Текст книги "Родина Богов"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

На четвертый день эти ветры настигли мореходов, и благо бы дули в паруса; стрибожьи сыновья обрадовались возвращению на родину и учинили праздник с пляской, хороводами и долгими воющими гимнами. Они походя рвали паруса, купаясь в водяной пыли и морской пене, а столетний хорс увлекся ветреным весельем и тоже плясал на волнах, вплетая свой скрипучий голос в заунывное пение.

В Былые времена, когда Родина Богов в долгий летний сезон лежала под незаходящим солнцем и млела от тепла, были и темные зимние месяцы, называемые Студ – ночь для бессмертных, поскольку арвары, будь то русы, росы или расы, отходили ко сну и жизнь на Арваре замирала. Однако с последним заходом солнца холоднее на земле не становилось, ибо наступало время Варяжа. Земля богов находилась на самой вершине земли, где неподвижная Полунощная звезда всегда стояла в зените над центром Арвара – Светлой горой, и все остальные звезды вращались вокруг нее. С началом сезона Студа над материком всходила луна и, блуждая среди звезд, за семь дней достигала Полунощной звезды, после чего заслоняла ее только на один час, полностью довлея над ней, и этого было достаточно, чтобы все теплые течения полуденных океанов изменили свой бег и повернули к Арвару, омывая его с трех сторон всю зиму.

Это затмение и называлось Варяжем – поворотом тепла к земле. Когда владыки Светлой горы, очнувшись от долгого сна-забвения, обнаружили, что люди не спали в ночь для бессмертных и, утратив Студ, презрев заповедь Даждьбога, предались греху и смешали кровь, боги лишь чуть изменили путь луны, которая в очередной раз не затмила Полунощную звезду, и Варяж не достиг Арвара. Светлая гора, достававшая холодного космоса, в тот час же обледенела от вершины до подошвы и позже стала называться ушедшими к теплому океану расами горой Мера, то есть горой смерти, поскольку лед стекал с ее склонов, срывая с лица земли все живое. И так было, пока ледник не накрыл собой все паросье и восточный берег – парусье, и не вырос на высоту горы и не продавил сушу, превратив ее в замороженное море.

Вершина Светлой горы, на уступах которой жили боги, превратилась в один из маленьких островков.

С той поры ушедшие в полуденные страны арвары стали ждать время Варяжа, но за двадцать пять тысяч лет луна ни разу не накрыла Полунощную звезду…

Месяц Пран или Поран, как его называли росы, был последним летним месяцем, но в этих краях холодным, и хотя Арварское море не замерзало, однако варяги все равно спешили к ближайшим берегам, ибо опасались потерять старый, скрипучий корабль в густой, студеной воде. Но пока буйствовали суровые ветры над бескрайним морским простором, нечего было и думать поднимать паруса, а ранним утром – поймать солнечный ветер было невозможно из-за туч, закрывающих небо. Богатырский хорс несло по воле волн целую неделю, пока на одну долю дня не унялись стрибожьи внуки – вдруг покорно опустились на пенные гребешки, сложив крылья, и набрали в рот воды. И поющие свою вечную песнь чайки замолчали, в панике разлетевшись по сторонам. В это время из рваных низких облаков выпорхнул стриж и сел на перекладину мачты.

Стрибог часто оборачивался малой птицей, и ее боялись все мореходы и другие птицы, кормящиеся морем. Считалось, что если средь бурных полунощных морей в месяц Пран вдруг явится ниоткуда стриж, которому давно уж следует быть в теплых полуденных странах, жди яростной бури или вовсе погибельного смерча. В Былые времена, когда русы были еще бессмертными, то не найти им было друга вернее и веселее, чем Стрибог, а его внуки и вовсе были на посылках у исполинов и полениц, которые учили неуемные и баловные ветра пению и звуколаду.

