Текст книги "Телохранитель"

Автор книги: Сергей Скрипник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Через несколько дней Афганистан стал первой страной, установивший с Советской Россией полноценные дипломатические отношения. Таким образом, политическая блокада была прорвана.

* * *

Какова была судьба двух главных героев этого повествования – эмира и его телохранителя?

К сожалению, история сохранила мало сведений о комиссаре ВЧК-ОГПУ-НКВД Василии Яковлевиче Дурманове (он же Александр Петрович Бекович-Черкасский, он же Урус-Кяфир). Он был честным человеком, а такие в советской карательной системе не выживали. Кавалер четырех царских орденов за участие в Сарыкамышской операции и двух орденов Красного Знамени РСФСР был арестован по обвинению в измене Родине и расстрелян 15 апреля 1940 года, когда волна репрессий вроде уже пошла на откат.

Аманулла-хан, решившись на установление дипломатических отношений с Советской Россией, все свое последующее десятилетнее пребывание у власти сначала в качестве эмира, а потом, с 1926 года, и падишаха, старался придерживаться духа и буквы этого договора.

Он, восторженно встретивший появление в Бухаре в качестве советского наместника своего кумира Исмаила Энвер-пашу, тем не менее не оказал ему никакой моральной поддержки, когда тот изменил Москве и возглавил басмаческое движение в Туркестане. Конечно, Энвер-паша, ускользая от Красной армии, время от времени входил в северные пределы Афганистана, но делал это нелегально, так ни разу не удостоившись приглашения своего обожателя в Кабул.

Ни один мускул не дрогнул на лице Амануллы, когда тот узнал, что Энвер-паша 4 августа 1922 года был пленен в таджикском кишлаке Чагана, вызван на сабельную дуэль комиссаром Яковом Мелькумовым и обезглавлен в этом поединке, который стал фактически публичной казнью палача, угробившего два миллиона армян и ассирийцев во время геноцида 1915 года.

Пришедший на смену Энверу Ибрагим-бек также не удостоился внимания со стороны Амануллы, который его игнорировал. Правда, его басмаческие отряды были окончательно разгромлены советскими войсками тогда, когда Аманулла-хан был уже свергнут партизанскими отрядами таджикского разбойника и авантюриста Хабибуллы Бача-и Сакао (Сын Водоноса), провозгласившего себя вторым падишахом.

А Аманулла-хан бежал из страны, прихватив с собой все ценности государственной казны. В 1948 году он отрекся от афганской короны, признав право на нее за Мухаммедом Закир Шахом.

Умер в эмиграции 25 апреля 1960 года, временно был погребен в Цюрихе. Вскоре после смерти его останки были эксгумированы и перевезены для перезахоронения в Джелалабаде. По некоему мистическому совпадению в этот же день, только восемнадцать лет спустя, в Афганистане началась Апрельская (Саурская) революция. По приказу Мухаммеда Дауд-хана, президента-диктатора, узурпатора королевской власти, которую в 1926 году учредил в стране Аманулла, были арестованы ведущие афганские марксистские деятели Народно-демократической партии. На следующее утро толпы людей двинулись к тюрьме, чтобы освободить их. А к полудню 27 апреля последние пережитки абсолютной монархии здесь были окончательно уничтожены. Народ взял власть в свои руки. Давнее мрачное предсказание Урус-Кяфира, таким образом, сбылось. То, как он, народ, воспользовался данной ему в руки властью, это уже другой вопрос, на который исторической науке еще не раз придется давать неоднозначные ответы.

Проклятие Сына Водоноса

Надир-хан две недели тому назад провозгласил себя третьим падишахом Афганистана и теперь ждал коронации. Его по-прежнему беспокоил Сын Водоноса. Этот неграмотный святоша и богохульник скрылся от посланных по его следу преследователей, как в бездну канул, и теперь прячется где-то в горах в окрестностях Кабула. Если он со своими нукерами опять оседлает единственную дорогу, соединяющую столицу с северными провинциями, где ее власть при Аманулле признавалась лишь условно, то это будет большая и практически неразрешимая проблема. Что-что, а бандитствовать Бача-и Сакао не привыкать.

