355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Алексеев » Родина Богов » Текст книги (страница 5)
Родина Богов
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 00:26

Текст книги "Родина Богов"


Автор книги: Сергей Алексеев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Ну и ступай, ищи!

Скажи это кто-нибудь из росов, что стояли под горой, Обра в тот час бы объялась невиданным гневом, поскольку не могла быть отвергнутой никогда, но бесчувствие и холодность великана лишь подстегнули ее страсть. Ничуть не смутившись, она сняла с шеи и подала избраннику свой нагрудный нож, а богам крикнула:

– Быть Милонегу моим супругом!

Боги спали и не услышали этого, а иначе бы не позволили свершиться сему браку.

Милонег же сел, поставил Обру на ладони и, поднеся к своему лицу, молвил, зевая:

– Ты так мила и прекрасна… что я бы стал твоим мужем. Но я погожу жениться еще лет триста.

– Я назвала тебя супругом, – дотянувшись до уха, прошептала Обра. – По обычаю можешь совокупиться со мной в сей же час.

Обняла за шею и стала целовать его уста, но исполин испытывал лишь холод и отвращение, потому отстранил ее и поставил на землю.

– Не желаю!

– Почему? – воскликнула она.

– Совокупление отвратительно и не приносит ничего, кроме страданий.

– Ты уже испытал это?

– Нет… Но знаю от своего отца. Он говорил об этом с омерзением. Если бы не воля богов, никто из русов никогда бы не женился лишь для того, чтобы продлить род.

– А мы, росы, испытываем от соития великую радость и удовольствие! Наши дети рождаются от любви и потому их много.

Исполин лишь рассмеялся и сел на свою гору.

– Я постиг много разных наук, но никогда не слышал, чтобы совокупление приносило радость!

– Отчего же вы радуетесь?

– Когда всходит Полунощная звезда и источает восхитительный свет.

– И все?

– Нет… Еще когда слышим звучание забав и чудных песен, возвышающих волю до божественной.

– Вас не радует любовь?

– Многих радует. От любви к труду рождаются красивые дворцы и мудрые мысли. Но мне это скушно…

– Ты не изведал еще одной науки. – Обра забралась к Милонегу на колени, прижалась к груди и зашептала: – Ты не знаешь прекрасного чувства удовольствия.

– Уд не может быть волен над разумом.

– Может… Когда спят боги.

– Чело превыше уда!

– Я открою таинство любви, и ты поймешь, чего лишили тебя боги, наградив вечностью и высоким челом.

– Мне известно таинство любви. Это озаренье мыслью, потому оно скоротечно.

– Оно так же бессмертно, как наша жизнь, – лаская исполина, проговорила Обра. – И всякий раз, прикасаясь к этому таинству, ты будешь испытывать вечность за один миг. Мы смертны, но благодаря чувствам приятия, продляем свою жизнь до вечности.

– О боги! – воскликнул исполин. – Твои прикосновения опаляют мне грудь.

А она сбросила одежды и прижалась к его солнечному сплетению – вместилищу воли.

– Это жар твоего богатырского сердца, тоскующего о любви.

– Я тоскую лишь о сени Полунощной звезды, когда сияет солнце.

– Отныне я твоя сень. Позри, я сияющая!

От ласк и голоса ее помрачился разум, и в следующий миг, отдавшись на волю уда, он познал вечность и закричал так, что содрогнулись горы, и море, выплеснувшись из берегов, окатило их с головой…

И крик сей был услышан во всех уголках Арвара. От него проснулись все, даже самые мудромысленные вечные старцы, ибо он возвещал о начале эпохи удовольствия на Родине Богов. И только сами боги не очнулись от сна, ибо ничто не могло потревожить их божественный покой.

Русы, лишенные сладострастия, жаждали испытать его и получить удовольствие лишь потому, что от природы были пытливыми, мудромысленными, а гордость заставляла их познать промыслы Даждьбога. Исполины перестали брать замуж полениц и возлюбили маленьких женщин-росов, восхищаясь ими, носили на руках и подбрасывали высоко в небо, что не могли делать со своими богатыршами. А те в свою очередь потянулись к малым да удалым мужчинам-росам, доставлявшим никогда не испытанное приятие. Кроме того, любвеобильные потомки Роса сватали или крали женщин-полениц не только для утешения страстной плоти; они и раньше обожествляли их и, кроме того, повинуясь земному, стремились таким образом улучшить свой слабосильный род, дабы побеждать в войнах с иноземцами.

