Текст книги "Великие императоры времени (СИ)"

Автор книги: Сергей Пилипенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Я же в том не участвовал, а только наблюдал. Вначале мне не понравилось то, что я к царю тому, как в слуги подался. Но по времени, сильно мы с ним сдружились и были яко отец и сын по возрасту, а в дружбе, словно братья родные. Так вот года мои молодые и шли.

Не захотел царь Крит после себя наследников оставлять. Дело свое мне доверил и меня же сыном своим назвал. Правда, я и сам в деле том постарался и довольно близко к царю тому стал. А была у того царя Крита дочь Юнона. Млада была и красива. Вот на ней я женился спустя лет несколько и так вот римлянином стал. Был закон такой. Кто в семью римлянина со стороны входит, тот им и становится. И закон тот я же и придумал, Крита к тому подводя и мысль хорошо, словно зубы, заговорив.

Вскоре Крит тот умер и вместо него стал я править. Хорошо было мне тогда. Что хотел, то и творил. Жена, хоть и красива была, но по мнению моему, не особо сладкоедна в деле одном.

Потому, совсем скоро я в блуд пустился. Ходил по разным другим местам и везде свое получал. Случалось, что и жена меня заставала, но на дело то не серчала. Так было принято у римлян. Тогда я и вовсе осмелел. Стал дев тех к себе приводить, а вскоре ими же и окружил.

Юнона не была ревнивой или какой-то злоядной. Все то спокойно приняла и в «дело» мое вовсе не вмешивалась. Так я издал свой первый параграф для парфинян или парфян. Место то было парфянским. В нем указал, что всякому можно блуд тот разводить и у себя дома, все что угодно сотворять.

Женам не особо то понравилось, так как не были они римлянками, но мужи с гордостью все то восприняли и вмиг делом тем занялись. В общем, блуд стал по всему городу, который в честь Крита так и обозначаться стал чуть позже, когда я уже повзрослел, и жена моя в вечность канула, город тот именовал по-другому.

Вскоре весть о моем городе праздном донеслась до Афин и до царя Антилоха, который после Анимеда стал править. Не понравилось то ему и велел он собрать войско, чтоб со мною покончить и не дать блуду тому по Греции разойтись и до самих Афин дойти.

Так случилась первая война между греками или между парфянами и персами, как афинцы вначале назывались.

Персами их прозвали за одну великую милость божью. Произрастали плоды там сладкие. Кто их вкушал, тот губы долго облизывал. Война, которую так и не назовешь, недолго длилась.

Прибыли те воины к моему городу, а их никто враждебно и не встречает. Удивились они и в город вошли.

Спустя время к ним со всех сторон девы начали подходить и ублажать по-разному. Так вот, через некоторое время воины те оружие в сторону побросали, а сами в блуд, как и все, пустились. Посмотрел я на то с окна своего и сказал Диамеду, что подле меня рос, как ученик первый:

«Видишь, как войско можно превозмочь всякое. Учись тому и другое придумывай, чтоб в деле этом всегда победу держать».

Через время я сам вышел из дома своего и повстречался с тем воинским начальником. Разговорились мы, да так мир и заключили. Незачем, мол, воевать, когда никому вреда от этого блуду не имеется.

«Что ж я царю Антилоху скажу?» – спросил тогда тот воин старший.

«Скажи, что разгромил парфян, и я тебе лично сдался. Сохранил ты жизнь мне и семье моей только за то, что я на коленях молил тебя и просил прощения у царя Антилоха. И другие то же делали, плач стоял во всем городе. Так вот и скажешь. Я же, в свою очередь, напишу царю своею рукою о деле этом, а также параграф другой издам. Его ты Антилоху и передашь. Скажешь, повиновался, покаялся и закон другой принял. Опишу я еще битву эту кровавую и также с собою все то ты увезешь. Победу за собой сохранишь и величать тебя будут, как великого полководца».

«Хорошо», – согласился воин тот, да на том и порешили.

А вскоре, "битва" завершилась, и весть до царя того донеслась. Обрадовался он, воина того великим полководцем сделал и к себе приблизил.