Несколько лет этот таджикский бастард держал в напряжении центральное правительство, мешая тому осуществлять полноценные контакты с Панджшером и Бадахшаном, другими областями, населенными преимущественно соплеменниками Бача-и Сакао, такими же разбойниками, как и он сам. Нет, его во что бы то ни стало надо умаслить, выманить из горных ущелий, пригласить в Кабул, предложить стать почетным пленником с обещанием сохранения свободы и достойным уровнем достатка. А уже потом…

Для достижения этой цели Надир-хан возложил свою правую руку на Коран и торжественно поклялся, что ни один волос не упадет с головы его предшественника, полное имя которого на престоле, занимаемом им ровно девять месяцев, день в день, звучало так – Хабибулла II Гази Калакани Бача-и Сакао (Сын Водоноса). Тот, кого было очень трудно обмануть, поскольку он сам мог обвести вокруг пальца любого, в данном случае проявил редкую для своей мнительной натуры доверчивость и даже беспечность, приняв на веру обещание человека, который еще вчера заверял своих главных союзников – англичан, что бросит тело Хабибуллы на съедение собакам.

Едва Бача-и Сакао въехал со своими преданными нукерами в Кабул, как тут же был схвачен и брошен в королевский зиндан, а его охрана частично разоружена, частично перебита. В тюрьме, хоть она и имела высокий монарший статус, было мерзко и грязно, как и во всех остальных заведениях подобного рода, – сырой земляной пол, по стенам сочилась нечистая влага. Мучимый жаждой «почетный пленник» – вынужден был время от времени прикладываться к замшелым, покрытым плесенью камням языком и слизывать со стен эту зловонную гадость. Уж он-то всегда знал вкус хрустально чистой воды из горных источников, поскольку был сыном армейского водоноса. Эта уничижительная кличка Бача-и Сакао прилипла к нему с раннего детства, из которого ему и вспомнить-то было нечего. Его биография, достойная хоть каких-то воспоминаний, началась только в тридцать лет, когда он бросил мирные занятия и вступил в один из басмаческих отрядов Исмаила Энвер-паши, орудующего в Советском Туркестане.

Перед тем как бросить в застенок, надзиратели слишком уж поверхностно, с ленцой и неохотой его обыскивали. За полой стеганого халата в замусоленной тряпице он прятал единственное сокровище, которое у него теперь оставалось, – знак ордена Хедмат, которым правительство эмира Амануллы наградило его за смелость, проявленную при подавлении мятежа в Южной провинции. Случилось это более пяти лет тому назад, в 1924-м. В том же году, правда, Бача-и Сакао сбежал из резервного регулярного отряда, где проходил службу, захватил с собой оружие, по дороге кого-то убил, за что был тут же объявлен дезертиром, изменником, а позже и государственным преступником.

Это был крутой поворот в судьбе, который в конце концов и привел его в это свое последнее пристанище с земляным полом и узким решетчатым окном под самым потолком – темный и сырой зиндан. Бача-и Сакао извлек откуда-то из-под мышки тряпицу с последней своей реликвией – орденом, название которого переводится дословно как «Заслуга», и стал разглядывать эту никчемную уже теперь безделицу, заигравшую шаловливыми огоньками под лучиком солнца, неизвестно как проникшего в его мрачное узилище.

«Зачем я так круто взял, став вторым падишахом Афганистана? – думал Хабибулла, прислонившись к сырой стене и чувствуя, как она вытягивает из него последнее тепло. – В итоге это озлобило всех, в том числе и тех, кто еще в январе готов был целовать полы моего халата».

