Текст книги "Удар Молнии "

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Он отставил коньячные рюмки, придвинул два фужера, налил по половине, один подал генералу и, забывшись, перешел на «ты».

– Давай выпьем, князь!.. Мне сказали, ты вернул свою настоящую фамилию. Вернуть бы еще настоящую Россию.

Это был его некий отвлекающий маневр. Комендант хотел таким образом настроить генерала на разговор по теме. И настроиться сам. Дед Мазай уже слышал об этой пляске, когда после операции был «разбор полетов» на заседании штаба «Молнии». Тогда о нем докладывал Отрубин – Капеллан, человек с христианским мироощущением, а значит, с точки зрения генерала, не совсем объективно воспринимающий реальную действительность. Он мог увидеть неких людей в черных одеждах возле трупов убитых, а воображение дорисовало танцы на крови.

– Вероятно, вы – человек религиозный? – спросил дед Мазай.

Комендант словно ждал такого вопроса, но ответил не сразу. Допил коньяк, бережно поставил фужер – чувствовалась кремлевская выучка.

– К сожалению, нет. Хотя иногда приходится стоять в храме и держать свечечку.

Именно в таком ракурсе он и появлялся на экране «мусорных ящиков».

– Пожалуй, да, – проговорил генерал. – Это надо видеть собственными глазами…

Он вдруг подумал, что Комендант пригласил на конспиративную встречу, чтобы разобраться в этих мистических вопросах. Предложить генералу работу, связанную с поиском ведьм и ведьмаков. С какой бы стати он стал откровенничать? Вспоминать эти танцы на крови? Человеку, который будто бы умер, но жив, служба самая подходящая! Отправить его в мир призраков и теней, пусть себе гоняется за бородатыми привидениями в черных сутанах.

– Завтра будет подписан приказ о восстановлении спецподразделения «Молния», – вдруг сказал Комендант, бросая скомканную салфетку. – У меня только два вопроса к вам, генерал. Два принципиальных вопроса. Детали обсудим отдельно. Первый – кадровый…

Генерал слушал его и все больше терялся в догадках. Понять, кто управляет государством, уже было невозможно. Иерархия власти в России казалась такой же призрачной, неуловимой и мистической, как черные танцоры…

* * *

Он вернулся домой лишь к обеду и застал там гостей: Тучков уже как-то примелькался, являясь каждый вечер, но Вячеслав Шутов был у генерала впервые на этой квартире – и тут разыскал…

– Откуда на сей раз? – сбрасывая куртку, спросил дед Мазай.

– Да опять из тюрьмы, – легкомысленно проронил Шутов. – Из Бутырки.

– Сбежал?

– Отпустили под подписку о невыезде… Не знаю, что ему еще надо? Вора нашел, стволы нашел, вещественные доказательства, свидетелей – все нашел и привез.

В камеру вернулся сам. Скажи, дед, что еще-то я должен найти?.. Нет, отобрал подписку до суда.

«Зайцы» распустились на свободе. В возмущенном тоне Шутова слышалось явное хвастовство, эдакое молодецкое ухарство, мол, глядите, какой я лихой! Можно себе представить, что он тут заливал перед Катей… Впрочем, и раньше за ним это замечалось… Тучков все еще играл князя, аристократа с изысканным вкусом в одежде, повадках, движениях. Даже бакенбарды отпустил и называл Катю только княжной. Генерал демонстративно достал потертый кейс, начал собираться в дорогу.

– Свяжись с Головеровым, – приказал он Тучкову между делом. – Передай: в семнадцать часов быть на Чкаловском аэродроме. Командировка – три-четыре дня, в отдаленный район на территории России.

Князь привстал, переглянулся с Катей, пожал плечами:

– Дед, ты что?..

– Время пошло, майор!.. И собирайся сам. Не забудь прихватить теплую одежду.

– Сергей Федорович!.. Мы собрались с княжной в Петербург.

– Да, – озабоченно подхватила Катя. – Сегодня вечером. Я никогда не была в Петербурге. Хочу посмотреть Тучков мост.