Стал он ему, как брат родной. Доволен был делом тем и сам человек. Как-никак, слава приросла и славу же поимели все воины, которым начальник приказал молчать.

Часть из них осталась в городе моем, как-будто без вести пропала и в бою погибла. На саном же деле, они в городе обосновались и любовью тою наслаждались.

Прошло времени немного. К тому Юнона моя внезапно с жизнью покончила. Бросилась сверху вниз головою, да так и разбилась. Никто не узнал, отчего так совершилось и подумали, что она просто хотела с утеса в море прыгнуть, да не попала. Так что, один я остался. Детей не было у нас и кроме Диамеда, никому наследство передать не мог.

Так вот. Прошла весть, что император римский скончался. И там было объявлено о том, что ждут человека какого, достойного на трон.

Недолго думая, я к Риму подался. Тихо обошел те Афины и к городу тому пришел.

Претендентов много не было. Римляне до того обленились, что даже ум их отказывал в чем работать. Потому, без труда победу одержав, я трон тот императорский занял. Правда, к силе иного рода тогда я прибегнул.

Море вблизи всегда солнце отображало или луну в нем. Решил я этим воспользоваться для себя. Вначале в руку воду набирал и солнце то ловил, чтоб луч его пустить. Затем к золоту, серебру приспособился и уже позже к камню, хорошо отточенному и гладкому.

На ладони моей он хорошо ложился и сверкал, луч тот пуская, словно само солнце. Боялись люди дела того и всякий раз бежали поодаль, чтоб в луч света того не попасть. Так вот я до власти той великой и добрался.

В Риме жизнь попроще была, и я вначале всему тому предался, лишь изредка в дело заглядывая. Но вскоре вдоволь "делом" тем насытившись, решил все же другим заняться.

Чтоб время поскорее шло, да девы немного поотстали, пока занят, решил я сочинения разные писать.

Начал придумывать истории, составлять стихи какие. О жизни людей рассказывать и всякого друга моего величать. Царя афинского я недолюбливал. Еще с младого возраста не нравился он мне. Потому, о нем написал немного и грехов причислил ему бесчисленно. Других же, наоборот, освятил и создал образ героев. Понавыдумывал я много сказок и баек жизненных. Да и самого Антилоха к роду другому причислил.

Фивы – город прежде Критом названный – отнес в места разные, как по моему мнению то шло. Персам всегда всякую пораженческую суть втолковывал, Спарту провозглашал, еще парфян до настоящих героев возводил.

Все то мною было описано и в делах исторических тех был я первым из всех по сложности сочинений своих и особой запутанности времен.

Спустя некоторое время моего правления, Рим на ноги восстал. Стало не хватать еды, питья да и прочего снадобья. Обязали меня римляне дело то устранить.

Решил я походом вначале идти и дань везде собирать. Но затем, подумав немного, взамен себя послал другого.

Был то ученик мой Диамед, которому исполнилось двадцать пять лет. Я же к тому времени ближе к сорока шел.

В свое время я его, как сына обозначил и к римлянам причислил. Ушел в поход тот Диамед, а я один в доме своем остался. Хоть и окружен был девами всяко, но без него скучно мне стало. Тогда, решил я созвать других учеников и по всей земле римской клич бросил.

Вскоре прибыло человек двадцать. Ими-то я и занялся. В доме своем расположил и к занятиям приступил.

Обучал их разному. В делах каких бытовых или государственных хорошо они разбирались после школы моей. Искусству ораторскому я их обучил и вырастил многих философов в деле жизни разном. Так годов несколько прошло, прежде чем Диамед с данью возвратился, а ученики те по землям разошлись. Шли там и Демокрит, и Демосфен, и сам Оратор, и другие. Даже Софокла могу к своим причислить, так как и он тогда в "плену" моем состоял. Но позже тот человек сам умом взрос и многое из того, что говорил, по-другому записал. Возрастил я Гомера и по жизни его пустил. Был тот человек особо жаждущ на всякие прелюбодеяния и разную неувидимую суть. Сочинять всякое еще при мне начал, будучи в возрасте совсем молодом.