Что же это были за деяния? Перво-наперво, Сын Водоноса упразднил все награды предшественников, сделав ненужными дорогие побрякушки, которые носили на своих европейских мундирах чопорные министры центрального правительства и чванливые провинциальные князьки и племенные вожди, в том числе и будоражащий сейчас его память орден Хедмат. Хотел ввести свои регалии, да не успел. Простил беднякам недоимки, за что поначалу снискал широкую народную любовь, но вследствие этого шага уже через несколько дней недовольные управляющие государственных и хозяева частных мастерских, магазинов и лавок в знак протеста позакрывали их. Экономическое положение в стране в течение первого месяца его правления стало таковым, что все налоги пришлось возвращать и взимать по-новому, с особой жестокостью, что, в свою очередь, привело к массовому возмущению в среде простолюдинов. Восстали крестьяне в некоторых провинциях, на сопротивление поднялись целые пуштунские племена, категорически отказавшись присягать «немытому таджику» и «безбожнику» на падишахском престоле.

И это несмотря на то, что он, Бача-и Сакао, сделал многое, чтобы ублажить душу правоверного мусульманина, – отменил всеобщую воинскую повинность, запретил ношение европейского военного обмундирования и партикулярного платья, упразднил министерства образования и юстиции и снова ввел практику шариатских судов. Женщины обязаны были вновь обрядиться в паранджу и обязательно появляться в ней в присутственных местах.

Кроме территорий, населенных этническими таджиками, лояльность Хабибулле высказали только три «чужеродные» провинции и город Герат, поэтому поддерживать его к осени было особо некому. Англичане давили на противников Бача-и Сакао, в первую очередь на генерала Надир-хана, требуя, чтобы тот сдержал данное им слово, проявил решимость и избавился от человека, который тормозит прогресс в развитии страны и тянет его назад в дикое восточное Средневековье. А в северную столицу Афганистана Мазари-Шариф, в окрестностях которой компактно проживали узбеки и были расквартированы многие басмаческие банды, совершающие набеги на территорию Советского Туркестана, вошла конница красного комкора Виталия Примакова и вытеснила из нее отряды сторонников Сына Водоноса. Правда, ненадолго. До того самого момента, пока мог сопротивляться свергнутый Хабибуллой первый падишах Афганистана. После этого удерживать город, который сталинские соколы, стоящие на службе у Амануллы-хана с того самого поворотного для Бача-и Сакао 1924 года, превратили в груду руин, смысла не было. Кавалерийский корпус Примакова, выступавшего в этом своем «сольном спектакле» по организации «мировой революции» под именем Рагиб-бея, отступил, но это не могло уже спасти нового афганского правителя от неминуемого краха.

В начале октября 1929 года Надир-хан разгромил и рассеял плохо организованную, практически лишенную народной поддержки армию Бача-и Сакао в сражении при местности Чарасья. У последнего был шанс спастись, но он предпочел поступить иначе, доверившись своему злейшему врагу, закоренелому пуштунскому шовинисту, с презрением и ненавистью относящемуся ко всем своим иноплеменным согражданам. Хабибулла прекрасно понимал, что обещанный ему «почетный плен» продлится недолго и уже стоит под седлом белоснежный скакун чистых кровей из конюшни бывшего падишаха, который согласно ритуалу растопчет своими копытами его отрубленную голову. Ждать оставалось недолго. Временами Бача-и Сакао казалось, что в ушах у него стоит надсадное жеребячье ржание – предвестник его скорой и лютой гибели.

Перед глазами в эти часы томительного ожидания промелькнула вся его жизнь, но времени охватить все и осмыслить уже не было. В проеме гулко открывшейся ржавой двери темницы возникла дюжая фигура палача.

* * *

«Церемониал» продолжался всего несколько минут. Палач решил не откладывать дело в долгий ящик. Он выволок Бача-и Сакао за шиворот на крыльцо зиндана. Тот упирался и что-то выкрикивал. По тональности его воплей можно было легко определить, что он вовсе не просит пощады, а бранится. Причем очень грязно. Дав приговоренному к смерти вволю выговориться, палач взмахнул острой, кривой саблей, раздался короткий глухой звук ее столкновения в воздухе с каким-то препятствием, и наступила тишина. Из отверстых артерий шеи хлестала во все стороны кровь. Голова Сына Водоноса упала под ноги палачу, и тот ловко, как в футболе, подкинул ее в воздух и швырнул прямо под копыта жеребца, который какое-то время топтался, вызывая ропот среди немногих, кто наблюдал за казнью.