Варяги признали владыку стихии, но не спешили приветствовать. Даже росы, прямые родственники, ибо Рос когда-то женился на его дочери Bee, не сняли шапки, чтобы выразить почтение своему прародителю. Он должен был предстать перед арварами таким, каков он есть, однако творец ураганов и вихрей не захотел этого; он редко являл людям свой истинный образ, поскольку единственный из всех богов не имел человеческого облика. Владыка стихии был косматым, уродливым, многоруким и безногим, поэтому передвигался по земле словно перекати-поле. По обеим сторонам выступающей, как волнорез, переносицы торчали маленькие, вечно прищуренные глаза, способные вызывать бурю не только на море, но и в разуме человека, если поймать его взгляд.

Зато крылатые внуки его, ветры сторон света, выглядели как люди и часто жили среди них; эти вечно молодые полубоги имели озорной нрав и часто смущали арварских женщин, поднимая им подолы. А их сестра, златовласая же дочь Вея, прекрасная и ветреная обольстительница, нарожала Росу сорок сыновей и дочерей, после чего соблазнила молодого раса – калика перехожего – и спряталась с ним на том свете. Дети уговорили отца, чтоб простил мать, и он простил, но Вея не смогла вернуться назад, ибо не было ей пути.

И до сей поры жаркими ночами она бродит по иному миру и ветерок от ее плаща на этом свете чувствуют все спящие мужчины.

Между тем стриж прочирикал что-то невнятное и ветры стихли, угомонились вихри, срывающие пену с волн, и над Арварским морем на минуту повисла тишина, как обычно перед бурей, когда внуки-стрибожичи становятся в круг и набирают побольше воздуха, чтобы смутить пространство и поднять смерч. Однако ветры затаили дыхание, трепетно взирая на деда, после чего робко взялись за руки и побежали вперед, разметая и разгоняя волны по сторонам. Ватажники узрели мгновение рока, подняли паруса, а полуденный ветер вздул их и погнал богатырский хорс с невиданной скоростью, как не ходил даже с корабельным сердцем – нос хорса едва касался воды.

Стрибог, видимо, так притомился, летая над морями, что не взглянул даже на арваров, нахохлился, затворил глаза бельмами и уснул под приятный сердцу и уху трепетный шелест парусов, похожий на колыбельную. А его внуки трудились день и ночь, покуда не выбросили корабль на берег. Богатырский хорс с треском завалился на бок, однако владыка стихии даже не шелохнулся, а ветры еще долго кружили по небу, боясь потревожить сон деда. Наконец, стриж открыл глаза, встряхнулся и упорхнул, уводя за собой все восемь ветров.

Варяги же спустились с корабля, обняли мать сырую землю и лишь после того осмотрелись по сторонам. Пути земные и водные им были ведомы, потому увидели они, что стоят на берегу Арвагского моря, где кругом камень да песок, а впереди высокие горы, за которыми земля скандов – вон куда занесли шальные стрибожьи внуки!

Арваги были родственниками арваров, поскольку произошли от младшего сына Рода, Раса. Потомки веселого и беспечного странника после оледенения разделились: одни ушли к теплым морям в Середину Земли, другие, в том числе и род Арвага, то есть вышедшего с Арвара, остались на холодных морских берегах в ожидании времени Варяжа. Когда-то расы питались лишь грибами и жили тем, что развлекали народ, играя на гудках, гуслях, домрах и путешествуя по всем землям, в том числе с белого света на тот свет. Их прекрасная музыка и песни всегда достигали Кладовеста и потому не только люди, но и весь живой мир слушал бродячих каликов и обретал радость жизни. Но после великого переселения всем внукам Даждьбожьим что в этом мире, что в ином стало не до веселья, лишь бы живот свой спасти в чужих скудных землях, никто арвагов слушать здесь не хотел. Они же ничего не умели делать своими руками: ни пищи добыть, ни, тем паче, построить теплого жилища, поскольку всегда жили в полотняных шатрах.