Взрастил также я Дамоклида или Дамокла. Правда, и он немного в сторону иную отошел.

Такие вот дела мною были творимы при жизни.Сам я мало в чем участвовал, кроме состязаний каких, и по большей части возымал к мысли всякой приблудшей и при желании создавал жизнь другую. Но в накладе не остался, и люди великий почет мне создали и до сих пор его созидают. Нравились им те параграфы мои, от которых парфяне и произошли. Но совсем не так писано мною настояще.

Не хотел я, чтоб так слыло по самой истории. Вот и отнес их к местам другим, а персов тех просто греками обозвал. Так вот они и "воевали" между собой. То греки на персов нападут, то персы грекам мзду воздадут. Не было того на мою бытность, окромя одного раза, о котором сейчас сказано было. Что еще я совершил – скажет вам Бог. А я лучше пойду, а то что-то устал от речей своих. Сила моя пропадать начала. Боюсь, еще в раскаяние впаду. Можно ли мне идти, Бог? – спрашивает та душа опосля своего рассказа.

– Нет, – Бог сурово отвечает, – должен ты еще одну историю преподнести.

– Какую же?

– Расскажи, как ты с тем Гомером обошелся и меч Дамоклида над ним повесил.

– А,что там рассказывать. Знают и так.

– Ты правду расскажи об этом, иначе вовек тебе прощения не будет.

– Ну, хорошо, – душа та соглашается и вновь к рассказу, хоть и неохотно, прибегает. -Так вот. Дело то уже к старости моей относится. Скучно стало мне одному. Диамед где-то в походах пропадал, а я думам своим предавался. Тело уже ослабло и девы те только глаз мой радовали, да поверх ублажали.

Вот, тогда, дал я клич отыскать Гомера того, а заодно Дамоклида, чтоб не скучать одному. Вскоре они прибыли в Рим и возле меня поселились. Стал Гомер меня своими рассказами ублажать, а Дамоклид героя изображать. Был

он велик, статен, мускул играл на теле, диск бросал далеко, мечом владел и так далее. Вот тогда, и породилась у меня мысль историю земную воссоздать. Что Гомер говорил, то я ему немного подыгрывал и поправлял в местах некоторых. Дамоклид же все то отображал в действе. В общем, был то спектакль самый первый.

Для дела того позвали мы дев премного и лучших воинов некоторых. Создали сцену на большом помосте открытом и на живую начали стихи Гомера перекладывать.

Что он не скажет – мы в действо переложим. Вначале так забавлялись. Потом начал я ими руководить, как Бог верховный. В уста речь героям вкладывать и деяния ими же совершать.

От того стало еще веселее, аж здоровье во мне проснулось и стал я, как бог, по действу и смыслу Гомерову с некоторыми девами сближаться.

Ну, а дальше, все как в жизни пошло. В общем, что не день – то сказка для всех.

Вскоре весь Рим об том прознал и начали мы действа те превселюдно возводить. Так вот, спектакль и получился. И история как бы наяву состоялась. Зачастую я сам участвовал и Гомера поправлял. Имена римляне сами придумывали. Я же только свое вложил. Это имя жены Юноны. Хоть и блудил я премного, но жену свою – дочь Крита, уважал и любил. И до сей поры люблю, да жаль вот, что не могу взойти в свет и повстречать судьбу свою.

– Дальше ведай, а не жалобись, – Бог говорит той душе, и она тут же ему подчиняется.

– Ну, а дальше действо и вовсе весь город затронуло. Начали мы все совместно играть и бои те устраивать, что в Гомера рассказах написаны. Бывало, так увлекались, что аж до настоящей войны дело доходило. Но так редко было и по большей части, все мирно заканчивалось. В общем, весь Рим тем и занимался, что в лицедействе том участие принимал.

Задумавшись однажды над тем, что надо бы все так и запечатлеть, я, сделав перерыв небольшой в деяниях общих и удалившись с Гомером наедине, начал историю ту всю сотворять

на бумаге.

Гомер писал от себя свое, а я ему подсказывал где и поправлял.