– Безопасность мероприятия гарантируется, – добавил Князь.

– Отставить, майор, – вздохнул дед Мазай. – Все отставить. Выполняй приказ.

* * *

Шутов переводил взгляд то на одного, то на другого, наконец, ударил по ручкам кресла:

– Японский городовой! Свершилось! Во сне видел!..

Дочь подбежала к отцу, заслонила собой распахнутый кейс.

– Ты куда, папа? Говори правду! Меня мама спросит! Она и так натерпелась!.. Говори!

Генерал подвел ее к окну, показал на улицу:

– Посмотри, весна на дворе. Навигация открылась. Назначили капитаном, поеду принимать пароход.

Тучков все понял, со смешанными чувствами на лице пошел в коридор, к телефону.

– Папа, только ты мне не ври! – возмутилась Катя. – Я тебе не девочка!..

– Я не вру. Когда-нибудь я тебе врал?

– А что маме сказать?

– Так и скажи – открылась навигация. Она поймет. Катя обидчиво мотнула головой и убежала к себе в комнату. Генерал бросил в кейс еще пару рубашек, захлопнул его и достал рюкзак. После переезда все его походные вещи были растолканы куда угодно, ибо для них в квартире уже не было специально отведенного места, как раньше.

– А ты что расселся? – вдруг сказал он Шутову. – Приказа не слышал?

– У меня подписка! – засмеялся тот. – Я ушам своим не верю, дед!

– В семнадцать ноль-ноль на Чкаловском. – Камуфляж генерал отыскал на антресолях, вместе с садовым инвентарем. – Ты поедешь надолго. Тебе все равно где сидеть: на корабле или в тюрьме.

– Неужели пока я сидел, в государстве случился переворот? – у дверей спросил Шутов. – Не зря я сон видел…

Пока генерал искал ботинки и бушлат, Тучков передал приказ Головерову и нырнул в комнату к Кате. Через несколько минут он ушел не прощаясь, и в квартире стало тихо. Воспользовавшись передышкой, генерал сел и расслабился. Он еще и сам не верил в то, что услышал. И если «зайцы» могли сейчас радоваться, нестись сломя голову на Чкаловский аэродром, забыв обо всем на свете, то ему оставалось лишь скорбеть. Он, может быть, единственный, кто прекрасно осознавал, какой переворот произошел в государстве и что еще произойдет… И только замерев, почти перестав дышать, генерал услышал отдаленные тихие всхлипы. Он вошел в комнату дочери – Катя лежала на диване вниз лицом, неподвижная, напружиненная, как цветок-недотрога. Она не плакала, всего лишь показалось. Он присел рядом, уронил голову, подперев ее руками.

– Вас же всех убьют, – неожиданно твердым голосом сказала Катя. – Я знаю, какая у вас открывается навигация… Убьют всех, папа! Вы не уцелеете… Ну посмотри ты на своих мужиков! – Она вскочила, встряхнула за плечи отца. – Ты же их старше! Ты должен видеть! Они – мальчишки. Они тебе преданны и потому умрут, папа! Подумай, куда ты их поведешь? В какое плавание?

– Катя, это нестрашно, – попытался успокоить он. – Они не мальчишки, они воины и умеют выживать. Они выживут и победят!

– Не ври, папа! Неужели ты слепой? Открой глаза, посмотри! Да, они воины, но они умрут. Ты же еще не знаешь, какие звери стоят против вас! Звери – не люди! – Она вдруг заплакала, брызнули слезы. – Папочка, пожалей их, оставь. Мне так жаль Тучкова…

Она замолчала, по-бабьи вытерла слезы ладонями, затем высморкалась в подол и стала жесткой, как спица.

– Пап, ведь и тебя могут убить.

– Не убьют.

– Ты ничего не знаешь! Ничего не знаешь!

– Я много чего знаю, Катя…

– Нет! – крикнула она. – Не знаешь, ничего ты не знаешь… Они надругались… Насиловали меня! И потому боялись отпускать!