Оказавшись на берегу студеного моря, расы бросили свои забавы, песни, танцы, скоморошество – все предали забвению и стали кормиться и жить тем, что выносило на берег холодное море – водорослями и дохлой рыбой. От этой мертвой пищи они утратили способность уходить и возвращаться с того света, потому в обоих мирах, а также в небе, на земле и в водах полунощных стран поселилась глубокая печаль, ибо некому стало устраивать потехи да бальствовать своей игрой вольные сердца людей, птиц, зверей и прочего живого мира. Мамонты, это разумное творение Даждьбога, неспособное существовать без людей, бежали с Родины Богов вместе с ними, в надежде найти приют в новых землях, но, взирая на жалких, подавленных арваров, наполнялись великой скорбью и вымирали не от бескормицы и мороза – от великой смертной тоски.

И казалось, что выживут на новом месте лишь полчища обров, не ведающих бога, радости, а значит и печали. Выродки пожирали трупы мамонтов, оставляя одни скелеты, и стремительно размножались, захватывая пространство. Печаль же для расов была подобна смерти, и они бы вскоре погибли от нее, как мамонты, а еще скорее, от голода и холода: полуголые, отощавшие, со слезящимися глазами, они бродили днем вдоль отмелей, собирая моллюсков и поедая их тут же, а ночью забирались в пещеры и тряслись от озноба, ибо огонь умели зажигать лишь в душах арваров.

И вот однажды великаны подводного царства, киты, избежавшие гнева богов, но подобно мамонтам страдающие от вселенской печали, собрались со всех студеных морей к арвагскому берегу, позрели близкую кончину тоскливых каликов и бросили жребий. В тот же час жертвенные киты простились с сородичами, выписали последний круг по морским волнам и выбросились на берег. То-то было всем арварам веселья и радости! Мясо пошло в пищу, жир для светильников, шкура на шатры, а жилы на струны, ибо старые, золотые давно поизносились. И арваги вспомнили песни, сделали новые забавы и вновь заиграли по берегам полунощных морей. Вот только обратного пути из мира иного им не было более, поскольку они, как и все смертные, вкушали не земные плоды, а животную плоть.

С тех пор один раз в год, прежде чем уйти на зиму из холодных морей в теплые полуденные, киты воздавали жертву людям, выбрасываясь живыми на берег, и благодарные калики, некогда забывшие вместе с песнями и забавами, от кого они произошли, уверовали в то, что они вышли из моря. Будто бы китовый князь и закон, живущий на самом дне, однажды заскучал от тишины, набрал в пасть множество раковин и, всплыв на поверхность, выплюнул их уже людьми, имя которым арваги. И в каждом из них оказалась жемчужина, способная сеять радость всему белому свету.

Однако калики, ставшие не перехожими и убежденные, что их породили морские глубины, не предавали огню и не хоронили своих покойников в земле, а отправляли назад, в море, привязав к ногам камень. Поэтому над страной арвагов не было ни щелки, чтобы проникнуть в иной мир, но зато пространство над ней было наполнено трепещущей радостью жизни, хотя на возвышенности вдоль моря стояли скорбные мачты. Дело в том, что все военные походы варягов не обходились без арвагов, впрочем, как и скандов; забавных и веселых расов приглашали в дружины, чтоб избежать уныния в долгих морских путях, чтоб было кому поднять дух и взбодрить волю, если терпели поражение, а если побеждали – спеть славу и одновременно оплакать мертвых. И воинами они были особыми, владея искусством боевого танца и поражая супостата в полете одним лишь засапожником. И сейчас вместе с молодым князем Космомыслом ушли вразумлять ромею четыреста воинов, а на морском берегу стояло около полусотни высоких мачт с длинными, трепещущими на ветру алыми лентами, означавшими, что столько арвагов привезут в бочках с яр-таром…