Так вот, совместно мы труд тот и составили.Чуть позже Гомер решил переписать все то по-своему. Чего-то вдруг ему этого захотелось.

Говорил я ему, что не надо, пусть, так остается, но уперся он на своем и уже хотел было все то уничтожить.

Рассердился тогда я на него и велел Дамоклу меч над его горлом поставить и ожидать, пока я не запрячу ту рукопись его.

Так тот и поступил. А спустя время, ко мне мысль зашла ослепить его, чтоб вовсе писать не смог. Так я решил, будет лучше. И труд сохранится, и мне спокойнее.

Повелев Дамоклиду Гомера держать под мечом тем, я ушел на поиски снадобья нужного, чтоб глаза Гомера того водою обтекли.

Долго я искал, а когда возвратился, то увидел, что Дамоклида нет, а только Гомер лежит, а над ним меч висит и почти до горла концом достает.

Если шелохнуться как, то он тут же то горло и проткнет. Камнем сверху был "увенчан" меч тот и тяжесть имел большую.

Подивился я тогда тому вымыслу и

вплотную к Гомеру подошел. Тот просил меня не делатъ зла ему и говорил, что мысль та уже его покинула.

Только я меч тот прибрал в сторону, как он тут же схватился и убегать начал. Но вовремя Дамоклид возвратился и, схватив Гомера, приволок обратно.

Тогда вот, в великом зле на него, я и ослепил его. Капнул в глаза ему того снадобья, и вмиг они как-то водою взбухли, а затем только бель одна в них и осталась.

– Будешь знать, как мне перечить, – так я сказал и отпустил его на все четыре стороны.

– Что ж я слепой буду делать? – спросил, плача, Гомер.

– А ничего. Ходи по людям и свои рассказы говори. Они будут тебе за то благодарны и всякий раз кормить будут, а иногда, и дев приглашать.

Ушел Гомер в земли другие. Правда, пожалев его, я дал поводыря одного, чтоб знал, куда идет.

Так вот, история, мною придуманная, в свет и изложилась.

Гомер же другого уже не сочинял. Боялся, что вовсе убью его и везде только то и рассказывал. Человек, от меня приставленный, от меня приказ получил так сделать, если тот слово нарушит.

Так и рыскал по земле Гомер и слово нес свое и мое в совокупности.

Показалось мне того очень мало, да и Риму надо было декорацию сменить, а то каждый день одно и то же. Занялся я другим сочинением. Для этого Гомера вновь воротил и, сказав ему о том, разрешил свое участие принять. Тот согласился.

Так вместе мы составили еще одно великое сочинение. И, конечно, отыграли все то в действе. Дальше Гомер снова в люди подался, песнь ту возлагая и слово мое среди людей пронося.

Надальше мы еще сочиняли и так оно аж до самой моей кончины продлилось.

Под конец жизни отпустил я Гомера вовсе и велел ему больше в Риме не появляться. Тот так и поступил. Никто не знает и по сей день, откуда тот Гомер взялся, и кто его делу тому обучил.

Сам же я в скорости от меча того Дамоклида скончался. Не стал ожидать самой смерти мучительно и велел ему меч надо мной повесить. Не хотел он того творить, но я повелел, пред тем римлян созвав и объявив о своей воле. Так вот моя смерть и свершилась. От меча Дамокла я погиб, рукою его поставленного.

– И здесь схитрил, – Бог душу ту поправляет, – не по вине Дамоклида то было. Приказал он ему, а римляне поддержали. Это он хочет подле себя друга-ученика того содержать, чтоб веселее было и не так скучно в царстве теней этих, которое сам он и придумал.

– Ну как, хорошо здесь? Или как-то по-другому? – Бог спрашивает.

– Да, не так уж и плохо, но думал я, что лучше, когда все то сочинял. Не так мрачно и скучно.

– Сам для себя ты царство избрал заранее, да не ведал, что творишь, иначе сразу бы отказался ото всего и вмиг параграф другой составил. Ну, хорошо, коль ответил на тот вопрос, тогда можешь быть свободен.

