время, ему отведенное, уложится.

Спрашивайте обо всем, что вас интересует, только знайте, что и сия душа грехами полна, врать может и недаром до сей поры великими цепями увешана.

Слушая Бога, мы начинаем вопросы задавать и вперед всего спрашиваем:

– Тот же ты цезарь, что Гай Юлием звался и другие имена по земле какой пособирал? Укажи какие, чтоб знали мы о тебе больше и в истории той, тобой и другими придуманной, больше не путались. Укажи жил ты когда и кого подле себя в цари оставил?

Душа та "сонно" оглядывается по сторонам, а затем, вдруг резко те цепи сбрасывает и к нам бросается, чтоб внутрь кому заскочить и людским чревом овладеть. Это, чтоб дольше говорить можно было и всякое похвальное дело чинить.

Но Бог начеку состоит и быстро душу ту хватает. Надальше вновь в цепи уколачивает и сам сверху наседает силою своею прижимною.

Стонет та душа и всяко прощения просит у Бога за свой шаг необдуманный.

Спустя немного, Бог силу убавляет, и цезарь тот отвечать начинает.

– Родился я в семье бедной. Римлянином не был. Жил я в Апиллах. Это под Грецией. Еще Македонией ту сторону во время мое прозывали. Роду к древнему по жрецам идущему относился. Но покинув земли египетские, стал наш род

простым и надо было больше о себе заботиться, чем о сохранности каких-то пирамидных ценностей. Еще отец мой, а раньше и дед, начали продавать части те драгие и землю вокруг себя скупать, чтоб завсегда за нами осталась.

В деле том успех преобладал. Когда я родился, то отец мой аж двадцатью двумя акрами земли ведывал. Дом построили большой. Скотный двор завели, слуг наняли.

Вскоре отец мой сам царем назвался. Выступал он в истории, как царь Модабнимет. Еще под другим именем состоял – как Архивед значился. Был он царем той небольшой Македонии, что при мне же начала так зваться. По имени одного слуги великого из роду жрецов нашего. Македон звали

его и так же назвали ту страну небольшую, к моменту зарождения моего насчитывающую около сорока шести акров земных угодий, окромя тех двадцати двух, что под всякие застройки уходили. По времени тому был мой отец-царь беден. Другие больше имели и, конечно, того же захотел он сам. Спустя время небольшое, только мне годов четыре исполнилось, отец мой еще земли   прибавил, «отвоевав» ее у соседей.

Правда, к войне он не прибегал, а просто оттеснил их подальше силой драгоценностей тех, с пирамид когда-то вывезенных. Дальше, спустя пять лет, это мне девять было, он снова земли подбирает и устанавливает свой закон правления.

Уже тысячи людей ему подчиняются и ведет он хозяйство большое. С детства раннего отец обучал меня делу разному. Хотел он, чтобы я возобладал землей большей, нежели он сам.

Потому, как исполнилось мне десять лет, отослал он меня обучаться к великому Аристотелю. Многое я познал в те годы ранние и со многими познакомился. Там же греху Ононову обучился и с девами по возрасту раннему общаться умел.

Пробыл я в учениках пять годов. За время то отец мой еще преуспел. Земель больше стало и стал он сам на Рим поглядывать, желая власть ту захватить и корни римские пустить.

Случай тому подвернулся особый. Царь-император Аристотель утоп, и место то освободилось. Люди римские клич пустили по земле и в очередной раз состязание назначили.

Но была одна оговорка. Все то для римлян, по земле разошедшихся, только разрешалось. Тут отец мой и совершил подлог, о котором никто и не знает.

Сделал он из меня "римлянина", указав на голову мою, профиль, фас и другое, а также на то, что деве одной я мужем состою.

Подкупил отец семью одну римскую, да так и оженил меня в самый первый раз. Только едва шестнадцать годов мне приходилось.