Однако расы никогда не унывали и несмотря ни на что отличались особым обрядом гостеприимства, по которому пришлось бы остаться здесь на несколько месяцев, переходя из одного арвагского рода в другой, чтобы никого не обидеть, выслушать тысячи веселых и грустных сказов, песен и бесконечно есть китовое мясо с грибами, оленину, рыбу и пить целыми бочками крепкое ячменное пиво. Варяги же спешили в места, где покойных предавали огню и были переходы на тот свет, и не могли задержаться даже на день, поэтому они дождались прилива, отпустили в море ветхий корабль Вящеславы и, стараясь не попадаться на глаза арвагам, обходя по каменным развалам их селения, отправились в сторону полудня, к Белым горам на окоеме, называемым греками Рипейскими.

И это был самый короткий путь к Варяжскому морю, где по берегам жили арвары и где погребальные костры прожигали пространство, разделяющее два мира.

На полуденных склонах Белых гор, всегда открытая солнцу, лежала страна скандов. Этот древний и воинственный народ происходил от бога войны, ныне почти забытого Сканды. Сканда был младшим и любимым сыном Даждьбога, которому отец заповедал не жениться и не оставлять после себя потомства, ибо не хотел, чтоб его дети нарушили устроенный им мир, поскольку, воинственные от природы, они завоевали бы и покорили все мирные народы. В Былые времена, когда все владыки мира жили на своей родине, юный Сканда однажды встретил богиню любви, Каму, уже просватанную за Аполлона, греческого бога. Пылкий молодой бог вначале объялся великим горем, однако по наущению Перуна и с его помощью устроил невиданный скандал – выкрал чужую невесту и побежал с Арвара в полуденные страны. Жених Камы поднял тревогу, пришел к отцу невесты Симарглу с жалобой, что его обманули и теперь он вместо отступного должен взять себе власть, принадлежащую богу чести и достоинства. Симаргл не пожелал расставаться со своим благородным владычеством и спустил яростных псов, которые настигли беглецов и привели на суд богов. Аполлон требовал вернуть ему невесту, а Сканду предать смерти, но выяснилось, что богиня любви беременна, и тогда суд приговорил разлучить влюбленных на одну вечность и выслать с родины: Каму на высокие еще тогда Уральские, а Сканду – на холодные Белые горы.

Возлюбленная Сканды родила сына, которого назвала Армии, но не утешилась, ибо всю жизнь ждала своего бога войны и, не дождавшись, так и проплакала всю вечность, пока сама не обратилась в слезы и не потекла рекой, а Сканда тем часом сидел на скале и каменел от горя. Однако оскорбленный Аполлон вздумал отомстить обидчику и послал на Рипейские горы свои кентурии. Сканда же тогда не имел ни одного воина и оказался не готовым к отпору, да и под руками не оказалось ничего, кроме камня. И тогда он наскоро создал из белого гранита воинственных людей, дал им оружие – длинный двуручный меч, который и доныне иногда называют скандальным, и с тем выставил против нападающих. Каменные воины дрались отчаянно, но были неразворотливы и тяжелы, потому почти вся дружина погибла или была ранена, но и Аполлон тоже понес потери и отступил. Однако у раненых гранитных дружинников вдруг потекла человеческая кровь, и плоть их преобразилась из каменной в живую. Та к и возник народ, который ныне стал забывать свое происхождение и именовать себя свиями, что на древнем скандском наречии означало светлые.

Бог войны Сканда давно уже постарел и сидел где-то в горах, уступив свое место молодому Одину, поэтому свии перестали ходить в самостоятельные походы на Ромею, а чаще всего отправлялись за добычей по реке Ра в жаркие и богатые полуденные страны или нанимались воевать к герминонам, саксам и бритам. Однако всякий раз, если в Середину Земли отправлялись дружины арваров, они присоединяли своих воинов числом до пятисот и более. От прежних каменных дружинников Сканды в них осталось молчаливое спокойствие, невозмутимые окаменевшие лица и беспредельная отвага, когда, имея живую плоть, они сражались так, словно она была из гранита.