Среди редких зрителей особо выделялся статный молодой мужчина лет тридцати пяти, одетый в английский мундир и с тюрбаном на голове. Это был специальный представитель Британской Короны на переговорах с генералом Надир-ханом граф майор Джек Элиот Смоллетт. В левой руке он держал стек, приложенный к плечу. Рядом с ним стоял Барзак Талагани, адъютант будущего третьего падишаха, которому тот наказал проследить, чтобы ритуал казни Бача-и Сакао был выполнен в точном соответствии с традицией.

– Я, как истинный британец, очень люблю конное поло, – признался Смоллетт своему соседу после того, как все было кончено. – Но, видя все это, я испытал чувство брезгливости и легкого ужаса. У меня до сих пор бегут мурашки по спине от такого зрелища. В старушке-Англии такого не увидишь.

Собеседник специального представителя ничего не ответил, промолчал.

– И все-таки вы, афганцы, все скопом – пуштуны, таджики, белуджи, хазрейцы – дикие и нецивилизованные люди, – добавил майор, чтобы как-то вызвать Талагани на предметный разговор. – Рубить человеку голову в просвещенном XX веке и бросать ее под копыта жеребца – невероятная лютость.

– Ваши соседи по европейской цивилизации – французы до сих пор используют адскую машину доктора Гильотэна, и у вас это не вызывает такого возмущения, – возразил адъютант.

– Да, я совсем забыл, любезный Барзак, что вы учились во Франции и всегда найдете, что мне возразить, – снисходительно сказал Смоллетт. – Я, признаться, всегда недолюбливал французов, и нет-нет да и называю их про себя лягушатниками.

– В этом вы не оригинальны, мистер Смоллетт.

– А я и не претендую на оригинальность, – парировал граф. – Французы наши союзники по Антанте, но это было десять лет назад. Сегодня мир изменился настолько, что следует задуматься о его дальнейшей судьбе. В то время как мы – истинные поборники цивилизации и демократии, делаем все, чтобы он не расползся по швам, наши, как вы выразились, соседи миндальничают с Советами, пытаются выстраивать с ними новую систему коллективной безопасности. А какая это безопасность, когда медведь-шатун, выкуренный зимой из своей берлоги, пытается влезть в ваш дом и все в нем сокрушить.

– Я понимаю, что ваше возвращение в нашу страну связано с тем, что вы будете пытаться контролировать и сдерживать русских на их южных границах. – Талагани учтиво склонил голову в сторону своего собеседника.

– Вы на редкость проницательны, любезный Барзак. – Смоллетт явно чувствовал себя выше своего визави и всячески это демонстрировал. – И я надеюсь, что это возвращение будет триумфальным. В истории Афганистана открывается новая страница.

В это самое время палач схватил окровавленную, раздробленную голову Бача-и Сакао за краешек все еще прочно сидевшей на ней чалмы и положил ему на грудь, затем накрыл обезглавленное тело конской попоной. Голова, лежавшая меж скрещенных рук мертвеца, зловеще бугрилась под ней.

– Эти ваши слова в антураже только что состоявшегося действа глубоко символичны. – На утонченное хамство британца афганец пытался отвечать тем же. – Новая страница открыта, а старая прикрыта старой, пропитанной лошадиным потом попоной. Но ведь еще год назад вы столь же рьяно, как и теперь моего повелителя, поддерживали этого таджикского выродка, проча ему кабульский трон. Не так ли, уважаемый мистер?

Беседа явно переставала быть томной, но Смоллетт намеренно решил не менять ее тональность.

– Видите ли, мой юный друг, – начал он издалека, – политика – это искусство возможного. Нашим людям в Лондоне глубоко безразлично, кто будет управлять вашей страной. Нас не волнует, обяжет ли ваш будущий повелитель носить афганских женщин чадру или эту самую окровавленную попону, которая так привлекла ваше внимание и стала поводом для ваших колкостей. Главное, чтобы наш человек в Кабуле выполнял некоторые обязательства перед нами, будь он опять-таки пуштун, таджик, белуджи или хазреец.