– Я знаю…

– Откуда ты знаешь, папа? Это была моя тайна! Я не хотела…

– Почувствовал, Катя. Ты еще не умеешь хранить тайны, а я, на свою беду, умею видеть… Увидел и ужаснулся, что они сделали с тобой.

– Запомни имена – Руслан и Саид. Не смогла… Схватила автомат и не сдвинула предохранитель. Силы не хватило… Потом они стали бить по почкам, чтобы следов не осталось. Вдруг спросит хозяин?.. А потом снова насиловали… Папа, если встретишь их – убей. Я Тучкову сказала, он убьет, если встретит. И ты – тоже… Пожалуйста, папа!

– О чем ты просишь, Катя? Об этом не нужно просить…

Она помолчала, сжимая кулачки, медленно расслабилась.

– У меня плохое предчувствие… Такая страшная навигация открывается. Уплывет Тучков, мне уже никогда не посмотреть моста. А там, говорят, каменные лошади. Каменные, а как живые… Папочка, ты не можешь оставить его на берегу?

– Не могу, Катя… Куда мне без команды?

Когда она была совсем маленькая, генерал иногда говорил ей, что он – капитан дальнего плавания, что у него большой корабль с настоящими матросами. И все подарки, которые он привозил, были подарками матросов. Когда же перестала верить, придумал секретную военную стройку…

– Ты не знаешь, куда мама засунула мой бушлат? – спросил он через некоторое время. – Я не могу найти. А скоро машина придет…

Катя молча встала, забралась в глубокий стенной шкаф, порылась и вытащила бушлат.

– Он совсем старый, пап. В дырках… Посмотри, вата торчит.

– Это все от ветра. На морях же бывают шторма…

– Не говори мне больше про моря! – чуть не закричала Катя. – Я не маленькая. А ты разговариваешь со мной, как с ребенком!

– Ладно, не обижайся… Не про моря, так про что говорить?

– Скажи, чтобы тебе дали новый, – она виновато сбавила тон.

– Нет, это мой талисман! – засмеялся он. – У каждого моряка…

Катя вскинула возмущенные глаза, заставила замолчать.

– Сейчас я заштопаю!

– В дорогу ничего не зашивают, – предупредил генерал. – Говорят, память зашьешь.

Ей что-то хотелось сделать, помочь; в суете и бесконечном движении она пыталась спрятать страх, дрожащий в ее сухих глазах. Пока генерал переодевался, Катя готовила и рассовывала по карманам рюкзака бутерброды, одновременно варила кофе в походный термос, проверяла, все ли взял с собой – бритву, крем, мыло, зубную щетку и пасту, при этом охала, всплескивала руками, что-то заменяла, перекладывала, уталкивала плотнее вещи в рюкзаке и так, чтобы не давило спину. И в этих женских заботах смаргивался и улетучивался ее испуг… Дед Мазай летел осматривать и принимать новое место дислокации спецподразделения «Молния». Воссоздавали ее в строгой секретности, поэтому забрасывали подальше от Москвы, в Мурманскую область, где среди болот, сопок и тайги стоял заброшенный военный городок расформированной за ненадобностью радиотехнической станции наведения. Погасить «Молнию» было легко. И теперь, чтобы снова возжечь ее, требовалось собрать воедино разбежавшихся «зайцев», сбить в подразделение, в стаю псов войны и возбудить энергию воинского духа.

Для общего сбора и в самом деле нужно было три-четыре дня. А для всего остального – не один год монастырского затворничества, бесконечных воинских «молитв», мужского и мужественного труда в полной изоляции от общества, чтобы почувствовать истинное воинское братство.

* * *

Всю дорогу от Москвы до Мурманска, а потом на военном вертолете до брошенного городка Головеров молчал, не задавал никаких вопросов, как, впрочем, и все остальные. Он догадывался, что произошло, хотя информацию имел скудную – ту, что получил от Тучкова по телефону.

– Видал, как самолет под мостом пролетает? – спросил он. – Надо бы посмотреть – приходи к мосту.