– Как? Вовсе свободен?

– Нет, пока до дня одного пребудешь здесь. Опосля выпущу тебя и дело свое сотворишь. А уж надальше, очистившись, заберу твою хитрость ладную и образую из нее ум простой. Так вот и займешь место свое где-нибудь на

небесах после стольких лет заключения.

– Неужто, будет то? – с надеждой спрашивает душа, и вся аж трепещет в ожидании божьего ответа.

– Будет, а сейчас, иди, занимайся сам собою. Пусть, хитрь твоя умом отобразится ранее. Может, это срок тот сделает меньшим.

– Благодарю, Бог, и подчиняюсь силе ума твоего великого. Удаляюсь вмиг. Царствуй на своих небесах славно.

Растворилась в светящемся тумане-мгле сукрова подземного та душа, и остались мы одни с Богом наедине.

– Ну, что? – Бог спрашивает нас, оглядая сверху, снизу, со стороны, ибо везде вокруг состоит, -пойдем далее или что еще хотите узнать от грешника сего великого, который сам себя богом возомнил, да еще меня туда в дело свое втянул.

– Хватит, – мы отвечаем, – от него аж голова болеть стала.

– То хитрь его так на ум ваш воздействует, – говорит Бог, – да еще переживаете вы немного за свое. Сами предаетесь всему тому порою, только я вас в деле том сохраняю и опасаю. Уже давно превратились бы в таких вот Геродотов, да я на страже хоть как стою.

Хочу к другому, чтоб тянулись. Век праздно жить не будешь. Кому-то и работать надо. А кто же хочет не на себя, а на другого то сотворять.

Думаю, времена те прошли или проходят. Пора за ум настоящий браться. Скажу по делу Геродота того еще так.

Слишком умным он выискался в чреде годов тех. И от того, что другие умом слабее, хитрь его и взошла. Люди в деле том – подспорье живое. И особо люди «тупые», как говорят.

Потому ум – есть преобладание над всем. И отставание невозможно, а иначе будете ходить только с ниткой без одежд каких, как сейчас состоите, хоть то сказано и преувеличено.

Но по уму дело так состоит. Оттого и даю всякие знания, и души те поочередно подзываю. Чтоб знали, откуда то все у вас изнутри заложилось и по сей день гнетет. То вам урок большой в деле историческом. Хоть и не говорят души те всего и места особо не указывают, но думаю, ясно становится, что историю ту толковать с другого конца надобно, а не с того, что сейчас якобы правдой состоит.

Все сочинения в лжи составлены и человек всякий к тому прибечь желает, чтоб себя впереди водрузить всего мира великого. Хотя не умен еще и не прыток ум его, как Геродотов. Не каждый зубы может заговорить так, что без штанов останетесь.

Но к делу тому не призываю, а наоборот, хочу, чтобы вы к другому берегу пристали. Тому, что истинно правдой зовется.

Пора всю ту историческую ложь вывести

и создать настоящую историю в реальности дня и традициях каких, по жизни добытых.

Так что, прежде, чем по дороге "кривой" ступать, о Геродоте подумайте и задумайтесь, к чему то все в будущем может привести.

Это мой совет вам божеский и указ одновременно. Раз взялся я за дело Землю вновь очистить, то доведу его до конца и добьюсь своего.

Пусть, даже многие и не удержатся на ее коре. Это дело праведное и от лжи той и своей страдать будете. Правда самой Земли вверх восходить будет. Это и станет началом времени скончания всякой лжи и искоренения глупости людской.

А теперь, переходим ко второму «богу» земному, который также славы той захотел, да так в ней и утоп от величины лавров, на голову возлагающихся.

Но обо всем сама душа та скажет, и обо всем я дополнительно скажу, ибо души те не всегда совестно говорят.

Все к хитрости прибегают. Хотят человеками выглядеть в глазах ваших.

Ну да, ладно. Посмотрите сами. А сейчас, идите дальше прямо и ничего не бойтесь.

Тихо душу иную подзовите, и она вмиг пред вами стоять будет. Шепот ей ближе всего, и она тут же появится.