Так я получил возможность в тех состязаниях участие принимать. Со многих земель прибыли люди. Все они римлянами считались, хотя думаю я, многие из них так же, как и я, к тому пробились.

Были и мои друзья – ученики императора предыдущего. Стали мы состязаться в делах разных. Хочу сразу сказать, что силы у меня физической мало было. Тело худовато и не крепко по сложению. Потому, многие одолели меня сразу же и оказался я вне тех состязаний.

Сильно отец мой опечалился по делу тому и избил меня за мою слабость. Так я воспротивел ко всему, что воинством зовется и решил в другом деле преуспеть.

Состязания те кончились и императором сперва Цицерона – друга моего избрали. Только стал править он, как беда великая случилась.

Побило громом многие урожаи, да суда наши по морю разнесло. Что огнем спалило, что в море утащило, а что и вовсе утопло. А на судах тех многое добро хранилось.

Тут-то я своим красноречием и блеснул. Речь свою хитрую к людям возвел и обратил дело так, что императором меня переизбрали.

Цицерон, обидевшись, в сторону ушел и долго я его возле себя не видел. Порадовался тогда отец мой тому и прислал в Рим дары большие. А пуще того, начал со дна суда те и богатства доставать с помощью огромных деревянных балок.

В общем, помог он сильно в деле том, и вскоре флот свой мы починили. Римляне приветствовали отца моего и меня, в том числе, лаврами украшали.

Венец золотой я носить не стал. Боялся, что и меня та же судьба постигнет. Потому, довольствовался малым, из листа обычного сделанного.

Желая во власти своей укрепиться и римлянам еще больше понравиться, начал я речи возводить другие, им лестные и многообещающие.

Хлопали мне все люди и зачастую лаврами почитали. Вместе с тем богатства Рима все ж таяли. Надо было поборы новые совершать. Дело то я отцу своему предоставил и велел историкам всем неправду составлять.

Войны на бумаге возводились и всякие краски сгущались, как тучи перед бурей великой. Отец же без бою с делом тем справлялся и обосновывал себе другой Рим, вдали от настоящего.

Позже то дело передалось бывшим моим друзьям Крассу и Помпею. Они тем делом вплотную начали ведать и захотели иметь свою столицу государства.

Я тому не против был и соглашался. На своем посту окромя речей я и не творил ничего. Любви земной предавался, да свою историю во времена отдыха возлагал.

Уж не помню, сколько тех строк я положил лично, но зато историки мои потрудились на славу.

Красс и Помпей дело свое знали. Рим мой стал еще богаче и веселее жизнь в нем пошла. Уж каждый и вовсе позабыл, что такое труд земной.

И только дело какое с губ слетало, да на том и завершалось. Иногда, к дому моему Цицерон приходил.

Беседовали мы с ним долго, да так и расставались, не найдя общего согласия. Во многом он был противоречив мне и моей власти голоса.

Но не карал я его, так как другом своим давним считал. Продлилось долго мое правление государством тем римским.

Но было бы еще дольше, если бы за моей спиной другие не начали к власти подбираться. Ко времени старшего возраста моего, стало недовольств больше. Рим "беднеть" начал.

Красс и Помпей меньше добра присылали, чем ранее. Захотели они жить получше самого Рима в другом городе, ими же и отцом моим сооруженного.

Весть та донеслась до самого Рима и римляне, сговорившись, решили устранить меня, чтоб место занял другой Цезарь или царь римский.

А был он по возрасту, как и я, и в тех же учениках состоял когда-то. Пути наши в одно время разошлись, да вот к концу жизни моей вновь сошлись.

Был молод еще я во время гибели своей. Только тридцать два и свершилось года. Мог бы многое еще порассказать, да время, думаю, мало осталось.

– Говори дальше, – сам Бог отвечает, сверху все ж надавливая немного, чтоб душа та вновь к нам не кинулась, – пока верно говорил. Только в одном соврал. Повторись в чем, иначе сильнее прижму.