– Звучит цинично, но вполне честно, – признал адъютант. – Значит, вы нам даете полную свободу действий, чтобы мы и дальше выглядели в ваших глазах тупицами и дикарями.

– Безусловно, – согласился молодой граф. – Нравится вам рубить головы и потом топтать их взмыленными жеребцами – на здоровье. Но будьте добры придерживаться при этом совместных задач и планов. Бача-и Сакао оказался человеком, на которого нельзя было положиться.

– Но еще год назад вы делали безоговорочную ставку на него.

– Я и выразился ясно, сказав, что он оказался не тем, каким мы его хотели видеть. – С резкого тона Смоллетт решил перейти на более примирительный. – Вы, надеюсь, помните, любезный Барзак, что сказал лорд Бенджамен Дизраэли о вечных интересах Британии, у которой в связи с ними нет ни вечных друзей, ни вечных врагов. Бача-и Сакао – это всего лишь эпизод в процессе реализации нашего интереса в вашей стране, и Надир-хан, примеряющий сегодня корону Амануллы, – тоже эпизод, и вы, дражайший порученец, – тоже лишь эпизод, только еще менее значимый. Чтобы вас не обижать, признаюсь, что и я эпизод всей этой бесконечной кампании за утверждение идеалов Короны в мире. Мало того, Его величество король Георг V – эпизод, поскольку он когда-то умрет, и его преемник, и преемник его преемника тоже умрут, а интересы Британии бессмертны, ибо они для нас есть Бог.

Тирада графа показалась адъютанту слишком уж затянутой и пафосной. Он даже испытал чувство некоторой неловкости, потемнел лицом и хотел было откланяться, оставив собеседника наедине с его имперскими мыслями. Тем более немногочисленные свидетели казни уже разошлись. Палач окликнул Талагани, потом подбежал к нему и, протянув какой-то предмет в замурзанной тряпке, что-то выкрикнул на пушту. Порученец развернул тряпку так, чтобы Смоллетт не мог разглядеть, что в ней находится. На грязно-сером фоне заблестел орден Хедмат. Ни слова не сказав своему визави, Талагани спрятал его в нижний левый карман френча, извинился и попросил разрешения удалиться.

– Вижу, я чем-то вас обидел, дорогой Барзак, – произнес Смоллетт нарочито извинительным тоном. – Не сердитесь, все мы нервничаем.

– Дело не в этом, – успокоил его адъютант. – Просто я должен лично сообщить своему повелителю о том, что Бача-и Сакао мертв. Надир-хан ждет моего персонального доклада.

– Не забудьте напомнить ему, что путь к власти, которая держится на британских штыках, для него наконец открыт. – Смоллетт не мог сдержать себя, чтобы не съязвить.

Как истинный колонизатор и потомок колонизаторов в седьмом колене, он относился к афганцам и азиатам вообще, с которыми провел бок о бок практически всю свою сознательную жизнь, с плохо скрываемой брезгливостью. Возможно, Талагани во всем сонме мелькавших перед ним неприязненных восточных физиономий, коих были тысячи, составлял приятное исключение.

– Честь имею кланяться, – хотел завершить этот разговор, проводимый явно не на равных, Талагани и уже сделал шаг вполразворота, чтобы уйти.

Но майор остановил его, взяв за руку.

– Я бы все-таки просил вас, уважаемый лейтенант, – Смоллетт впервые обратился к нему по воинскому званию, – прогуляться со мной по городу. Сегодня, как мне кажется, в нем стало немного безопаснее с учетом того дела, которое мы только что провернули. Я имею в виду устранение конкурента вашего повелителя. И не обижайтесь на меня за демонстрацию некоего имперского духа. Я изучал нравы и обычаи вашего народа и на основе многолетних наблюдений за поведением пуштунской элиты могу сказать, что сами вы – страшные шовинисты, которые на дух не переносят все остальные народы, живущие рядом с вами или поодаль, в том числе и британцев.