С тех пор так и повелось, что большим мужчинам нравятся маленькие женщины, а маленьким – большие.

У Обры и Милонега родилось дитя любви – мальчик, как и мать, источающий лучи, и им тоже восхищались, горделиво говоря, дескать, грешное творение настолько прекрасно, что его творцам позавидовали бы и боги. Подрастал он быстро, как исполины, однако вырос лишь в половину отца, и его юное чело, обращенное к небу, отчего-то обезобразили морщины, а к совершеннолетию погасла его лучистая кожа. И все равно Обра уже мыслила выставить его напоказ невестам, но однажды он схватил мать и, совокупившись с ней, сказал, что она теперь ему жена. Узнав об этом, Милонег разгневался и прогнал сына, однако тот прокрался ночью в жилище, похитил мать и, спрятавшись подальше от арваров, предался с ней удовольствию, ибо рожденный не по замыслу Даждьбога, не имел иной воли, кроме как воли уда.

Небесная ночь еще не достигла середины, и еще крепок и безмятежен был сон богов, всецело полагавшихся на разум своего творения. А оно, это творение, предало забвению заповедь творцов, ибо в чарах сладострастия узрело высшее божественное начало. По всему Арвару стали воздвигать храмы Уду, где жрицы любви совершали обрядовые совокупления; ему же воздавали жертвы, а все гимны посвящали прекрасному мгновению приятия, на котором замкнулся весь смысл существования.

Но всякий бессмертный рус, поменявший божественную силу воли на волю уда и смешавший свою кровь со смертной женой, очень скоро утрачивал божественнный дар: высокое чело бороздили морщины, отчего оно ссыхалось, сворачивалось и созданный на многие столетия жизни исполин умирал по истечении одного века, отчего и стали его называть «человек». К тому же первые дети исполинов, рожденные женщинами из рода Роса, едва достигали двух сажен, а внуки и того меньше, и, соответственно, сокращалось время их жизни. Арвары видели это стремительное вырождение, но уже недоставало воли разума, дабы остановить падение.

И только расы остались такими, как их создал Даждьбог, – пели, плясали и веселились, бродя между родами и мирами.

От кровосмешения между русами и росами уже в пятом колене дети не могли зреть на солнце и видели только ночью, и вместе с тем они настолько измельчали, что и взрослыми оставались чуть выше полусажени. Но главная беда состояла в том, что от запретного соития рождались безвольные, узколобые, смертные карлики, называемые обры – по имени первой женщины, совратившей исполина, а вся их порода – обрище. Еще до совершеннолетия их прогоняли из дому, поскольку они насиловали матерей, и потому обры собирались в небольшие стаи возле храмов Уду, ибо ничего не хотели, кроме удовольствия. Но протрезвевшие от любви русы и росы не желали вступать с ними в брак, ибо уродство обров было зримо и отвратительно, а обры жаждали совокупления со своими творцами и, отвергнутые, похищали себе невест и женихов.

Спустя много тысячелетий этих людей назовут первобытными, ибо они долгое время не знали богов, верили лишь в силу уда, владели примитивным искусством и ремеслами, однако же унаследовали от русов хитрость и пытливость, а от росов – воинственный дух и страсть к размножению. Первая война, произошедшая на мирном Арваре, случилась с обрищем и потрясла Родину Богов, окончательно протрезвив упоение приятием. Но в то время арвары еще не знали никакой власти, кроме божьей, и потому не могли сладить со своим порождением. Полчища безоких выродков захватывали арварские селения и города, грабили росов, убивали самых старых исполинов-русов, чтобы выпить крови и съесть горячее сердце, ибо верили, что таким образом можно обрести их волю, а также захватывали и уводили женщин-полениц, намереваясь улучшить породу.