– Да, только в том и соврал, что в браке, как таковом не состоял, а жена моя мною же убита или отравлена была сразу же после венчания моего императорского. Стал Рим тогда немного перерождаться. В том Цицерон, да и

другие постарались. Хотели узы семейные лучше закрепить. Вот я и ускользнул от них, желая иметь под рукою больше праздного всякого, чем только жену одну. Второй такой девой стала царица другая. Клеопатрой звалась.

Во время мое ей только восемнадцать и было.То я ее наградил титулом тем большим и озолотил ее за искусство любви большое.

Позже она удалилась из земель моих. Так я повелел. Хотел опору в ней иметь позади себя.

Но враги меня опередили, и смерть ранее уготовили.

Такова вот жизнь моя простая и малозаметная. Не знаю, чего это Бог так содержит меня здесь и на землю не возвращает.

– А содержу так за великую ложь твою и умение захватить ею сердца многих, – Бог той душе страдной отвечает, – еще сохраняю тут до времени одного, для меня самого приглядного. Сам вскоре узнаешь, зачем то все творю и почему душу в свет не выпускаю.

– Так и не сказал он нам жил когда, – у Бога мы свое спрашиваем.

– Погодите немного, – Бог нам говорит, – пойду схожу вторую часть его приведу. Тогда, и узнаете.

– Как? – удивляемся мы. – Неужто, душа его разделена надвое?

– Да. То так сделано с умыслом. Чтоб силы поменьше было той лживой, и не могла она до вас добраться.

Уходит Бог, душу ту отводя, а иную, почти мгновенно приводя. Эта часть ее поменьше светит, но цепями также увенчана.

– Опасна она, – Бог поясняет, – потому, и эту часть сохраняю так.

– Чем же? – мы спрашиваем из любопытства.

– А вот чем, – Бог душу ту пускает и в один миг она к кому-то из нас бросается, слезу выбивая изнутри и в чреве особо сдавливая. Спустя время маленькое начинает душа та воспроизводить речи свои бесчисленные, особым слогом то преподнося.

Бог вновь душу ту изымает, и человек освобождается.

– Фу-у, – с облегчением он говорит, а на лбу пот ручьем уже стекает.

– Вот, – говорит Бог, – чем она опасна. Не успеет войти, как сразу из человека какого-то чревовещателя сотворяет. Хочется ей и надальше ложь ту нести и в своем деле преуспевать. Ну да, ладно. Давайте, спрашивайте, о чем

хотите. Пока я держу ее подле себя, будет она обо всем рассказывать.

– Когда жил ты? – спрашиваем мы у души той и на всякий случай подальше отодвигаемся.

– Жил я во времена нифемидов и финидов, -отвечает та душа, – это время моего зарождения и кончины.

– К какому числу то относится? По времени как обстоит?

– Не знаю точно. При мне календарь был отменен, а новый с году первого и приходился. Лет двенадцать я после того и проправил.

– Что же со временем старым стало?

– А кто считал то время? – душа та безбоязненно отвечает, – никому до него дела не было. Если и стоят где даты какие, то они не ко времени, а просто к числу относятся. Это так еще издавна помечать род какой начали. По числу людскому все то ставилось. Правда, дальше числа все те были заменены. Вместо них стали другие возноситься. Кто как усмотрит, то такую циферь и поставит. Я же дальше того пошел. Стал кресты или линии скрещенные ставить. Это для того, чтоб мой труд в веках остался. До меня того не делали. Этому отец мой меня обучил. Стал я же месяц, день какой по-своему обозначать. Названия от моих слов произошли. За то люди меня любили. Нравилась им выдумка какая моя. Порою, даже себя лично ею величали и назывались посмертно, а то и при жизни.

– Как звался еще при жизни ты сам? – опять спрашиваем мы у души.