Из-за своего каменного прошлого сканды не предавали огню, не закапывали в землю, тем паче, не опускали в море своих умерших и погибших сородичей; скандские женщины наряжали павших воинов в белые одежды и под покровом ночи относили в глубокие и тайные Пещеры Мертвых, где и покоился прах, снова превращаясь в камень.

Та к что и здесь было невозможно отыскать лазейку в иной мир.

Как ни спешили варяги, но пока прошли через земли арвагов, перевалили Белые Горы и спустились в речную долину, миновал месяц Пран и наступил Радогощ, когда солнце начинало закатываться за окоем и на землю опускалась тьма, подсвеченная лишь звездами. В это время все готовилось к зимнему сну – звери, птицы, деревья, травы и прочий живой мир, а в Былые времена вместе с ними и люди. Но если все живое старилось и ветшало, бессмертные отходили к долгому зимнему сну, чтоб омолодиться ровно на то время, что прожили они, бодрствуя – десять летних месяцев. И хоть арвары давно измельчали и выродились, превратившись в смертных, однако по-прежнему бег их жизни зависел от солнца. После Радогоща шел месяц Марены, несущий с собой горестный праздник Праводы, когда провожали последний заход, приносили в жертву старых кречетов и возжигали на столбах неугасимые огни. Как и в Былые времена, потомки Руса и Роса становились малоподвижными и скованными, будто стреноженные кони. Поэтому варяжское посольство двигалось днем и ночью, со светочем, поскольку живой огонь не только освещал путь, а еще отгонял сон и придавал силы. Зато каликам было все равно – солнце на небе или тьма кромешная на том свете; они радовались жизни во всех ее проявлениях, ибо позрели, что бывает с человеком после смерти.

В середине месяца Радогоща, когда равны день и ночь, ватага достигла заветных берегов Варяжского моря. Каменистая земля, изрезанная затонами, казалась нежилой, корабельные леса первозданными, а желтая, увядающая природа, казалось, скрыла все следы присутствия человека. Однако калики побродили вдоль берегового откоса, затем поднялись на невысокий курган, сбросили одежды и, подрагивая от знобящего страха, вошли в зыбкое пространство, словно в ледяную воду…

6

В Былые времена, на Родине Богов, арвары не знали иной власти над собой, кроме власти обитателей Светлой горы, да и та была не особенно-то докучливой, ибо деды чаще балуют внуков, нежели грозят им пальцем. Потому и свершился грех, похоронили солнце арвары и, когда согнанные студом, бежали от надвигающегося льда и мрака, впервые познали власть не богов, а таких же, как они, людей.

Обезумевшие от холода и голода арвары крали друг у друга пищу, а чаще всего – огонь, который несли каждый, кто как мог, поскольку свет и тепло были ценнее всего на свете, ибо огонь был божьим даром. Вначале за него отдавали ритуальные украшения, одежду и даже пищу, потом выменивали его на жен и детей. И наконец, начали вспыхивать ссоры и драки из-за огня, в пылу которых, со зла или ненароком, чаще всего гасили светочи и рассыпали на лед горящие угли, несомые в горшках. А чтобы возродить божий дар, нужно было добыть его у того рода, кто сохранил хотя бы его искорку, к тому же необходимо было сухое топливо, которое трудно сыскать во тьме, на горах и равнинах, покрытых льдом.