Все. Зовите, а я подожду в стороне.

Глава 5

Общий любимец «Аристотель», или слава одному

Согласно слову божьему мы и поступаем. Тихо душу ту подзываем, и вот она пред нами воочию становится.

Какая-то несуразная она и сразу не разберешь, где что и находится.

Бог поясняет то по-своему.

– Это от лавров великих, на голову и тело возлагающихся. Та душа к ним припала, что и по сей день в гнете том состоит. Только очистившись совершенно, сможет она их отбросить. Но вы не стоймя стойте, а спросите чего, а

то она, ничего для себя не поведав, скрыться может.

– О чем спрашивать? – сами мы у Бога спрашиваем.

– Да, все о том же. Допрос по времени исполнять надо.

– Хорошо, – мы отвечаем и тут же душу ту опрашиваем, – кем зовешься ты и как на трон тот вылез, императорским зовущийся?

– Апостократ я, – душа та, в лаврах гибнуща, отвечает, победно голову свою держа и на нас откровенно глядячи.

– Откуда в Рим прибыл и почему стал там править?

– Родом я из Плотомены, – отвечает Апостократ, -еще Антилохией ее называют. Это страна отца моего, царя великого. При жизни отца я не видел. Воспитывала меня семья другая. Вечно шептались те родители между собою, да еще другие возле них делали то же. Вот я с возрасту малого к шепоту

и привык. Знать многое хотелось о себе и о других также. К Риму не сразу пробился. Грек по роду я своему. Потому, для того, чтобы достичь означенного, а с детства я в себе такую мысль обнаружил, надо было вначале мне римлянином стать. Потихоньку взрастая, я все подмечал и знал, о чем люди шепот ведут. Толковали они, что царь есть где-то ослепленный, и подле него никого нет. Помета не было никакого по роду людскому.

– Аристотель, сей лжец великий, и тут неправду молвит, – Бог сие перебивает и своею речью дальше ведет.

– Говори правду, не то взыщу больше.

– Хорошо, – отвечает, тихо сопя, та душа и ведает уже по-другому. – Сызмальства я делу одному пристрастился. Гол ходил и часто рукою блуд свой прикрывал. От того повелось мне так завсегда делать и время от времени услад свой я получал. Заметили то родители мои приемные и наказали. Обозлился я против них и мзду свою уже по жизни взрослой сотворил. Отца того   приемного ослепил и детородного органа лишил, а мать ту поверг собою и опосля жить оставил, чтоб слава о ней гадкая катилась. Историю ту я придумал по-другому и другу моему Софоклу поведал, указав имена другие и по-другому образы людские составив. Но то уже позже случилось. Тогда же я обиду стерпел и так же жить там оставался.

Повзрослев немного, прослыхал я клич, что римский император бросил. К нему в ученики и подался. Там с Софоклом и другими познакомился. Там же Дамоклида повстречал, что в моей жизни сыграл роль особую. Когда отпустили нас, то я вновь к дому прибился, но ко времени тому многое изменилось. Прикинулся я неузнанным и в дом тот пробрался. Там грех совершил тот, о котором говорил, а после вроде бы спасителем в виде другом оказался и в доме том поселился, как другой человек.

Все почести мне воздавали и в первый раз лавром увенчали. Возле родителя того, мною ослепленного, я состоял и его рукою правил. Не знал он, что то я и есть и даже думать забыл о сыне том приемном.

Долго по времени правил я так изподтишка и к родительнице приемной по прошлому хаживал, как к жене своей. Знали об том люди, но боялись слово молвить. Думали, что могу я и их казнить, как врагов тех, мною придуманных.

Спустя время, надумал я умертвить родителя того и сделал это, обустроив дело по-хитрому. Стал я тогда настоящим правителем. И хотя не был царем, но почести те получал. Захотел спустя сжить со свету и женщину ту, что подле состояла. Вскоре дело свершил и один вовсе остался. Тут-то я уже мог, как хотел, развернуться и по-своему повести.