Наконец-то очнувшись от долгого сна, боги узрели не свои изваяния и храмы, а уды, выточенные из камня, дерева и хрусталя да выставленные повсюду, коим ныне поклонялись арвары, и еще многолапое обрище – творение их нового божества, пожирающее все живое на земле.

Увидев, что боги проснулись, арвары закричали им:

– Помогите нам сладить с обрищем! Нет от него покоя на всем Арваре!

– Не будет вам нашей помощи! – ответили боги. – Сами породили чудище, сами и оборите его! А мы не желаем более жить здесь. Оставайтесь один на один со своим творением!

Согласно Преданию, боги так разгневались на арваров, что жестоко наказали любопытство и стремление к сладострастию; они заморозили цветущий, благоухающий материк Арвар – свою родину, надвинули на парусье и паросье ледяной панцирь и вместо тепла утвердили холод, и доселе называемый студень, ибо прежде всего арварами был утрачен студ.

Сами же навсегда покинули родную землю, разлетевшись по странам, где жили их народы.

Потомки всех трех сыновей Рода бежали от студа в полуденные страны, и бег сей длился многие годы; в полном мраке, неся в руках лишь светочи, арвары брели бесконечными вереницами по холодным землям, мысля отыскать хоть какой-нибудь приют. Шли рядом и простые смертные и бессмертные великаны, не нарушавшие Даждьбожьего запрета, и воинственные росы, живущие с сохи и с лова, а понурые, утратившие веселость калики жаждали перейти в иной мир и более не возвращаться, да не могли этого сделать, ибо в чужих землях не было и малой щелки, чтоб проникнуть на тот свет. А за арварами такими же толпами брели мамонты – священные животные, тоже согнанные холодом с благодатных родных мест. Обезумевшие от голода люди под покровом вечной ночи нападали на слабых и больных, чтоб отнять огонь, или бродили по льдам и искали павших мамонтов, чтоб есть мертвечину. Если находили, то это бесконечное движение замирало на несколько дней, пока на земле не оставались белые скелеты. Та к шли они, пока Даждьбог не сдобрился и не явил солнце, осветившее берега неведомого тогда моря, которое потом назовут Варяжским.

В студеной дороге многие русы от бесконечной тьмы ослепли или вовсе погибли. Новая земля, дарованная богами, была еще покрыта ледником и принесенным на нем камнем – и травинка не росла в этой холодной и неприютной стране! Однако измельчавшие, смертные исполины, памятуя о гневе богов, остались ждать теплого Варяжа и лишь немногие ушли в полуденную сторону, поселившись на пустынных, скальных берегах моря, именуемого Русским. Но потомки Роса, даже после всех испытаний многочисленные и привыкшие жить с сохи и с лова, пошли еще дальше на полдень и осели в глубине материка на плодородных землях по Дону и реке Ра. И только веселые расы, привыкшие ко всякому свету и обладающие огромным жизнелюбием, мало пострадали от наказания, поскольку не имели своей земли и стороны, знали пути в оба мира и по божьей воле были от рода странниками. Однако между их родами возник разлад. Старший в роду сударь (так называли князей) по имени Расен настаивал, чтобы идти дальше в полуденную сторону, а его брат Арваг не хотел покидать Полунощной звезды. По обыкновению рассудить спор призвали бессмертных исполинов, которые и решили, что будет лучше, если братья разойдутся в разные стороны, дабы в будущем не сеять вражду. Тогда Расен взял большую часть расов, а также сохранившийся род бессмертных исполинов, чтоб было кому разрешать споры в чужих землях, и пошел из холодных краев в полуденные, пока не достиг теплых морей в Середине Земли.

Все изначальные роды арваров пережили великое переселение с большими потерями и кое-как прижились на новых землях. Они считали, что обры никогда не придут сюда, ибо по замыслу богов тварь от кровосмешения обречена на вымирание. Но безокие выродки не сгинули подо льдом, поскольку, не имея воли, не знали страха смерти и, поедая друг друга, размножаясь в пути, пришли по следам своих творцов.

То, что было рождено не по божьей воле, не подчинялось никаким заповедям и законам, существуя вне всякой власти. От обрища невозможно было избавиться, как от собственной тени в ясную погоду, ибо оно, созданное плоть от плоти, как малое дитя, не могло существовать без родителя. Это было то самое зло, порожденное добром и живущее его соками и потому обладающее бессмертием.