И вот когда у арваров остался последний тлеющий уголек, не потерявшие рассудок старцы собрались на мудрый совет, который назывался веще, или вече, где и решили отнять у арваров божий дар и хранить самим, что и было сделано. Каждый старец, несущий огонь, охранялся своими родственниками и был неприкосновенным. Обычно они шли впереди, освещая путь, и когда арвары находили топливо на безжизненной заснеженной земле, то останавливались ненадолго, выкладывали костры и ждали, когда старец принесет светоч, отчего он и стал называться княже, то есть «ко мне приносящий огонь», а значит, свет и тепло. Обращались к ним, уважая старость, и называли еще сударь, то есть «несущий, хранящий божий дар». Обогревшись, переселенцы сначала топили лед, потом варили пищу, чаще всего из мяса павших мамонтов, спали возле тлеющих головней, после чего старцы-судари отгоняли арваров от костров, вновь подбрасывали дрова и укладывали в огонь тела погибших, отправляя их в Последний Путь, ибо вокруг бродили голодные хищники и находились люди с помраченным разумом, пожирающие трупы.

Еще долго после великого переселения князья-судари разносили огонь по жилищам арваров, но это уже была дань обычаю; иное дело, сохранилось звание княже у тех, кого избирали на вече для управления жизнью городов, выстроенных на новом месте, и обращались к ним, как прежде – сударь. А на вече всех арварских областей выбирали головного Князя, коего и величали государь, а все управляемые им земли – государством.

Власть или княжение, впрочем, как и сакральное достоинство Закона, у русов не передавались по наследству: Князь избирался вечевым собранием на дюжину – двенадцать лет, которую и должен был дюжить, ибо власть была тяжким бременем, поскольку нет ничего труднее, чем управлять вольными людьми. Никто из русов не желал поменять свою вольготную жизнь и, собственно, волю на княжение, не приносящее ничего, кроме забот и хлопот. Часто государь по прошествии нескольких лет звонил в колокол и отрекался от престола, поскольку не каждый мог нести огонь для всех потомков Руса, но если выдюживал весь срок, то волхвы на своем тайном вече посвящали его в Законы, и тогда княжение передавалось ему до смерти.

В этом случае старший сын или старшая дочь, бывшие все время при Князе, становились его помощниками во всех государственных делах, поскольку, глядя на отца, постигали науку управлять, и по согласию с вече имели право говорить от его имени, почему и называли их поддюжник и поддюжница. При стареющем, немощном родителе они, по сути, брали все его обязанности на себя, за исключением таинств Закона, а когда государь умирал, внезапно становились равными среди равных, к чему были не готовы, с младых ногтей привыкшие к власти. Иногда поддюжники шли против воли вече и делали попытки кривдой и хитростью захватить престол, однако никогда не получали одобрения у арваров и в итоге с клеймом на челе отправлялись на каменный Урал.

Однако при этом у всякого поддюжника оставалась возможность и по Правде претендовать на престол, разумеется, при поддержке вече и при обязательном условии, если он искал не славы для себя, а совершал подвиги во имя государства, не мысля о власти. Предание хранило много случаев, когда старший сын государя полноправно становился Князем и Законом, и говорят, это были не самые плохие годы. Поэтому поддюжник Сувора, Горислав, не завидовал младшему брату, ушедшему воевать ромеев, хотя все заморские победные походы приносили великую славу и почитание, в веках. Он более искал власти, нежели славы, и это воспринималось как достоинство.

С тех самых пор, как обры возродилось на новом месте, подвигом считалось умиротворение обрища, ибо никто уже не питал надежд избавиться от него навсегда. Многие государи русов и поддюжники тех государей стали подвижниками на сей ниве, и потому всякий, ищущий княжения, мыслил о походах на греховное творение арваров. Гориславу выпал этот счастливый случай, поскольку обры, обретя бога, прозрели, но сохранили свою дикую дерзость и, пользуясь тем, что великая дружина ушла на ромеев и осталась лишь малая сила, выбрались из своих лесных нор и пошли грабить и жечь окраинные селения и города русов.

И нельзя было ударить в вечевой колокол, ибо Космомысл еще не вернулся с поля брани, и снять малые караулы в городах невозможно – некому станет защищать стены.