Прознал я про закон, что чтобы римлянином стать – надо на римлянке жениться. Наметил я себе одну такую и начал обхаживать всяко да того добиваться.

Но сделать то было трудно. Хоть и распутницы все были они, но чтобы женитьбу сотворить, нужно многое свершить.

Долго побивался я в женихах и всякое в ее указание чинил. Вконец, смилостивилась она предо мною и согласилась на брак тот. Возрадовался я тому, но оказалось рано.

Воспротивился тому ее отец, царем Анамгеноном зовущийся. Дочь звалась просто – Александра. Не захотел он, чтобы она за меня замуж шла.

Прослыхал он, что я безроден и к дому тому просто так подступился. Тогда, решил я пойти на хитрость. Взял и очистил конюшни Анамгеноновы от грязи великой, реку перегородив камнями большими и грязь ту вплавь пустив.

Порадовался царь тот делу тому и повелел другое сотворить для него. Велел, чтоб дом на горе стоял, под горою река текла и вниз спадала.

Такое уж мне не под силу было. И, вспомнив про друга своего Дамоклида, я к нему обратился.

Вдвоем мы то совершили быстро, вокруг дома того землю убрав, а реку в обиход пустив, да так, что с одной стороны она в дом тот большой входила, а с другой выходила, вниз спадая и грязь всегда унося.

Так получилось, что дом вроде бы на горе стоит, а река все уносит.

Похвалил меня царь за это и даже руку пожал, как римлянину, но все ж согласия пока не давал. Велел за другое браться. То пни корчевать заставлял, то поле быками вспахивать, то колос собирать, то зерно выдавливать или выжмакивать. В общем, года три на то дело ушло.

Вместе с Дамоклидом то все делали, но царю я его не показывал. Дочь его сама ко мне иногла приходила и уговаривала прекратить домогания. Мол, отец все равно не позволит сделать это. Но я упрям был и упрямство мое все же цели достигло.

Спустя три года я добился означенного и по праву римлянином стал. Дамоклид же к императору подался. Тот его вызвал к себе.

Стал я проживать вскоре на горе в доме том. И так, и сяк старался всегда царю угодить, и всегда ему не перечил. Долго так было. Но вконец все ж терпение мое лопнуло.

Домогаясь очередной раз чего-то, царь тот как-то забылся и к краю дома того подошел. Взял я его, да и подтолкнул немного. Упал он вниз прямо на камни, да так и разбился.

Опечалилась дочь его, но на меня подозрения не пало. Сохранил я с нею хорошие отношения, да так и проживали мы вместе.

Хочу отметить, что вел я жизнь не блудную. Дома находился и все жену, как и прежде, обхаживал. Не была она особо красавицей, да все ж женой доводилась и царицей была.

Меня же пока так не величали. И решил я по-настоящему того добиться. Созвал как-то народ и указал им на город другой.

– Там, – сказал и махнул рукою, – великие ценности хранятся. Можно ими овладеть, если мудро поступить. Затем все то нам достанется и меньше работать где будем. Как в Риме заживем и себя так же величать станем. Добьюсь я места того, если меня поддержите в делах и вас я затем счастливыми сделаю.

Поддержали меня многие, да только царица в стороне осталась. Хоть римлянка была и отец ее, но все же не поддерживали нравов тех и жили по-другому.

Но перечить мне не смогла, да так же, как и отец, на камни те бросилась, не в силах противостоять и видеть все то.

Обрадовался я, и люди тому обрадовались. Хотели и они достичь блага того, что в Риме, а потому, сразу же мы в поход и отправились.

Достигли города того и ночью напали. Никто не ожидал этого, и победа легко досталась. Набрали мы всякого много и увезли с собой.

Многих ослепили, чтоб знать не знали, кто на них напал, других побили, третьих в живь укопали, а по большей части разогнали. Дело то все ночью было и мало кто уцелел. Кто же все-таки убежал, то не мог сказать, кто на них напал. К утру мы тихо убрались и следы за собою подмели.

В город же возвратившись, мы пир устроили и начали воспевать сии дела для нас благие.