5

Вящеслава стояла с поднятой десницей, готовая в любой миг поразить молнией – на кончиках ее пальцев уже вскипали искристые малиновые шары.

– Вы осквернили мою землю убийством!

Варяги сняли головные уборы – перед вечностью.

– Это обры безокие, – ответствовал Сивер. – Мы победили их по чести, в неравной битве.

– Кто вы?

– Арвары, внуки Даждьбога!

Помедлив, бессмертная опустила руку, и искры с ее пальцев с треском ушли в землю.

– Арвары? Разве вы еще существуете? Мне мыслилось, на земле от вас остались лишь обры…

– Нет, Вящеслава, по-прежнему существуют и русы, и росы, и расы, но только не вечные, как ты.

Она не походила на старуху, бессмертные в представлении смертных не старели, ибо жизнь их казалась коротким мигом. Вящеслава выглядела воинственно: на голове высокий стальной шлем с кольчужным забралом, под длинным синим плащом выступали латы, но оружия при ней не было никакого, даже короткого засапожника. Несмотря на тяжелые доспехи, она казалась легкой, подвижной и женственной, однако время, а более всего одинокая жизнь в мире смертных коснулась и вечности: трехсаженная богатырша уже слегка сутулилась, русые волосы, спадающие из-под шлема на опущенные плечи, потускнели и взялись желтоватой сединой. Молодыми оставались лишь пронзительные и грозные голубые глаза, за которые ее так любил Ладомил.

– Что за нужда привела вас на мой остров?

– Ты поступаешь с нами, как с чужеземцами, – заметил Сивер. – А мы – варяжское посольство от Князя и Закона русов. Прежде чем спрашивать, пусти в свой дом, в бане выпарь, напои, накорми да спать уложи. Наутро сами скажем, зачем явились.

Вящеслава сурово оглядела площадь перед замком, на которой лежало мертвое обрище, склонившись, подняла с земли отрубленную голову, заглянула в лицо.

– У обров появились глаза…

– Они прозрели, потому что обрели бога. И ныне их не страшит даже море.

Бессмертная бросила голову на землю и брезгливо потрясла руками.

– Впустила бы немедля, но вы осквернили смертью мой остров.

– Мы очистим твой остров. Но как обры оказались здесь?

– Как и вы, пришли на корабле, – проворчала Вящеслава и медленно удалилась.

По арварскому обычаю, покойных сжигали в хорсе, ибо лишь с огнем можно было прорваться сквозь пространство в иной мир. Но обров отправляли в землю, дабы тело съели черви и прах превратился в ничто: никто еще из могилы не попадал на тот свет.

Это стало вечным наказанием – сражаться со своим порождением, а затем закапывать его, ибо сами безокие не хоронили своих мертвых, бросая их зверям и птицам.

Весь остаток дня варяги копали глубокие ямы на высоком морском берегу, подальше от жилища бессмертной, после чего всю ночь стаскивали и зарывали побитых обров. И пока они хоронили останки своего древнего греховного творения, Вящеслава не появлялась, и лишь наутро, когда утомленные ватажники засыпали и завалили камнями последнюю могилу, вышла из замка. На сей раз без доспехов, в пурпурном плаще со звездчатой пряжкой и убранными под венец волосами, украшенными распластанными соколиными крыльями. Должно быть, бессмертной некуда было торопиться, поэтому сначала она поднялась на гору, по-хозяйски осмотрела все четыре стороны острова, затем обошла его вдоль моря, надолго останавливаясь где вздумается, позрела на разбитый варяжский хорс, поговорила с грифоном, витающим над головой, и, наконец, приблизилась к захоронениям обрища.

Спешить и суетиться в присутствии бессмертной было нелепо, поэтому варяги молча стояли перед ней, опершись на мечи.

А великанша поплевала на обринские могилы, и тотчас над ними вспыхнул синий огонь.

– Нас послал в Арварское море государь русов, – сказал Сивер. – Мы арвары, княжеское посольство от всех морских и земных путей. Ты знаешь из Кладовеста, у Сувора родился великий сын именем Космомысл…

– Великий сын, – усмехнулась Вящеслава, и соколиные крылья на ее волосах затрепетали. – А чем же он велик? Волей, дающей бессмертие? Или бренным телом?