И назвал время, что означало, что нужно ехать на Чкаловский аэродром. Глядя на эту поспешность, на то, как без промедления подают самолеты и вертолеты, на то, как суетятся вокруг неизвестные офицеры, до полковника включительно, таскают ящики с продуктами, бензиновые печи, узлы разобранной электростанции, войлок, раскладушки, спальные мешки и на любое замечание деда Мазая козыряют и говорят «Есть!», – глядя на этот беспрекословный порядок, можно было вообще ничего не спрашивать. Дед оказался прав: властям срочно потребовалась «Молния».

После партизанщины Глеб незаметно проник к себе домой – так, чтобы не видели ни кархановские филеры, ни «игрушки», – и больше никуда не выходил. По нескольку раз в день к двери подходили какие-то люди, звонили, ждали, тихо переговаривались и исчезали, часто наведывались «кукла Барби» или «мягкая игрушка», а то обе вместе, но тоже уходили ни с чем. Дважды был участковый и один раз начальник отдела по борьбе с организованной преступностью Иванов, однако Глеб и его не впустил. Такой образ жизни утомлял его: передвигаться приходилось на цыпочках, чтобы не услышали внизу, вечерами не включать свет – увидят с улицы, никому не звонить – телефон мог прослушиваться, и самому снимать трубку лишь в том случае, когда на аппарате с определителем номера засветится номер деда Мазая либо кого-то из «зайцев». Осатанев от дивана, книг и телевизора, он уже жалел, что не прорубил дыру в полу и не установил лестницу на первый этаж. В вязкой тишине, полном одиночестве и покое Марита не только снилась, но уже начинала грезиться наяву. Среди ночи, отвязавшись от видений во сне, он пошел на кухню и увидел Мариту возле плиты: она кипятила на спиртовых таблетках воду в детской кастрюльке с ручкой, стояла к нему спиной в коричневом школьном платье с кружевным белым воротничком, волосы собраны в пучок, острые локотки, – все естественно, даже шевеление голубого огня и потрескивание таблеток…

Через мгновение все исчезло. Он включил на кухне свет, пощупал конфорку плиты, где только что горел огонь, – холодная. Разве что показалось, будто в воздухе еще есть запах сгоревшего спирта.

Он понимал, что такие галлюцинации ни к чему хорошему не приведут. А чтобы избавиться от всего этого, надо снова уходить в запой или прорубать лаз в полу к «мягкой игрушке». Возможно, и лечиться – идти на поклон к руководству ФСК и просить путевку в специальный реабилитационный санаторий, где такие вещи снимают за две-три недели…

Правда, потом Глеб стал себя убеждать, что это не призрак Мариты, а как бы продолжение сна. Дело в том, что подобная картина происходила в реальности там, в Бендерах. В тот же день, когда выбрался из теплотрассы, он поздно вечером вернулся назад и в одиночку, с помощью длинной трубы, своротил с люка железобетонный блок – крышки заваривать было нечем, и их просто придавили блоками. Он вытащил Мариту и увел ее в брошенный жильцами дом за школой. Все квартиры давно были вскрыты, по нескольку раз ограблены, замусорены и загажены. Он отыскал одну получше, где еще оставался диван, кое-какая посуда на кухне, принес и нагрел воды, и пока Марита мылась, подыскал ей одежду в разоренных квартирах: школьную форму, старые босоножки и даже приличную дамскую сумочку для антуража. Потом кормил ее, поил горячим вином и давал аспирин, чтобы сбить температуру. И все равно всю ночь ее колотило, бросало то в жар, то в холод, приходилось заваливать ее двумя детскими матрацами – короткими, прописанными – или раскрывать и протирать холодной водой. Она нюхала эти матрацы и блаженно говорила:

– Детками пахнет!.. Я так люблю детей. У меня много-много будет детей, только одни девочки…

Он слушал это со смутными чувствами, в полудреме, и будто бы уже видел детей – много девочек, похожих на Мариту. Под утро ей стало легче, и Глеб уснул сидя, прислонившись к спинке дивана. Когда проснулся, увидел Мариту на кухне: она стояла точно так, как привиделась сейчас, и не слышала, как Головеров подошел к двери. Она кипятила воду, чтобы заварить чай…