– Звался по-разному. Люди придумывали свои имена. И Сименионом побывал, и Плутархом, и Асмидием. Звался императором Гаем. Юлий то от меня самого пошло. Цезарь – сам царь обозначает. Еще Викторианом звали меня и божеством величали Паном. Любил я зелье земное и всякую хмель возводил на ней.

– Много ли походов совершил сам?

– Ни в одном не участвовал. Все заслуги те другим принадлежат.

– Было ли что особое в момент правления твоего? -уже сам Бог спрашивает душу ту, приотворяя нам занавес времени того.

– Да, было. Солнце за полночь заходило и темно было везде, словно в темень.

– Это ты про Луну говоришь?

– Да, про нее.

– Было ли что еще?

– Буря сильная была. Гром разрушил многое. Земля когда-то тряслась, и нас море немного потеснило вглубь. Волна была больше судов наших. Это как

раз случилось перед кончиной моей.

– Кто убил тебя?

– Имя не знаю. Но подосланы были Мемфисом. То его рук дело. Мне об том поведали, да уже поздно.

– Признаешь ли ты, что густоту тьмы возвел в рукодеяниях своих на письме оставленных и сжег в сердцах людских последнюю каплю веры в жизнь

другую.

– Да, признаю, – душа горестливо отвечает, – но то делал я не ради только себя. Люди того также хотели и тем самым я им по вкусу пришелся.

– Что ты еще сотворил такого, о чем тут или ранее не сказал?

– Послал убивц к отцу своему, да так не знаю, что с ними стало. Создал свой труд об Ононе и воздал долги своему учителю, павшему под венцом

славы. Освятил себя великой славою и портрет свой в истории запечатлел. Казнь домашнюю свершил. Сгибнула от моей руки жена вторая. Звали ее Нимфора. Позже воздал ей славу нимфы – девы такой, всякую сладость убаюкивающую в теле людском. Закрепил славу бога царя морского и Посейдоном величал. Царство Аида обозначил, но вначале было оно другим именовано. Также, Посейдоном звалось. Это я уже разделил на одно и другое, царя Крита чудищем обозначил. Акрополь свершился под моею опекою.

– Да, "великие" и тебе пришлись дела, – говорит по тому всему Бог и тут же нас упреждает, – не все правдой можно то назвать, о чем сказано. Любит сия душа себе труд других присваивать. Но, возможно, труд ее в этом царстве

подземном что изменит. Давно уж здесь содержится и всяк меня упрашивает на землю вернуть. Да не могу того я сделать. Боюсь за многих, что слову и делу его почин воздадут, а затем и вовсе все в ад спровадятся. А трудом я великим сего императора наградил. Велел ему всякий камень на гору поднимать, а когда достигнет верха, то другой волочить кверху. Издавна труд тот Сизифовым зовется. Правда, не каждому дано понять то, но в конце бесед всех я изложу кое-что дополнительно. Сразу могу сказать только вот что.

К труду душу ту двойственно расходящуюся я самолично приспособил. Многие другие к тому также относятся. Ибо, как одной душе то не под силу. Но по всему будет разговор другой, а сейчас, по той же дороге пойдем и узреем лжеца другого, которого великим полководцем зовут и Александром обозначают.

По делу тому даже труд воинский составили и всякий раз из того пример себе берут. Тольно вот, что я скажу по тому.Дело было и слыло вовсе не так.

Обманом да словом ложным брались города все, да земли другие присоединялись.

Хотелось императору тому до богатств фараоновых во многом числе пробраться и именно ему надлежит слава великого разрушителя тех пирамид.

Хотя об этом ничего нигде и не сказано. Не хотел тот император славу такую иметь. Лавров воинских ему захотелось, а еще пуще богатств всяких, чтоб вовек Риму не воевать, а только в услади жизненной состоять.

А по Гай Юлию могу сказать еще немногое. Недолго пришлось ему проправить, хотя по истории много отводится. Царем Героном звали его еще при жизни. Октавианом стал его последователь, который после смерти на трон взошел. Октавы – то от него пошло. Любил он речь свою на песенный лад возлагать. Не говорил, а прямо-таки пел. Но ему не долго судьба отвела править. От лавров тех золотых, что Аристотелю прилагались, он погиб.