– Космомысл с дружиной покорил ромейского императора Вария.

– Была молва. Нетрудно победить народ, утративший своих богов… Да не пойму я, к чему ты ведешь разговор? Коли посольство княжеское, уж не сватать ли меня пришел за этого Космомысла?

– Верно, сватать пришел, но только не тебя!

– А почему? – Она, смеясь, покрасовалась. – Я не стара и, посмотри, прекрасна, как девица!

Сивер озрел ее и плечи опустил.

– Прекрасна, ничего не скажешь. Но ты же назвалась богиней!

– Да мне все прискучило – и повелевать морями и бурями, и жить на этом острове. Ох, как замуж хочется! Но кругом одни обры безокие… Та к сватайте меня за Космомысла!

– Добро бы высватать, но ты вдова и чрево твое пусто. А властный нрав не вынес даже вечный Ладомил!

– Тебе ль судить? – взъярилась великанша, и на пальцах засверкали искры. – Нрав не пришелся?..

– И ладно б нрав, достойный муж смирит и укротит… Ты не родишь дитя, вот в чем суть. Род не пришлет к тебе своих рожаниц, ибо уж дважды присылал…

– Да как ты смеешь дерзить мне, посол? Перед тобой бессмертная Вящеслава! И родила я только одного сына!

– Ты что же, и впрямь возомнила себя богиней? – рассмеялся Сивер. – Для обров, может быть, и так, но не для нас, твоих братьев. Довольно того, что ты разбила наш хорс и мы теперь не знаем, как вернемся назад, когда отыщем и высватаем твою дочь Краснозору.

– Краснозору? – изумилась бессмертная, уняв свой пыл. – С чего вы взяли, что я родила дочь да еще с таким именем? Рожаницы приняли у меня только сына Белогора. Был бы жив Ладомил, он бы подтвердил, если не веришь мне. Или ты услышал о дочери молву в Кладовесте?

– Нет, Кладовест молчит. Но пять лет тому Сувор ходил на Даждьбожью гору и познал будущее. Владыка солнца и имя назвал твоей дочери, и разгневался, когда узнал, что ты объявила себя богиней, а Краснозору так спрятала, что и деду со своей горы не видать и не слыхать. И если бы сейчас он был на небесах, а не лежал бы на земной горе, не избежать бы тебе пострига!

Вящеслава схватилась за свои волосы и сронила соколиные крылья. Даждьбог сурово наказывал самозванцев и самозванок, снимая с их голов волосы на все оставшееся время.

– Полно упорствовать, – миролюбиво произнес Сивер. – Покажи нам невесту, Вящеслава. Иль место укажи, куда отправила дочь.

Она же ничего не сказала, а, оберегая свою голову, направилась к замку. Посольство в тот час последовало за ней, однако поленица шагала так споро, что варягам пришлось бежать, да и то едва поспевали. Им казалось, что дело сделано и бессмертная согласилась отдать свою дочь за Космомысла. И Краснозору, должно быть, сама сыскала и на острове держит. А того не сказала лишь из-за своего строптивого и вздорного нрава. Сейчас же приведет на свой двор и явит сватам невесту! Должно быть, Вящеславе самой надоело держать взрослую девицу под своим кровом, и у нее нужда – замуж бы отдать, да где жениха сыскать бессмертной поленице и кто из смертных отважится взять такую невесту?

Можно сказать, счастье им выпало, что родился на свет исполин Космомысл и явились на остров сваты.

Та к думали ватажники, поспешая за Вящеславой, но когда оказались на дворе ее жилища, надежды сразу же позреть невесту начали угасать, ибо отшельница потому оставалась бессмертной, что всегда и в точности соблюдала обрядность жизни. Прежде всего она указала на баню, мол, сейчас выпарю, после чего переоделась в посконное рубище, стала хворост носить и топить огромную каменку. Ей-то некуда было спешить, потому она целых три дня и три ночи то хворост носила, то горячую воду из затона, то кочергой орудовала, покуда не натопилась баня.