Надо было избавляться от видений, переключаться, загружать разум какой-то весомой, значительной информацией, искать заделье, работу, увлечения, сильные переживания. Как только опустошались душа и ум, так сразу же их заполняла собой Марита. Сначала он нашел на книжной полке самоучитель голландского языка, которого не знал, однако через полчаса ему стало неинтересно: язык напоминал немецкий и легко заучивался. Тогда он спохватился – вдруг озарило! – почитать Евангелие. Глеб отыскал его не сразу – после генеральной уборки, явившей на свет давно утерянные вещи, стало невозможно найти то, что было под руками и на своих местах. К утру он одолел половину книги «От Матфея» и с рассветом, с великой осторожностью выбравшись из дома, поехал в церковь, которая называлась притягательным, удивительным именем – «Утоли моя печали». Как несведущий в духовных делах человек, он воспринимал все буквально, и казалось, что этот храм существует лишь для того, чтобы утолять печаль страждущих. Глеб дождался, когда откроется небольшая красивая церковка, потом дождался, когда придет священник, когда он облачится и выйдет из алтаря. И тут оказалось, что в храме сегодня нет исповеди, а будет только послезавтра и что перед исповедью нужно день поститься и читать молитвы. Головеров попытался объяснить, что ждать столько он не может, что печаль его слишком велика, велики грехи, от которых уже и заснуть не может, и что ему сложно выходить и входить в свой дом. Священник был ласков, все понимал, но помочь в сию минуту не мог. В храме тоже были свои законы и правила. Напоследок он сделал замечание Глебу, что входить в церковь с оружием нельзя. У священника оказался наметанный глаз – заметить тяжесть пистолета в нагрудном внутреннем кармане куртки было не так легко. И отбил тем самым всякую охоту к исповеди…

Звонок Тучкова стал благом и горем одновременно: хорошо было вырваться из заточения. Но вся эта суета вокруг опального генерала говорила лишь об одном – в России назревала какая-то «горячая точка», а попросту война.

Глеб послушал Князя про самолеты и мосты, собрал рюкзачок с теплыми вещами и, не скрываясь больше ни от кого, громыхнул своей дверью, запер на все замки и спустился к «мягкой игрушке». Она только что пришла со смены и не успела еще переодеться в свой красный шелковый халат. Одежда была на ней та, в которой Глеб увидел ее впервые…

– Я уезжаю, – сказал он с порога. – Надолго и далеко. Не ищи меня.

Она побледнела, сделалась беспомощной, как тогда, после затопления квартиры.

– Думала, ты уже уехал… – пролепетала «мягкая игрушка». – Приходила – тебя нет…

– Был дома, но не открывал, – признался Глеб.

– Погоди! Постой! Я позвоню Тане. Она сейчас прибежит…

– Не нужно! – отрезал он и протянул ей ключ от квартиры. – Передай. Пусть живет у меня. Вам вдвоем будет лучше.

Она боялась подойти к нему, прикоснуться и держалась на расстоянии, как в первый раз. Но Головеров угадывал ее желание…

– Глеб! Глеб! – неожиданно спохватилась «мягкая игрушка». – Меня преследует… этот черный! По пятам ходит! Выследил, где живу, а у меня дверь простая, фанерная… Я боюсь, Глеб! Он ворвется! Обязательно ворвется! Он вовсе не голубой, он – черный… Что мне делать?

Глеб достал пистолет, снял с предохранителя:

– Пользоваться умеешь?

– Нет! – Она замотала головой, но не испугалась оружия.

Он вложил пистолет в ее руку, поставил палец на спусковой крючок и направил ствол в паркет.

«Мягкая игрушка» хладнокровно надавила на спуск и вздрогнула от выстрела. В глазах блеснуло злорадство.

– Еще! – жестко скомандовал Глеб. – Три раза! Она выстрелила только раз, сказала жалобно:

– Паркет жалко…

Он вогнал новый магазин, оставил пистолет на боевом взводе.