– Но мы, в отличие от вас, делаем это на своей земле и не считаем себя эпизодами в борьбе за утверждение идеи нашего национального превосходства. В конце концов, нас в здешних горах гораздо больше, чем всех остальных.

Адъютант в пылу своего пламенного ответа даже не заметил, что уже прогуливается под ручку со Смоллеттом по Майванду в направлении к торговым кварталам Кабула.

– Не волнуйтесь, лейтенант, – майор опять обратился к порученцу Надир-хана по званию. – Потом мы вместе навестим Его Падишахское Величество и сообщим ему, что его злейший враг подбросил свою полную темных замыслов голову под копыта резвому жеребцу. Думаю, присутствие вашего покорного слуги при докладе, а также мои объяснения полностью оправдают вас в его глазах.

Вскоре собеседники продолжили обсуждение казни Бача-и Сакао в кофейне на ремесленном рынке Кабула, где спрятались подальше от посторонних глаз работников британской миссии и офицеров Короны, которые после десятилетнего перерыва вновь наводнили улицы города, а также шпионов и соглядатаев Надир-хана. Англичане вновь были готовы вернуться сюда, чтобы полноценно контролировать не только границу с Советским Туркестаном, но и традиционный для них объект, Хайберский проход, и линию Мортимера Дюранда на всем ее протяжении.

– Так, значит, свержение Амануллы-хана и было главным интересом Британской Короны в Афганистане? – спросил Талагани после нескольких минут молчания, пока он и Смоллетт пили неважнецкий кофе, пытаясь распробовать его вкус.

– Это явно не кофейня на окраине Стамбула, – сказал специальный посланник, пытаясь увести разговор в сторону, – где за изготовление подобной гадости ее содержателю наверняка бы отрубили голову и правую руку.

– Вы были и в Стамбуле, мистер Смоллетт? – поинтересовался адъютант.

– А то вы, можно подумать, не знаете, уважаемый? Исмаил Энвер-паша, лидер младотурок во главе басмаческого движения в Бухаре и Хиве – мой проект. С каким трудом, признаюсь, мне удалось вывести этого кровожадного ублюдка из-под влияния большевиков восемь лет назад, одному мне известно.

– Вы умеете различать людей по степени кровожадности?

– Представьте себе, да. Энвер-паша, да упокоит Аллах его душу, был палачом, в сравнении с которым тот, что отсек сегодня голову Бача-и Сакао и бросил ее на попрание лошадиными копытами, – просто-таки Флоренс Найтингейл. Впервые я познакомился с ним, когда мне было только восемнадцать лет, вполовину, чем сейчас. Мой отец Генри Мортимер Смоллетт консультировал младотурок в 1912-м, когда те пришли к власти в Османской империи сразу после ее поражения в первой Балканской войне, а я учился у него тогда азам британской дипломатии.

– Особой британской дипломатии, – поправил майора адъютант. – Той, которая не учитывает ничьих интересов, кроме интересов Короны.

– Так вот, Энвер-паша уже тогда вел себя как упертый осел. – Смоллетт сделал вид, что пропустил мимо ушей последнюю реплику Талагани, но уже следующая его фраза доказала, что это лишь притворство. – Вот он знал только свою личную выгоду. И любил при этом быть во всем первым. Даже в резне иноверных армян, греков и ассирийцев. В конечном итоге жадность и властолюбие его и сгубили.

– Каким же это образом?

– Я был помощником главы британской миссии лорда Мердока Харта, в задачу которой входило уговорить бухарского эмира провозгласить Энвер-пашу, который тогда был назначен красным наместником в созданную здесь по распоряжению Москвы народную советскую республику, верховным командующим всеми басмаческими отрядами Бухары, Хивы и подконтрольных этим двум ханствам территорий Туркестана. Впрочем, старика лорда уже мало что интересовало, и вся тяжесть переговоров легла на мои плечи. И я сумел настоять на своем. Это очень не понравилось неформальному главарю тамошних бандитов Ибрагим-беку, который сразу же невзлюбил этого турецкого выскочку. И поклялся при первой представившейся ему возможности избавиться от него.