С собою взяли мы дев ослепленных и ими ублажались, своих пока в стороне от того оставляя. Дальше погубили их всех и в одном месте захоронили неподалек холма того, где дом мой стоял.

Хватило добра того ненадолго. Потому, пришлось вновь в поход собираться и напасть на город другой.

К делу тому спешно готовились, и потому вылазка наша не удалась. Отбили нас ночью и мы в утек пустились. Хорошо, никто не преследовал, да так неузнанными мы и остались.

Тогда, решили по-другому поступить. Сотворили полигон учебный и начали готовиться, как бои вести и со стенами любыми драться.

Спустя время, хорошо подучившись, двинули мы в сторону другую.

Удачно все прошло и вновь богатство в руки нам поплыло. Возвратившись, снова мы гульбу устроили и время в веселье, гульбе общей проводить начали. Так вот, меня царем и провозгласили.

Много еще раз ходили мы в походы и всякий приносил из него себе какую ублажь. Стали жить мы богато, а гостей заезжих отпроваживать.

Слава пошла по случаю тому и аж до Рима докатилась. Император к тому времени стар уж

сделался и нужно было ему о себе заботиться.

Так что, не трогал нас никто, и жили мы все в великом благе. Время от времени делом своим занимались. Так, чтобы кто другой не подумал, откуда богатство то взялось.

Только чья нога в город вступала, то мы за работу и брались. Потому, никто и не знал, что мы те набеги совершаем и всегда винили других.

Воевали потом между собою, а нам то все на руку было. Как только война какая пройдет, мы на город какой набег совершим.

Все думают, что то враг месть пускает и вновь за оружие берутся. А мы по другому городу удар наносим с обратной стороны.

Так вот и жили довольно долго, пока я у них правил. За дело то возлагали на меня многие лавры, почести создавали всякие, а уж усладу

какого и вовсе мне придавалось премного.

Друзья решили меня одарить девой одною, чтоб при мне была всегда, как сподручная птица какая. Согласился я на то, да так время надальше вместе с нею и проводить стал. И вот. Слава триумфу мысли моей из-под ноги встала.

Расскажу обо всем по порядку. В тот день утром я рано проснулся и Артемиду – богиню любви ублажил. Так я ее назвал по-своему и в честь деда моего, по роду приходящегося Артемия.

Дальше ногу одну на пол вскинул и захотел встать. Но тело как-то слабо подчинилось, и едва-едва я на ноги поднялся.

Голова кружилась, а на дворе с утра сумрачь появилась. Исчезло солнце, и мрак наступил.

После, что-то под ногами вздыбилось и затряслось сильно. Упал я вниз прям на богиню свою, да так и застыл, боясь пошевелиться.

И она испугалась, и тихо только подо мною шевелилась. Вскоре грохот раздался великий от грома, и крыша дома нашего, треснув, на головы обрушилась.

Благо дело, была она из древа легкого и вреда не причинила. Затряслась гора моя, а вскоре река та небольшая выше нас самих поднялась.

Поплыли мы вместе с нею, да вниз на камни и попадали. Спасся я тогда. Жена тело мое сохранила. Сама же погибла, о камни ударившись.

Жалко мне было ее, но жить больше хотелось. Оттолкнул тело ее подальше, а сам на берег выбрался, да так и залег там.

Тряслась земля и содрогалась подо мною. Дома поодаль рушились и мой также не уцелел. Было то по времени недолго.

Вскоре затихло все, солнце встало и показало весь свет белый. На место тепла холод пришел. Белые мухи залетали вокруг. Но солнце сияло, как и прежде. Земля устойчиво держалась, и я смело встал, и пошел к людям. Повстречав первых, я их ознаменовал рукою и сказал так:

– Воля бога свершилась. Император Рима скончался. Мой час наступил. То Бог знак нам прислал. Потому, дом этот разрушил. И мне к другому идти приказал.

Вскоре весть моя облетела всю округу, и через время собрались меня люди в Рим сопровождать.

Так вот, я к Риму и прибился. Как раз ко времени тому Геродот с собою покончил. Упал меч на него Дамоклов, да так и забил насмерть.