А варяги тем часом по двору бродили да присматривались, не покажется ли невеста, нет ли какого следа, указывающего на ее присутствие, но так ничего и не обнаружили: то ли вовсе нет Краснозоры в замке, то ли взаперти сидит. Наконец, повела их Вящеслава в баню, положила на полок и давай вениками стегать, как малых детей. Парит-парит – перевернет, да и опять пудовым веником охаживает, затем из ушата кипятком обольет, мочалом потрет и снова поддаст пару. Та к было с утра до вечера, иной раз чудилось, все уж, не встать с полка, выбьет бессмертная волю из груди, ан нет, словно и впрямь богиня – подышит в лицо, окропит холодной водой и возвращается жизнь. Варяги уж и не рады были от такого обряда, но что делать – терпеть придется, пока не высватали невесту.

После бани Вящеслава привела их в замок, усадила за стол и давай потчевать. Сваты угощаются, а сами посматривают по сторонам: не откроется ли одна из дверей, не явится ли Краснозора – будто бы уж пора завершать сватовство, невесту показывать. А великанша, знай, старых вин подливает да яства пододвигает, мол, пейте и вкушайте, как положено арварским обычаем. Стол же богатырский, высокий, если сидеть за ним, то ничего не достанешь, так варяги встали на лавку и так стоя и пировали, покуда не отяжелели и спать не повалились. А Вящеслава за столом осталась, сидит, ест и пьет да на сватов поглядывает. Сивер же притворился спящим и ждать стал, не выйдет ли Краснозора, и до зари так пролежал на лавке – никто не появился.

Знать, и в самом деле спрятали ее где-то на неведомом острове…

Наутро поленица разбудила послов, воды поднесла, чтобы умылись, каждому по полотенцу дала.

– Ну что, послы варяжские, в бане я вас выпарила, напоила, накормила и спать уложила. Теперь идите-ка восвояси.

– Не уйдем, пока не высватаем твою дочь, – сказал Сивер. – Коль нет ее на твоем острове, укажи, где она.

– Да просватана моя дочь! – засмеялась Вящеслава. – Та к что ступайте своей дорогой.

– За кого же просватана?

– За Перуна!

– Давно ли?

Тут смутилась старая поленица.

– Уж сто лет миновало…

– Коль за сто лет не взял ее Перун, знать, она уж не его невеста!

– Что нам, бессмертным, сто лет? – засмеялась она. – Миг единый! Еще подожду!

– Захотела с богом породниться? А подумала, сколько столетий ждать твоей дочери этого вздорного и самолюбивого жениха? А Космомысл в сей час возьмет.

– Все равно не отдам Краснозору за смертного. Не хочу, чтоб осталась вдовой на целую вечность. Пусть лучше живет девицей. Что это вздумал Сувор женить сына на бессмертной? Славы ему захотелось? Или так возгордился, что жаждет бессмертных внуков?

– Мой брат, государь русов, исполнился волей исправить вечный грех. Он желает вернуться к заповедям Даждьбога и утвердить старые обычаи арваров. Бессмертие – принадлежность внуков Даждьбожьих, живущих под сенью Полунощной звезды, поэтому Сувор замыслил возродить бессмертие, дабы мир вспомнил о Родине Богов. Владыка солнца одобрил замысел и посоветовал отыскать тебя в Арварском море.

Вящеслава горделиво рассмеялась.

– Он исполнился волей!.. Государь замыслил возродить бессмертие!.. Сначала расплодили обрище по всей земле, а теперь спохватились? Две тысячи лет смешивали кровь, нарушая заповеди, а теперь вздумали разделить ее? Вы, отдавшие вечную жизнь за удовольствие? Сколько времени вы поклонялись уду, возводя в божество и упиваясь сладострастным приятием, а сейчас замыслили отвергнуть все и вернуть бессмертие? Ужели я слышу это из уст арваров? Дивно мне!

– Права ты, Вящеслава, родили и вскормили мы обрище. Но и далее бы совладали с ним, но обры приняли веру рабов. – Сивер говорил медленно, ибо бессмертные не внимали скоротечной речи. – Пока они не ведали блага собственной воли и знали лишь страх перед земными и морскими стихиями, были для нас не опасны. Но наше порождение обрело бога и теперь быстро осваивает земное пространство. Вот и на твоем острове объявилось, чтобы убить тебя, ибо его мертвому богу претит бессмертие.