– Мне кажется, мистер Смоллетт, – прервал собеседника порученец, – что местных беев на Востоке можно не уважать, но их нельзя обижать. Иначе они тут же решатся на то, что вы, европейцы, потом будете называть подлостью и вероломством.

– Я имею отличное от вашего мнение на этот счет, уважаемый Барзак, – не согласился с собеседником молодой граф. – Я никогда не доверял этим бывшим туркестанским вассалам русского императора, которые предавали даже тогда, когда мы им делали хорошо.

– А Энвер-паша разве был не таким?

– Энвер-паша был османом. И обладал собственным имперским мышлением, не великорусским. Он мог быть нам очень полезен в Средней Азии, да вот гордыня подвела.

– В каком смысле?

– Бухарский эмир Сейид Алим-хан назначил его командующим объединенными басмаческими отрядами, а он провозгласил себя ни много ни мало «Верховным главнокомандующим войсками Ислама, зятем Халифа и наместником Магомета». То есть попытался в своей «священной борьбе за веру» поставить себя рядом с вашим пророком. Рекомендуясь таким образом, он сумел отхватить половину Туркестана под свое будущее пантюркистское государство, созданием которого, насколько мне известно, бредил всю свою сознательную жизнь. Красные разгромили его на подступах к Бухаре, а Ибрагим-бек, обещавший Исмаилу Энверу прийти на помощь, ударил ему в спину сразу с двух сторон.

– Вы, я вижу, хорошо владеете ситуацией и умеете оперировать историческими сведениями.

– Представьте себе, дорогой лейтенант, – признался Смоллетт, – что семь лет тому назад перипетии этой вражды снились мне каждую ночь. Как уж тут не запомнить все происходящее. Вероломный Ибрагим-бек своим бездействием помог большевикам оттеснить Энвера-пашу в таджикскую местность Бальджуан, где надежно запер, и впоследствии лишь наблюдал со стороны, как те шаг за шагом истребляют его воинство.

– Почему же Энвер не переправился через Амударью и не ушел в Афганистан?

– Предшественник предшественника уважаемого Надир-хана, эмир Аманулла, не позволил тому этого сделать, хотя и очень почитал его. Советы не разрешили, потребовали верности союзническим обязательствам с ними.

– Печальная судьба, ничего не скажешь, – посочувствовал Талагани.

– Энверу еще повезло. Ваш Аллах даровал ему сверх положенного по меньшей мере полгода жизни, сопротивления и мечтаний о благоденственном пантюркистском царстве, где он мог бы чувствовать себя наместником всевышнего. Ибрагим-бек подослал к нему наемных убийц аккурат перед тем, как напасть с тыла, но ему помогло провидение и один человек, которого вы хорошо знаете. Вернее говоря, знали до последнего момента, ибо теперь его нет в живых.

– Я весь сгораю от нетерпения.

– Вы будете очень удивлены, любезный Барзак. Через семь лет после этого он стал Хабибуллой II Гази Калакани Бача-и Сакао. Я, надеюсь, правильно назвал полное имя прежнего эмира Афганистана. Или падишаха, как он там сам себя называл.

Удивлению Талагани не было предела. Вот как чудно, оказывается, переплетаются в жизни люди и события. Воцарилась продолжительная пауза. Порученец попросил разносчика принести еще один кофейник с горячим бодрящим напитком. Вновь наполнив чашки дымящимся кофе, он продолжил беседу:

– Я надеюсь, мистер Смоллетт, вы расскажете мне эту интригующую историю.

– Конечно, лейтенант. Но прежде поведайте мне, что передал вам палач в грязной тряпице, которую вы спешно спрятали в карман своего френча. Я тоже, как и вы, весь сгораю от нетерпения. Или это тайный знак, который вы должны передать своему повелителю.

– Тайны в этом нет никакой. – Адъютант извлек из кармана сверток серой замусоленной ткани, развернул его и показал майору орден Хедмат.