Ударила молния в знак силы той великой императорской, да так, что голова Октавиана надвое распахнулась.

Венец же цел остался, да больше никто его и не одевал. Позже его изменили, а еще позже и вовсе подменили. То есть, создали из состава другого.

Что же относится к Гай Юлию, то все о нем практически сказано. Потому, переходим к душе иного рода и послушаем, что она воспоет о себе.

Пока Бог ходит за той душою, мы в главу другую переносимся, где и состоится весь разговор.

Глава 7

Александр Македонский в роли великого

Вскоре Бог подзывает нас к себе ближе и говорит так:

– Стойте позади меня. Я сам вопросы задавать буду и всякие слова души той ложные поясню.

– А почему не можем сделать мы того сами? -спрашиваем у Бога.

– Нельзя вам и рта открывать. Вмиг душа та в вас самих обернется. Захотите и вы славы той лживой исповедать и к власти таким же путем прибиться. Стойте позади и молча слушайте. Сам знаю, что вас интересует и зачем мне душа эта так же, как и вам, нужна будет. Как зовут тебя и почему под знаком моим в скрещении линий содержешься?

– Зовусь Мемфисом, – душа та отвечает, – а под знаком тем состою оттого, что при мне Иисус возродился. За мою бытность на ноги встал он и по земле, много оскверненной, пошел.

– Хорошо, – похвалил Бог, – пока правду говоришь. Отвечай так и далее. Возможно, за то грехи твои отпущу чуть более, нежели до того делал это. Расскажи о жизни своей расчудесной и покажь, как к власти доступился, что императорской произрастала.

– Много говорить не буду, – скупо пообещала та душа, – родился я Мемфисом.

Мемфисом в истории и остался. Имя Александр мне сами люди сложили.

При мне еще то все творилось и слава великая упрочалась. Был я беден и скуден на добро всякое. Слыл римлянином настоящим.

И мать, и отец так прозывались. И жили мы в Риме самом. С детства воспитывался я грубо. Отец мой сильно за девами волочился и почти всегда к дому в хмелю большом приходил.

Вел жизнь праздную особо он, потому рано скончался и без наследства нас какого оставил. Мать дальше в слуги подалась, а меня учеником сослала к императору Аристотелю.

Так он при детстве моем звался и так его я обозначил для себя самого. Знал я по учебе той и Цицерона, и императора последующего Юлия, и многих других из имен известных.

Все они со мною в разном возрасте обучались и еще в школе гладиаторской состояли, а Спартак при мне оруженосцем состоял вначале. Дальше он к другу старому моему прибился и против меня самого пошел.

Хотел он, как и я, к власти той прибегнуть, но мало из того, что получилось. И, как известно, погубил я планы и мечты его, хотя не мне лично те лавры принадлежат.

К власти самой пробился я не случайно. Задумали мы с Генократом в Риме власть изменить. Хотели побольше земель других присоединить и богатством фараонов овладеть.

Знал я много о них всякого. От того мечтой заразился и стал на путь опустошения земного. Но вначале о сути прихода моего.

Кроме Генократа ко мне в заговор утаенный входило еще несколько. Имена их такие: одного Арифмедом звали, другого Сократом, третьего Аристотелем, четвертого Аполонием, а пятого Гармием.

Были и другие, но имена их меньше созвучны были, а потому в памяти мало улеглись. Из многих помню Симметра и Персида. Они власть в землях других воздавали. Также вошла в жизнь мою Клеопатра, Марк Антоний из числа друзей моих ранних и от меня же бежавших, Главк и Марк Квиридий, что позже стал управлять Мемфисом городом.