– У тебя получится. Ничего не бойся. Ты станешь защищать себя. Не бойся, убивать легко… Потом бывает тяжело, даже если убил врага

Она сделала полшага вперед, осторожно взяла оружие

– Ты вернешься? Когда-нибудь?..

– Вернусь, – пообещал Глеб. Запах порохового дыма казался сладким.

– Мы за тебя молиться будем! – вдруг сказала «мягкая игрушка» и заплакала. – Почему-то так страшно, и хочется молиться.

– Ну что ты плачешь? Вернусь… Я же всегда возвращался, только ты не видела меня, и сейчас вернусь.

Из дома он уходил воровским способом – поднялся на чердак в своем подъезде и вышел через чужой…

* * *

Два дня они ходили по военному городку, намечали, что где расположить, рисовали на ходу схемы тренировочных объектов – полосу препятствий, стрельбище, стрелковые тренажеры, учебные трассы для боевой техники, изучали условия летной подготовки на вертолетах – пилотаж, десантирование, аварийные посадки, объекты для отработки саперного дела – одним словом, все заново, с нуля, по полному курсу. Военное дело, как всякое искусство, не терпело долгих перерывов: мастерство бойца утрачивалось так же быстро, как мастерство музыканта, оставившего свой инструмент. Играть на музыкальных инструментах могли и умели сотни тысяч людей, но виртуозов всегда были единицы. Так вот эту виртуозность и следовало восстановить.

Отдаленность и полное бездорожье спасли городок от разорения. Ничего тут не украли, не разбили, не разрушили, вывезли только содержимое складов, оборудование и технику. В казармах остались солдатские железные кровати в два яруса, в столовой – электрокотлы, столы и скамейки – одним словом, входи и живи. Деду Мазаю все здесь нравилось, особенно природа: реликтовые нетронутые боры, большое озеро неподалеку, болота-беломошники, где еще краснела прошлогодняя клюква в воде. И время было благодатное: только что стаял снег, с сопок бежали ручьи, березы прыскали соком, едва коснешься коры; летели стаи уток, невысоко, на расстоянии ружейного выстрела; проносились косяки гусей на север. А мелкие птахи заливались по целым дням, – и это были единственные звуки в стойкой, бесконечной тишине.

Вот где надо жить! Вот бы где построить дачу!..

И только настораживал мрачный вид начальника штаба Головерова. Он вроде бы приступил к исполнению обязанностей, выбрал себе место, даже кабинет присмотрел на втором этаже командного пункта, с видом на озеро. Иногда зажигался, начинал спорить с генералом по какому-либо поводу, что-то советовал и даже отдавал распоряжения Тучкову или Шутову. Но неожиданно, будто на полуслове, замолкал, подламывался и отстраненно бродил сам по себе. Заметив, что Глеб не спал всю первую ночь в городке, генерал не стал его трогать, расспрашивать, ждал инициативы от него и не дождался. Во вторую ночь он отыскал начальника штаба возле антенного поля, где уже зеленела трава и пощелкивал первый соловей. Он лежал на досках у ограждения из колючей проволоки и, укрывшись своим бушлатом, видимо, старался заснуть.

– Что, брат, на свежий воздух потянуло? – спросил генерал.

– У меня боязнь замкнутого пространства, – будто бы отшутился Глеб.

Ему было совсем плохо, и потому следовало наваливать на него больше работы, обязанностей, заводить его щепетильной требовательностью, злить придирками, растравливать, как отвыкшего от привязи пса.

– По возвращении представишь мне план занятий по всем видам подготовки, – распорядился генерал. – В первую очередь строевая и языковая.

– Какой язык? – спросил он из-под бушлата, словно из норы.

– Чеченский.

– Надо же… А я взялся за голландский, – вдруг засмеялся Головеров. – Зачем он мне нужен?.. Голландия хорошая страна, правда, дед? Там так хорошо, войны нет и не будет.

– Преподаватель есть свой, – невзирая на легкомысленный тон начальника штаба, продолжал генерал. – В седьмом отделе давно засиделся майор Цыганов Парень толковый, возьмем в «Молнию». Пусть пока поучит нас языку, приглядимся, посмотрим…

Глеб сел, набросил бушлат на плечи, съежился под ним.