– Что это? – поинтересовался тот. – Я, признаться, силен в историческом аспекте восточной проблематики, но совершенно ничего не смыслю в местной фалеристике.

Поймав на себе удивленный взгляд Талагани, пояснил:

– Вы, уважаемый порученец, хоть и по-европейски образованы, но, возможно, не знаете всю нашу терминологию. Фалеристика – эта наука об орденах. Насколько я сообразил, в ваших руках какой-то орден.

– Это орден Хедмат, – пояснил афганец. – По-вашему, его название означает Заслуга. Я, к сожалению, в свои двадцать семь лет действительно слишком уж сильно европеизировался и позабыл некоторые наши суеверия. Строго говоря, я не должен был принимать у палача этот дар Бача-и Сакао, но в тот момент как-то не сориентировался. Хотел представить своему повелителю верное подтверждение казни его врага. Но не стану этого делать, поскольку это явный знак беды.

– Поясните, пожалуйста, – попросил Смоллетт. – Вы меня уже не просто интригуете, а просто-таки пугаете.

– Перед тем как Бача-и Сакао отрубили голову, он выкрикивал дерзкие проклятия на языке дари. Сулил эмирату многовековую нищету и войны и предсказал, между прочим, что мой повелитель Надир-хан проживет еще пять лет, после чего, в 1311 году Хиджры, вы, англичане, отправите его на встречу к Иблису. Взять у казненного кликуши какую-либо вещь – значит принять на свою голову всю его ругань и проклятия.

– Насколько я вас понимаю, любезный Барзак, эти проклятия должны пасть теперь на вашу голову, как человека, принявшего дар казнимого кликуши.

– Если руководствоваться народными суевериями, то да.

– Но ведь предсказания скорой смерти были адресованы Надир-хану.

– Это неважно. Таким образом я принял на себя его участь.

– Ну, ладно, любезный Барзак. Давайте оставим всю эту фалеристику-фольклористику. Суеверия – это пережитки. Мы же живем в первой трети просвещенного двадцатого века. – Молодой граф немного помолчал, перевел дыхание и поправился: – Извините, уважаемый, в четырнадцатом веке Хиджры, когда в высях летают не ангелы небесные, а аэропланы. Если вы уж так боитесь дурных народных обычаев, так передайте его мне. Подарите. Во-первых, я все-таки англичанин, и, возможно, кара, накликанная Бача-и Сакао на новоиспеченного кавалера ордена Хедмат, не коснется моей головы. Во-вторых, у меня в родовом замке под Ипсуичем хранится большая коллекция орденов, и этим экземпляром я открою новую восточную серию. А ваши суеверные страхи в результате останутся позади.

Талагани с некоторой неохотой в жестах и движениях выложил перед Смоллеттом Хедмат. Майор сбросил грязную тряпку в стоявшую рядом со столом плевательницу и потом долго завороженно глядел на орден. После непродолжительной паузы произнес:

– А ведь это пока единственное, что нам досталось из числа бессчетных богатств Бача-и Сакао, о которых ходят легенды.

– Я тоже много слышал о них. Говорят, они затмевают своим количеством содержимое пещеры Монте-Кристо и сокровищницы Гарун-аль-Рашида Справедливого.

– А знаете, кто сделал первый взнос в его копилку? – спросил Смоллетт.

– Ума не приложу, – ответил Талагани.

– Благодарный Исмаил Энвер-паша.

* * *

(На основе мемуаров Джека Элиота Смоллетта)

Шатер Энвер-паши в пустыне, всего в семи десятках верст от вожделенной Бухары, где заседал большевистский Совет Бухарской советской народной республики, только что покинула красная делегация. Слишком уж стремительно он занял восточную часть эмирата, совершив кинжальный бросок сюда прямиком из кишлака Дюшамбе, где располагалась временная резиденция эмира Сейида Алим-хана и штаб верных ему войск. Часть отрядов Энвера просочилась также и на западные бухарские территории и закрепилась там. В Москве были настолько напуганы его военными успехами, что предложили пойти на мировую с гарантией сохранения влияния паши на уже отвоеванных им землях.