– Как можно убить вечность, если я не пожелаю этого? Обры никогда не узнают тайны моей смерти!

– Невелика и тайна! – усмехнулся Сивер. – Даже обрам известно, в чем суть твоего бессмертия. Поэтому они пришли, чтобы взять твою кровь.

– Кровь? – вдруг встрепенулась Вящеслава. – Зачем этой твари нужна моя кровь?

По Преданию, арвары утратили бессмертие из-за кровосмешения между родами, поскольку таинство или сокровенность вечной жизни была сокрыта в их крови.

– Она нужна обрам для таинства ритуалов, – объяснил Сивер. – На этом основана их вера: вкушая кровь, они приобщаются к своему богу и обретают его волю. А вкусив твоей крови, они приобщились бы к вечности. Еще недавно обры видели лишь ночью, боялись света и воды, а теперь плавают на кораблях и смотрят на солнце. Невольник, обретший свободу, опасен для вольного человека, ибо стремится занять его место. Бог рабов жаждет власти и господства, поскольку этого жаждут рабы. Что, если прозревшие безокие отыщут остров, где спрятана твоя дочь?

Вящеслава села на камень, закутавшись в плащ, и стала вровень с послами.

– Я указала бы остров… Но не знаю сама! Краснозору спрятал Ладомил, и вот уже сто лет я плаваю по морям, чтоб отыскать ее. Спрашивала у солнца и ветра, у птиц перелетных и у рыб морских – никто не знает. А дочь живет молча, верно Ладомил так наказал, ибо и слова ее не услышишь в Кладовесте!.. Если вы, калики, еще способны ходить в мир мертвых, то ступайте и спросите его. Найдете дочь – так и быть, отдам за Космомысла, коль она пожелает. А Ладомилу передайте, если он тоскует в ином мире без меня и хочет, чтобы я пришла к нему, пусть укажет, где спрятал Краснозору. И еще отнесите ему сей знак!

И, сняв с шеи, подала женский нагрудный нож…

А калики, эти потешники-скоморохи из рода Раса, не ушедшие ни к теплым морям, ни к холодным арвагским берегам, и рады были бы тотчас же отправиться в иной мир, но с острова Вящеславы не было туда пути. Они обошли всю гору, воздух руками ощупали, под каждый камень заглянули, в каждый ручей посмотрелись и даже на скале постояли, откуда бросился в море Ладомил – нет даже щелки, чтоб проникнуть в мир мертвых, да и откуда ей быть, если на острове всегда жили вечные арвары? Надо искать место, где обитали смертные и хоть однажды свершалась тризна: там, где покойный предавался огню, отправляясь в последний путь на пылающем корабле, навсегда оставалась дыра на тот свет, прожженная в пространстве.

И отыскать ее могли только калики.

– Нам нужно плыть к берегу, – сказал тогда Сивер. – Зачем ты разбила наш хорс?

– Я думала, обры идут на подмогу, – призналась Вящеслава. – Но я поступлю по совести, коль потопила вашу лодчонку. Возьмите мой корабль, если управитесь с ним.

И открыла морские ворота, за которыми стоял на воде, скособочившись, огромный и настолько ветхий хорс, что уж палуба провалилась, паруса в лохмотьях, а мачту дятлы издолбили.

Но самое главное, нет на дне корабля ни капли живицы, лишь одна морская вода.

– Коли хорс дала, так и дай его сердце, – попросили варяги. – С рваными парусами далеко ли уплывем?

– Да где же мне взять? Покуда жил Ладомил, корабль был с сердцем. Не умею я варить живицы, ни живой, ни мертвой. Не женское это дело.