Тогда Сувор разослал гонцов по ближним варяжским краям и островам, чтоб встали и исполчились все, кто может на коне сидеть да булаву держать. Молодые и удалые витязи с исполином ушли на ромейского императора. И собралось войско в пять тысяч из доблестных, но старых витязей, бывших на покое, из отроков, кои еще не осилили ратной науки, да из сухопутных корабелов, которые хоть и крепко держали в руках топор, да не свычны были с воинским делом. С пограничных земель паросья конница росов пришла при полном доспехе, а еще присовокупились две лихих сотни арвагов, помнящих свое прошлое и владеющих засапожниками лучше, чем некогда забавами, да причалил к берегу варяжский корабль скандов с сотней тяжелых, каменных воинов, закованных в броню.

Глянул государь русов на это воинство, и заныла, зажужжала пчела в солнечном сплетении: не выстоять супротив обрища, слишком мала сила, чтоб тьму одолеть! Загоревал Князь и Закон, что не сможет дать отпора гаду и придется ему ждать Космомысла с дружиной, а пока затвориться в крепостях и стоять, глядя, как буйствуют выродки.

Но Горислав исполнился отвагой и сказал:

– Отец, дай мне дружину! Я одолею супостата с божьей помощью! Не спускать же ему набег, не принимать же позора, за стенами сидючи!

Старые же витязи, благородной смерти ищущие, поддержали его:

– Дай поддюжнику дружину, Князь! А мы уж постоим за честь арварскую!

Тут и конница росов, и сканды, и арваги, и отроки – все хором воскликнули:

– Да победиши!

Князь подал Гориславу знак его власти над воинством – походный колокол – и велел взять дружину да вести на защиту арварских земель.

Поддюжник вывел дружину подальше от города, оставил ее в лесу стоять, а сам со сведомыми волхвами вышел в чисто поле и велел им призвать Перуна, ибо замыслил просить у него помощи. Стали волхвы ходить по четырем сторонам да кнутами небо прощелкивать, окликая громовержца. А Горислав прильнул одним ухом к земле, другое к небу обернул и вслушался в молву Кладовеста. День так лежали, второй – лишь на третий услышали глас довлеющего ныне бога:

– Что ты хочешь, поддюжник?

– Помоги обрище одолеть!

– Добро. Встань под мою волю – помогу! – прогремел он.

– Я в твоей воле, Перун!

– Раздели дружину на две полы. Сына пошли головы гаду рубить, а сам ступай к озеру и под брюхо ударь. А я вовремя поспею.

– Как же делить, когда нас и так мало? – возмутился Горислав.

– Слушай меня, коль под волю встал!

– Добро, исполню, что велишь!

Несмотря на ропот варягов, поддюжник разделил войско на две части: в малую своего сына Лютобора поставил и под руку его дал полк старых конных витязей, кои больше опытом воевали, нежели оружием, и могли стоять насмерть, придал им летучую конницу росов и скандских пеших варягов, способных сражаться и строем, и в одиночку, ибо не брали их ни латы, ни обринские мечи, ни крючья, ни стрелы, да отправил к городам, которые взяты были или осаждены. А прежде простился с Лютобором, сказав так, как обычно говорили государи своим поддюжникам:

– За каждого воина строго спрошу. Сложит головы дружина – свою на плечах не приноси.

Сам же взял большую часть дружины и отправился сквозь лесные дебри, на восток.