Также знаю я Менаполюса – царя федуклийского, Дорния Аполонского – грека афинского и оракула дельфийского, Федукла Сиракузского, что позже Архимедом стал, Мизария Византийского /мизареты обосновавшего по римскому стилю/, Дельфию и Плутониду знал из цариц, Птолемею и Фану – великую царицу индийскую.

Грек Феофан мне родственником приходился. Повзрослев немного, я женился на дочери его слабо видящей. Кармильдия звали ту деву. Знал я Турема Синозского – великого врачевателя исскусстного. Раны мои он залечивал. Сохранил в памяти имя еще одно – Феноклия Портирейского. Был он врагом мне, в землях путь преграждал. Из египетских имен помню слабо. Редко встречал кого на своем пути, потому и мало кто запомнился. Но начну с начала.

Как только заговор наш состоялся и мысль свою в дело воздвигли, к власти Октавиан пришел.

Но его судьба вам известна и буду рассказывать о себе. Октавиана того люди захотели, да, наверное, небо отвергло.

Так на смену ему я пробился. Друзья поддержали меня на выборах, а уже тогда руку вверх тянули и патрициями величались.

Помог делу моему еще Клавдий, Главком именующийся. Состоял и он в нашем заговоре, да только в сторону немного в тот момент отошел. Но все же, мне помог и вскоре императором тем я стал. Много я не думал. Говорил, что знаю, как Рим извечно сыт будет. Сам за дело взялся и войско свое начал готовить. Созвал гладиаторов и велел им обучать войско свое. Сам я в деле том особо участия не принимал и во всем полагался на других.

Спустя полгода решил я двинуть в поход. Клавдия вместо себя оставил, как старшего, а Марка Квиридия с собой забрал.

Решил я идти не пешком, а морем. Суда починили к моменту тому, и на них мы в путь отправились. Вскоре нужного достигли и к берегам Египта пристали. Там спешились и пошли вдоль берегов реки длинной. Людей мало встречали. Повсюду голод, холод процветал. Шли и болезни разные от этого. Потому, в дальнейшем, стал

я целителя того, что указал, с собой брать.

Много в тот поход мы не набрали. Мало, что уцелело от времени прежнего, а потому повернули назад. Но от мысли пройтись до конца я не отказался.

Делу тому опосля еще римляне помогли. Когда возвратился я из похода того, славою не увенчанного, постыдили меня тогда и хотели уж было переизбрать. Да Клавдий Главк вмешался и всех успокоил.

Решили пока оставить, но взамен потребовали жертву принести богам и им самим, как знак преданности глубокой. Пожертвовал я сыном своим возрожденным и тогда же поклялся свершить суд свой надо всеми, как они надо мной.

Долго не собираясь, особо не думая, я вновь в поход ушел. На этот раз путь пеша проложил. Забрал с собой многих из числа самих римлян, сославшись на малочисленность свою и богатства разные, что в землях других состояли.

На это и "купились" многие, хотя им лично мало что пофортунило. Так отомстил я многим за смерть сына своего и также дальше и продолжил. Возвратившись из похода, привезли мы добра много. Тут же оно разделено было, но, конечно, верх больше получил.

Прознали о том и мои подчиненные со стороны западной. Решили также не сидеть сложа руки, а к землям другим приставать. Тогда, и разделили мы территорию, чтоб самим с собою не воевать. Они на своей стороне порядок "поддерживали". Я же в своей, время от времени лаврами увенчивался.

Начал походы я творить чаше. Глубже в земли древние удалялся и до того Египта доставал аж с другой стороны.

Так я вот по всем пирамидам прошелся и долю драгого составил. Однажды даже стычка произошла между своими. Я со своей стороны шел, а мои подчиненные с другой. Издали плохо было видать, и мы друг друга не распознали.

В бой с ходу вступили, а уже после всего разобрались. Но ходу исторического делу тому не дали и описали по-другому.

Войну к галлам причислили, которых отродясь никто и не знал. Дальше также поступали, желая скрыть свои истинные намерения.