– Приказ уже есть, товарищ генерал?

– Вчера еще подписан.

– Значит, мне надо подавать рапорт? Жалко… Не было бы приказа – ушел так. Встал бы сейчас и ушел.

Это была не простая хандра, не последствия вольной жизни на гражданке, а скорее отрыжка чего-то старого, и потому давить на него было нельзя. Он, как забитый конь, уже не чувствовал ни кнута, ни боли.

– Что случилось, Глеб? – тихо спросил дед Мазай.

– Крыша едет… Надо уходить, по состоянию здоровья.

– Совсем туго?

– Туго, дед… Хоть пулю в лоб! Генерал послушал соловья, кряхтя по-стариковски, уселся на доски, спиной к Головерову.

– Значит, опять в бабах запутался…

– На сей раз не запутался. Наоборот, все так ясно… А посмотри, какие тут ночи светлые! Светлые и холодные… Я, дед, первый раз в жизни влюбился.

– Так женись, мать твою так!

– Ее нет в живых, – медленно и задумчиво проговорил Глеб. – А звали – Марита. Красивое имя, правда? Ма-ри-та… Она не русская была, литовка. Я ее убил, дед. Только об этом никто не знает.

– В Бендерах? – Генерал подавил озноб, побежавший по спине.

Начальник штаба не ответил. Неподалеку в сосновом бору заплакала какая-то ночная птица.

– У тебя действительно крыша поехала…

– Она семнадцать человек… на тот свет отправила. А я ее отпустил. Дал свой московский телефон, адрес… Стреляла только из карабина «Барс», полуоболочечными пулями. Биатлонный патрон – сильный… – Головеров помолчал и почти задышал в затылок. – Через две недели казаки ее снова поймали с карабином, на чердаке, привели ко мне!!! Знаешь, дед, если бы она попросила, крикнула бы – спаси! Я бы еще раз спас. Увел бы и отпустил… А она смотрела на меня и молчала. Потом воды попросила, говорит: «Пить хочу». Я дал ей воды и ушел.

– Хорошо, хоть не своими руками, – проговорил дед Мазай, чтобы заполнить паузу.

– Какая разница, дед? – возмутился Головеров. – Своими, чужими… Нет больше Мариты. Только снится… Мне бы ее надо было похоронить. Говорят, тогда бы не приходила… Видел же, как трактор с тележкой подъехал, как ее забросили… Мог бы договориться с труповозом, взять ее и похоронить.

Надо было, – вздохнул генерал. – И мне надо было сказать!

Глеб замолчал, а молчать ему сейчас было нельзя и тишину слушать нельзя. К тому же здесь почему-то плакали ночные птицы…

– Это она тебе тогда плечо продырявила? Он не ответил, а спросил сам себя:

– Какой из меня теперь вояка?

– Закончишь с учебным планом, сразу сядем за оперативный, – распорядился генерал. – Всех аналитиков от полевых занятий освободить. Нечего им бегать тут, грязь месить. Пусть мозгами работают.

– Дед, я же тебе…

– Отставить, подполковник!

– Ну какой из меня вояка, дед?! – закричал Головеров.

Генерал, вскочил, заорал – он тоже умел это делать:

– А что, опять ребятишек погоним?! Пацанов?! Пушечное мясо?! Хрен вот тебе! Ты пойдешь как миленький! У матерей еще после Афгана слезы не высохли!

– Не ори на меня, дед! Я ведь тебе!..

– Буду орать! Потому что ты меня позоришь! Профессионал!… – Генерал отвернулся. – Дожили, бабы воюют лучше, чем мужики. Ты бы у своей Мариты поучился, как надо воевать!

В пустом пока пространстве военного городка, в темных сосновых борах откликалось звучное эхо. От человеческих голосов смолкли ночные птицы, все вокруг притихло, насторожилось, и лишь соловей продолжал щелкать со звуком одиночных пистолетных выстрелов и никак не мог распеться, вытянуть второе колено…