Издавна обры обитали в глухих, необжитых местах паросья, среди бескрайних марей и чахлых лесов, куда не пробраться на лошадях, а только пешим, по тайным тропам или на мокроступах через топкие болота. Мест таких на землях росов было множество, но самое крупное поселение было вокруг озера, которое впоследствии и назовут Обринским. Еще никто из князей не водил сюда дружины, обычно обрище загоняли в гиблые топи, надеясь, что оно сгинет в трясине или в воде, которую панически боится, однако легкие, весом всего в два пуда выродки не тонули; арвары же в тяжелых доспехах и шагу не могли ступить по их тропам. Изредка пробирались в их логово лишь отроки-лазутчики, которые потом и рассказывали, что по всем лесным островам-урманам средь болот и по высоким берегам озера нарыто несметное количество нор, и в каждой скотским образом живет до двух десятков обров. Даже познав бога, выродки так и не заводили семей, жили колониями, как муравьи, и никто не знал, кто его жена и кто дети, говоря, мол, господь все равно знает каждого, а благодатная жизнь нас ожидает на небе. Срок жизни их был недолог, к тридцати годам наступала глубокая старость, после чего соплеменнику не давали пищи и уводили на болото, где привязывали к дереву, оставляя на поживу гнусу и зверью. Проповедники-богодеи заставляли безоких докармливать стариков и после смерти закапывать в землю, но обры никак не могли взять в толк, как покойный потом выберется из ямы и улетит на небеса? А оттого по старинке облегчали переход из земного мира в иной, отдавая умирающих комариным тучам или голодным волкам.

Арвары не считали свое порождение людьми, ибо их животная жизнь не походила на человеческую; обры же, в свою очередь, взирая на своих прапредков, живущих в городах, воспринимали их как добычу, а после обретения бога и прозрения, по наущению жрецов-богодеев, и вовсе стали называть варварами. После каждого поражения обрище исчезало в гиблых местах, чтоб отлежаться, зализать раны и размножиться, поэтому наступало относительное затишье. Однако для продления рода ему требовалась сокровенная сила жизни – кровь, поэтому, выползая из своих укрытий небольшими ватагами, выродки подстерегали возле дорог одиноких путников или копали ловчие ямы. Пойманных арваров уводили в логово, где вначале выкачивали из него всю силу жизни, используя ее вместо священного напитка, затем съедали сердце, а тело выбрасывали хищникам.

Набравшись сил или улучив время, словно из небытия вдруг появлялись их полчища и шли на приступ арварских крепостей, ибо жажда крови у обрища была сильнее жажды жизни. Иногда вал из тел безоких вокруг города поднимался вровень со стенами, однако из темных лесов словно в морскую бурю катились новые и новые волны. Защитники насмерть задыхались от смрада гниющих трупов и спасались тем, что обливали их земной смолой – горицей, после чего поджигали, замыкая себя в огненный круг. Пламя перебрасывалось на дома, и бывало, что все жители погибали, предпочитая отдать кровь огню, нежели обрищу.

Вел дружину подвольный Перуну поддюжник на обринское озеро и дивился прозорливости громовержца: если выйти к логову безоких (так их называли еще по старинке, ибо обры прозрели) и перерезать исток, откуда истекает обринская сила, да смирить ее, Лютобор уж всяко головы срубит! А нет, так бог поможет извести гада ползучего!

По лесам дружина шла не звериными тропами, а прорубалась сквозь дремучие боры да ельники, через болота гати мостила, через глубокие реки наплавные мосты ставила, на берегах же – путевые подписные камни. Медленно двигался княжич с войском, зато шел, как государь, обустраивая навсегда этот дикий край, ибо считалось, если есть дорога, значит и земля обжита: на вече это непременно вспомнят и путь назовут его именем.

Только к исходу двух недель, когда сын Лютобор с дружиной истекал кровью, защищая города от мерзкого гада, достиг Горислав берегов затаенного озера, но встал вдалеке от него, выслав отроков вперед. Долго рыскали отроки вдоль берегов, высмотрели, выглядели, где скрывается тело обрища, ибо три головы его изрыгали пламень у стен арварских городов. Будто лукавая черная река, змеится обрище по болотам, лесам и холмам, не видать ни хвоста, ни голов. Шевелится, дышит и ползет бесконечное тулово, не видит ничего по сторонам, ибо глаза его далеко отсюда, на поживу устремлены. Редко кому из государей доводилось подойти вот так близко и ударить супостата в подбрюшье, если выползал он из своих болот. И вовсе ни у кого не достало хитрости отправиться в логово и уязвить ему живот.