Таинственная легкость, летучесть и способность варяжских хорсов ходить против ветра и стоять против всякой бури заключалась в этой живице. Ее варили древним, даже среди варягов мало кому известным способом из сосновой и кедровой смолы, камедей лиственных деревьев, добавляя множество разных солей земли, которые у арваров назывались веществами. Густая, малоподвижная и тяжелая мертвая живица заливалась на самое днище, таким образом утяжеляя его и создавая устойчивость корабля, а другую, пенно-легкую, текуче-чуткую ко всякому движению и стремительную, как мысль, живую живицу заливали сверху. Эти смолы никогда не смешивались, живая скользила по мертвой без малейшего трения, и если хорс раскачивало продольной волной, то внутренняя волна легкой живицы всегда шла ей наперекор, не позволяя судну заваливаться на борт, но ходовой, благодатной была поперечная качка. Стоило кораблю хотя бы чуть опустить нос между волн, как живая живица устремлялась следом и била по вогнутому препятствию, называемому челом, тем самым передавая толчок всему хорсу и двигая его вперед. Тем временем мертвая смола, выдавленная живой, успевала приподняться невысокой серповидной волной в кормовой части, и откатившаяся от чела, легкая живица мягко гасила о нее обратный удар, одновременно как бы переворачивала его силу, вновь направляя по ходу судна. Ладное сочетание этих двух внутренних волн в корабле настолько разгоняли хорс, что если б вдруг в одночасье море выгладилось, будто стекло, бег бы продолжался еще долго, пока не угасли последние колебания. Этот незримый внутренний двигатель назывался сердцем, поскольку действовал по подобию человеческого сердца, и когда оно стучало, создавалось впечатление, будто хорс летит по пенным гребням против ветра, лишь чуть покачиваясь с носа на корму, а в бурю, когда волны становятся горами, неведомым образом взбирается по их крутым склонам и потом скользит вниз.

Но все, что сотворено на земле разумом и рукою человека, было смертным, и потому сердце корабля имело короткий век: по истечении пяти лет оно начинало отвердевать, постепенно насыщаяясь морской солью, и дабы не застыло в чреве корабля, его выливали в море. Тяжелая мертвая живица опускалась на дно и обращалась в белый камень, напоминающий кость, с помощью которого потом чародеи делали живую воду.

А легкая смола превращалась в солнечный яр-тар.

Никто из ватаги не знал, как сварить живицу, поэтому варяги решили плыть под парусами и взялись за топоры и конопатки. Чинили они корабль, а сами думали, что не доплыть на нем до берега, в первую же бурю развалится, поскольку трещит, скрипит весь от носа до кормы и течет повсюду – только бессмертным и плавать, зная, что не будет смерти от подводного бога Тона.

Вящеслава же ревниво на варягов посматривала, ворчала да ругалась:

– Какие же вы мореходы? Обры трусливые! Еще не отчалили, а о гибели мыслите. Корабль-то почти новый, Ладомил построил перед тем, как уйти в мир иной. Сколько я на нем плавала? Лет сто всего, покуда Краснозору искала.

Кое-как залатали паруса, проконопатили и засмолили щели, вместо палубы целых дерев настелили, и когда оттолкнулись от острова, ужаснулись: управлять хорсом бессмертной было невозможно, сам руль, кормовые перья и постромки, коими вздымают паруса – все сделано под руку и силу исполина. Хотели уж назад причалить, но корабль сам развернулся и поплыл в сторону полудня, без руля и ветрил. И так споро, будто сердце было в его чреве – не минуло и часа, а остров Вящеславы пропал за окоемом.

Тут и началась качка, хорс скрипел, мачта клонилась то влево, то вправо, а само судно, словно потешаясь над варягами, становилось боком к волне или зарывалось в нее носом, так что вода из-за неплотной палубы обрушивалась внутрь корабля и все больше притапливала его, а ватага, работая черпаками, не поспевала за стихией. Это еще бури не было, а взволнуется море, так не потребуется и входа искать на тот свет, всей ватагой уйдут, вместе с каликами. Долго бились мореходы, чтоб обуздать хозяйский норов судна, пока не взгромоздились на плечи друг друга и не встали, кто у руля, кто у парусных канатов. Смиренный хорс порыскал еще по волнам и успокоился, словно объезженный жеребец. Да знали варяги, не надолго эта покорность, ибо мрак уже расцепил светлые зори и по арварскому календарю наступил месяц Пран, а Стрибог уже собрал все свои ветры, чтобы отправить в полунощные моря.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю