Текст книги "Роковой срок"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

6

Зловещий образ ягини стоял перед глазами лихим наваждением, и тяжелый, но вещий сон путался с явью, такой же мерзкой и мрачной, ибо на другом берегу реки, там, где вчера мирно отдыхали туры, лежала, свернувшись клубками, огромная волчья стая. И лишь чуткие стражи хортьего племени стояли там и тут, поджав хвосты и взирая на далекие дымы угасающих костров кочевого стана и нюхая притягательный дух застарелого конского пота.

Хватило бы одного громкого звука или резкого движения, чтобы мирное волчье стойбище всколыхнулось в единый миг и обратилось в стремительную, беспощадную и неотвратимую лавину, перемалывающую клыками даже конские кости.

Государь отряхнулся с головы до ног, очи протер, думая, что чудится ему. Неужто в сумерках принял за туров хортье лежбище? И всю ночь проспал с ними чуть ли не бок о бок?..

Или все-таки стадо, которое, по преданию, пас и оберегал сам Тарга, ночью удалилось вслед за кочевьем, а по его следам пришли запоздавшие волки?

Пугливая и трепетная кобылка жалась к Урагану, тихо всхрапывала и прядала ушами, тем самым доказывая, что звери не сновидение. Следовало бы взять ее в повод и тихо удалиться, покуда еще курится над землей туманная пелена, да тут вдруг ожила бесплотная старуха, поманила рукой, заговорила шепотом:

– Пойдем со мной, не тревожь хортье племя. Не то горя не оберешься...

Сон и в самом деле был вещим, оттого и явилась из него ягиня, и теперь, чтобы избавиться от лиха, следовало разгадать, к чему она приснилась и что его ждет.

Всякие сновидения у саров считались священными, как и весь обряд почивания, от приготовлений к отходу ко сну до мига засыпания и пробуждения. В это время душа не принадлежала человеку; земная плоть, по сути, умирала, погружаясь в дрему, а ее тонкая, небесная часть улетала туда, откуда явилась, – в небесные чертоги Тарбиты. Во время сна богиня отмывала душу от земной пыли, очищала ее от всякой порчи, и если надо, то и небесным огнем, но более всего – божьим утешительным словом, что и составляло само сновидение.

Однако родственные богам люди так далеко откочевали от своих прародителей, что уже не понимали их речи, поскольку она воплощалась не в привычные уху звуки, а зримые образы. Если же из тех образов из сна в явь перекочевывало вещество, то сон считался вещим.

Гадателями у саров были совсем уж ветхие старухи и кастраты, добровольно лишившиеся детородных способностей, дабы проникнуть в таинство сновидений и растолковать божью волю. Но истинным провидением обладали только юные целомудренные девы. Для того чтобы души будущих рожденных ими детей обрели божественное начало, в отроческом возрасте девам открывалось тайное имя Тарбиты. Если иной смертный сар удостаивался подобной чести лишь по воле богов, трижды присылающих туров к кострищу рода, если волхв отрекался во имя этого от радостей жизни, то всякая дева получала откровение лишь благодаря своей природе. А поэтому у саров было особое почитание женщины.

Познавший тайные имена богов муж становился Сарским Владыкой и управлял всем государством, но в семье государыней была старшая из женщин, которой повиновались все мужчины.

По той же причине девы владели огласом, ибо выбирал тот, кто носил на голове космы в знак близости к Тарбите и к кому благоволила богиня небесного огня.

Если кто-то другой по недомыслию или невежеству тщился разгадать свой сон, а значит, и божий промысел, непременно ошибался, ибо отсеять истину от несуразностей и хитросплетений в сновидениях, растолковать речь богов доступно было только тому, кто блюл непорочность по малому возрасту, то есть был сущ не по року. Однако подобных невежд ныне прибывало с каждым годом, поскольку богатые и беззаконные сары, а более сарские жены, обретя жир и довольство, не могли обрести счастье и жаждали познать грядущее. И чем больше достатка скапливалось в их домах, тем нестерпимей становилась жажда проникнуть в таинство промыслов богов. Вкусив всяческих яств, сары непременно ложились почивать, дабы зреть сновидения, после чего призывали к себе гадателя, платили ему жиром и требовали толкования.

Если тот предвещал недоброе, сейчас же прогоняли и звали другого, и потому, как истинных гадателей не хватало, этим ремеслом стали заниматься изгнанные со своей земли парфяны. А иные привередливые жены приглашали иноземных толкователей, которые всегда пророчили благополучное грядущее.

Прежде все сны Урагана разгадывала Обава и сейчас бы, послушав его, сказала, к чему явилась безобразная ягиня и что замыслила сотворить с ним и всем сарским народом богиня небесного огня. Но миновало уже девять месяцев, как государь не видел дочери, хотя она с весны и до осени кочевала вместе с родом, однако не покидала своей кибитки.

Стоило ему лишь вспомнить Обаву, как лихо запрыгало перед глазами, погрозило пальцем:

– Нет, не садись на коня, не буди лютого зверя! Послушайся меня!

Знал Ураган, что не след отвечать ягине и слушать ее речи, ибо она – суть грезы его, и может приключиться лихоимка – душевная хворь, но тут не сдержался.

– Изыди от меня, лихо, – безнадежно попросил он. – Не думал о тебе, не гадал...

– Как же не думал? – обрадовалась ягиня. – Все твои мысли обо мне! Я ведь совесть твоя!

– Совесть?..

– Ты же по совести на волю воеводы своего положился. Вот и взял меня заместо невесты. А сам бы Чаяну выбрал!

Государь спохватился, поплевал и язык прикусил, дабы не поддаваться лиху, а чтоб избавиться от него, вскочил в седло и, взметнув бич над головой, прохватил им стынущее утреннее пространство.

Вздрогнула выбитая копытами степь, всколыхнулся речной берег серым полотнищем, выгнул спину, оскалился и поджал хвост.

Ураган же подал кобылку вперед, да та заплясала, не смея и шагу сделать к ощеренной пасти, но от следующего щелчка прыгнула в реку и понеслась, едва касаясь воды. И узрел государь, как трусливо порскнули с берега матерые, а за ними переярки и щенье – все хортье племя обратилось в бегство, стелясь по земле!

Тут бы остановиться ему, довольствуясь волчьим страхом, да отделился от стаи один крупный переярок, встал на пути и показал зубы. Вначале государь хотел стоптать его лошадью, ибо не достать бичом, но осторожная кобылка не наступила на него копытом, а перескочила, пропустив меж ног. Государь развернулся и погнал волка по степи, выгадывая мгновение, когда можно замахнуть его одним ударом. А тот мчится во весь опор и еще огрызается, словно тщится вызвать ловчий азарт. Призрак ягини вроде бы сморгнулся, или восходящее над окоемом солнце размыло ее мерзкий образ, однако гнусный голос все еще скворчал возле уха:

– Испытай волка! Испытай серого!

Да где там было испытывать, когда уж бич занесен над спиною зверя, и двенадцатое, самое тонкое, государево колено, сплетенное из конских жил, неотвратимо целит меж прижатых ушей.

После удара переярок полетел кубарем и укатился в травянистую глубокую балку.

Ураган спешился на скаку, собрал бич в кольца и достал засапожник, дабы прирезать волка, если тот еще дух не испустил. Побродил по склону и отыскал единственный кровавый след на траве, да и то старый, засохший, а зверя нет нигде – должно быть, крепким на рану оказался, далеко уполз.

Или десница, смущенная ягиней, дрогнула в последний миг...

Старуха же, будто овод назойливый, зудит и зудит:

– Ступай, на дне ищи! Там он лежит, тебя дожидается! Ну, ступай, я укажу, где твоя добыча!

Ему бы не послушаться ягиню, дабы не искушаться призраком и не исполнять его волю, но любопытство одолело: не бывало еще такого, чтоб из-под государева бича зверь уходил живым и здоровым!

Ураган и впрямь спустился в балку, а там лишь вросшие в траву и переломанные кости человеческие: знать, когда-то сбросили сюда то, что осталось от казненных конокрадов.

И тут узрел он под кустом не переярка, а мертвое тело человека, от вида которого он непроизвольно передернулся.

– Оборотень! – выдохнул он. – Слуга Тарбиты...

– Говорила тебе, испытай волка! – заскрипела возле уха ягиня. – Не послушал!..

– Сгинь! – Ураган приблизился к оборотню и склонился над ним, чтоб рассмотреть.

Плащ из волчьего меха раскинулся под ним, как постель, в изголовье косы, будто змеи, вьются, и ни одежды, ни оружия, ни доспеха – даже бича нет, по которому можно было определить, какого он роду-племени.

Утренний свет еще не достал дна глубокого лога, и в сумерках было не понять, то ли пар перед ним лежит – на лице вроде бы редкий курчавый волос с пушком, то ли дева, поскольку три косы в изголовье вьются, будто змеи.

Ураган еще ниже склонился над мертвецом и тотчас отшатнулся, ибо узрел на широкой, могучей груди омертвевшую женскую персь с левой стороны, а с правой лишь пятно волосатого мужского соска!

И в тот же миг вспомнил свое сновидение!

Мертвец походил на тех невест, что взяли себе витязи и прятали в закрытых кибитках...

Сон был в руку!

А ягиня сорвала с головы плат, распустила седые космы и сказала горестно:

– Не оборотень она, а невеста тебе по року. Ты же слеп и не узрел, кто под твоим бичом.

– Это невеста?! – забывшись, воскликнул Ураган. – А что же она с бородой?

– Сгубил суженую! И себя сгубил! Это жрица Чаяна, которую ты встретил на праздник Купалы!

– Чаяна?..

– А ты позри! Не признаешь?

Государь склонился, и вдруг на миг почудилось, что это и впрямь дева-конокрадка.

Отпрянул и сказал растерянно:

– Я в переярка целил...

– А в деву попал!

Ураган вновь взглянул на мертвеца – нет! Лжет старуха! Безобразное существо – не муж, не дева!

– Сгинь! – окружил себя бичом. – Чур-чур!

Ягиня не пропала, а мертвец, наоборот, будто ожил!

Почудилось, шевельнулся и застонал тяжко и жалобно. Государь бросился к нему, всмотрелся в темный лик и узрел, как коса, словно и впрямь гад ползучий, свилась в кольца и так застыла. Тогда он распрямил ее, вытянул, как две другие, но коса опять зашевелилась и скрутилась по-старому.

Тогда Ураган отвернул голову – между косами свежая глубокая рана от затылка до темени, оставленная последним, нещадным коленом.

Не может быть жив человек после такого уязвления!

– Теперь на себя сетуй! – крикнуло лихо и побрело прочь, волоча за собой плат. – Теперь позри, позри на мертвую невесту! И сам казнись, ибо некому тебе назначить наказание.

И, бесплотная, растворилась в сумерках, хотя слышно было, как кости забрякали под ее шаркающими ногами.

Охваченный смутными чувствами, не ведая, сон это или явь, государь еще долго стоял над телом, изредка встряхиваясь, дабы отогнать знобящий холод. А косы все еще шевелились, извивались, шурша травой, и наконец вытянулись и обвисли.

Когда же совсем рассвело и косой солнечный луч достал дна балки, он узрел, что перед ним и в самом деле еще юная мертвая одногрудая дева, разве что стан мужской, плечистый, как у доброго витязя.

Ураган стал заворачивать тело в плащ и тут увидел, что он не просто сарский, из волчьего меха, а крытый знакомой багряной тканью.

Такие плащи вместе с шапками государь справлял для Скуфи!

Откуда у этой девы скуфский наряд?..

Думать и гадать было недосуг, ибо сары уже готовились встать на кочевой путь. Ураган завернул мертвую в плащ, окрутил его своим бичом и, положив поперек седла, взял коня в повод.

На стане уже волов в телеги запрягли, коней – в кибитки, а пастухи выгоняли табуны с ночных пастбищ на кочевой путь. Еще бы минута, и двинулась лавина табунов и повозок, огласилась степь певучим колесным скрипом, однако при виде государя конные князья спешились, те, кто кочевал в кибитках, выползли на задники, и замерло всякое движение.

Только лошади фыркали и прядали ушами, словно чуяли близость зверя.

Ураган снял с седла мертвое тело и не разворачивая положил его на телегу.

– Кто прежде видел этого человека? – спросил племенных князей.

Качаясь на коротких кривых ножках, князья приблизились к покойной, посмотрели с одной стороны, с другой, за ними родовые старейшины потянулись; все они принимали деву за пара, коего никто не признавал за своего.

И в это время привели под руки древнего досужего волхва, который владел тайнами Гласа, иначе называемого Глаголом, а слуги подали ему в руки священный зрящий посох. Старец давно был слеп, однако сначала склонился над телом и долго моргал бельмами слезящихся глаз, после чего прикоснулся посохом к челу мертвой и воззрился в небо.

– Это не пар, а дева-омуженка, – наконец-то определил он.

– Омуженка? – с неясным, знобким страхом изумился государь.

– Ужели ты не позрел всего одну персь?

– Не омуженка она – оборотень, служанка Тарбиты, – стряхивая мерзкий озноб, громко произнес он. – Я переярка бичом ударил, а вместо него нашел деву!

Волхв на него наставил посох и опустил плечи.

– Утешься государь, не ты ее засек.

– Как же не я?

– Не от твоей руки она смерть приняла. И приняла ли?..

– От чьей же?! Я в степи был один. И хортого зверя сам бил. Потом тело в балке отыскал!

Тут и досужий старец со зрящим посохом усомнился:

– Ну-ка разверни и покажи тело.

Ураган снял бич, раскинул полы плаща, и князья отвернулись, ибо взирать на обнаженную женщину, тем паче мертвую, было зазорно. Однако необычный вид одногрудой девы с мужским станом и любопытство перебороли и так уже обветшавший сарский стыд. Уставились, раскрывши заплывшие глазки, ибо никому еще не доводилось зреть омуженок.

Волхв же посохом над нею провел, пыхтя, сам склонился и осмотрел.

– Эта дева из племени мати, – заключил он. – По-нашему, омуженка... Позри, нет правой перси.

– Не бывало омуженок в нашей степи! Оборотень это! Сам видел ее в шкуре переярка.

– Не спорь со мной, государь, – рассердился старец. – Будь она оборотнем, на чреслах бы волчья шерсть осталась... И не казнись, она не Тарбите служит и не от твоего бича пала. Так что твой конь не споткнется на ровном месте.

– Откуда же она взялась, коли все их племя пропало? Должно быть, ты ошибся, старче!

– Тогда зачем звал, коль не веришь ни мне, ни посоху? Зрю волчий род Ариды!

Как он произнес имя омуженской царицы, известной по преданию, так Ураган содрогнулся, вдруг вспомнив о землетрясении.

Вот суть знака!

И князья, что уже осмелели и подобрались поближе к мертвой, отползли и заговорили вразнобой:

– Быть сего не может!

– Молва была, ушли они за Черемное море!

– У персов были!

– И персы истребили их!

– Не истребили, а рассеяли!

– Еще двести лет тому...

Зрящий волхв своим посохом о землю ударил.

– А разве вы не ведаете их коварства и хитростей?! Вы не верили, что и Дарий в наши земли придет! Коней и оружие ему продавали!

Сарские вельможи не грозности старца испугались, а слов его и примолкли. Волхв же обвел толпу бельмами и будто высмотрел Урагана.

– Не рассеялось племя мати! – заговорил угрюмо. – И доныне за Черемным морем живет. Ныне почуяли омуженки сарскую слабость и вернулись в наши пределы. Дарий наустил их отомстить за свое поражение! Ужель не зрите?.. Лазутчики, словно хортьи стаи, за кочевьем ходят! Улучат мгновение и ударят в спину. Ведь они не персы, их по степи не поводишь, как слепых! Все пути и ходы ведают! Потом и персы подоспеют, поживу разделить да над нашими мертвыми телами надругаться. Так и разорвут нашу землю конями!

Иноземного люда много бродило по сарским землям. Но не хортым зверем оборачивались, а то безродными бродягами, то заплутавшими купцами, то ходили под личиной чужестранных послов и путешественников. После поражения и изгнания персов их втрое прибыло, а выведывали они пути, дороги, тропы и броды в необъятной и неведомой миру стране, где от обилия и тяжести жира гнулись тележные оси. Становая стража приводила из степи даже черных мавров, которые по наущению ромеев зорили святилища и раскапывали сарские курганы, добывая из них золото.

С лазутчиками поступали, как с конокрадами: распинали на земле и прогоняли табун коней. То, что оставалось – мешок с раздробленными костями, было хортьей добычей.

Только о племени мати, об омуженках и молвы не слыхали за последние двести лет!

– Вели содрать кожу с ее ног и сжечь на огне. – Волхв ткнул посохом в покойную. – А мерзкий ее труп пусть утопят в болоте.

В былые времена казни подлежали даже мертвые омуженки, поскольку их изощренные хитрости и впрямь не знали предела. Они прикидывались умершими или убитыми, причиняя себе раны, а когда их привозили на кочевой стан или в город, чтоб предъявить тело и получить награду, внезапно вскакивали и резали засапожником князя или воеводу, а потом всех подряд, чем наводили ужас и панику.

Выслушав волхва, государь не стал тотчас же исполнять его советы, завернул тело в плащ и велел подручным созвать пастухов и стражников.

Пасли и охраняли табуны в основном родственные сарам парфяны, когда-то давно изгнанные из своей страны воинственными омуженками. Как всякие изгои, в чужой земле они брались за самый тяжелый и опасный труд, хотя не были рабами, и исполняли его с прилежностью и рвением, дабы заслужить похвалу, наем на следующее кочевье и возможность зимовать со своими семьями, поставив кибитки в голой сарской степи.

Когда Ураган собирал ополчение, а потом Скуфь, насильно отнимая паров у родителей, парфянские отроки сами приходили и клялись служить, не щадя живота своего. Но по строгому обычаю, ни воином ополчения, ни тем паче сарским витязем не мог быть наемник, да еще и парфянин, предки коего не сумели отстоять своей земли.

Несмываемая печать поражения, полученного от воинственных женщин, лежала на всем этом народе, хотя сменилось несколько поколений. Однако же государь с печальной завистью взирал на их проворных и ретивых паров, крепко сидящих в седле, искусно владеющих кнутами и засапожными ножами – иного оружия наемникам не полагалось. Они носили доспехи из воловьей кожи, защищавшие колени, бедра и руки от волчьих клыков, но не от мечей и стрел конокрадов, однако отважно бросались на них и запарывали насмерть.

В сей час, когда под рукой не было Скуфи и защитить кочевье в глубине степей было некому, Ураган вздумал нарушить обычай и ополчить парфян на омуженок.

– Кто из вас вчера засек кнутом этого человека? – спросил их Ураган.

Наемники и так были перепуганы тем, что их позвал сам государь да еще спрос учинил, поэтому они с молчаливым страхом взирали на труп и отрицательно мотали головами.

Парфяны и доныне ненавидели омуженок, помня свое унизительное поражение, однако никто из них не признал в мертвой воинственную деву мати, ибо прежде никогда не видывал, а слышал о них из своего предания. Скорее всего табунщики и стражники тоже принимали деву за мужчину, хотя ее косы свисали с края телеги.

– Добро, – поправился государь. – Кто вчера видел в степи конокрадов?

Толпа парфян не шелохнулась, потупив взоры, как и полагалось изгоям в присутствии государя.

Пастухи-парфяны отличались памятливостью, ибо по едва зримым оттенкам масти и нраву знали каждую лошадь в табуне, а стражники были зоркими, приметливыми и беспощадными, поскольку за каждого пойманного или убитого разбойного сакала и конокрада получали щедрую награду от хозяина, поэтому никогда не утаивали своих заслуг.

Но тотчас прискакал еще один, опоздавший стражник. Он спешился на ходу, протиснулся через толпу соплеменников и склонился над покойной. После чего боязливо оттянул косу, взглянул на затылок, и жилистая рука его задрожала.

– Кто этот мертвец? – спросил государь.

Парфянин приблизился на полусогнутых ногах и молча склонил голову – то ли не смел произнести слова, то ли сильно взволновался.

– Говори!

– Не знаю, господин...

– Я вижу, знаешь! Кто?

– У конокрада были косы, – выдавил стражник. – У этого... косы и борода.

Подобным образом выглядели жители побережий студеных морей, варяжи, что иногда наведывались в степи и уводили не по одной лошади – угоняли целыми табунами, перебив стражу и пастухов.

– Разве ты не встречал таких людей? – спросил его государь.

Парфянин смутился.

– У варяжинов светлый волос... А у этого – черный...

– Где ты застал конокрада?

– Там. – Он указал в сторону далекой балки и заговорил сиплым от напряжения голосом: – Я узрел, как лошадь уводят из табуна... И поскакал наперерез. А конокрад сбросил с себя одежды и предстал обнаженным...

– А ты испугался наготы?

– Лишь на минуту, господин... Потом же вспомнил, что всякого, кто поймает конокрада, живого или мертвого... ждет награда. Хотел отбить у него лошадь, а самого поймать... Но он вскочил верхом и стал смирять дикую кобылицу. Без узды и удил...

– Что же далее приключилось?

– Тогда я ударил кнутом конокрада. Он упал наземь и выпустил из рук шелковую нить...

– Шелковую нить?!

– Так и было, господин, он уводил лошадь и смирял ее шелковой нитью.

– Не может сего быть! – не сдержавшись, воскликнул государь, ибо вспомнил в тот миг свои спутанные жрицей Чаяной ноги.

И в единый миг неразрывно связал, спутал незримой нитью ее и омуженку.

Стражник испугался, однако с виноватой упрямостью пробубнил:

– Так делали чужеземцы, что нынче появились в сарских степях. Но о них уже давно было не слыхать...

– Это он? – Ураган показал на деву.

– Боюсь ошибиться, господин. У того были только косы...

– А теперь смотри! – Он развернул плащ. – Видишь одну персь?

На мгновение парфянин обмер, взирая на обнаженное тело, затем резко отвернулся.

– Сего я не видел, – дрожащим голосом произнес он. – Было уже сумеречно... Неужто это омуженка?

Толпа наемных парфян, забывшись, загудела:

– Омуженка!

– Волчье отродье!..

И лишь присутствие государя сдержало их, чтоб в тот же час не напасть и не растерзать мертвое тело.

Ураган же спохватился и укрыл мертвую, ибо в тот миг понял, что изгой говорит правду. А он, государь, пытается доказать себе, что Чаяна не принадлежала к племени мати, поскольку он отчетливо видел на ее груди две грузные перси, обтянутые мокрой тканью.

Но почему одна и та же шелковая нить?..

– Ты засек его кнутом? – спросил он, чтобы не выдать своих смятенных чувств.

– Настиг и ударил по голове...

– Почему же сразу не отдал тело своему хозяину?

– Конокрад свалился в темную балку, без светоча не найти... Я поехал сегодня рано, до восхода солнца... И сейчас только вернулся. Если бы знать, что это омуженка, еще вчера бы отыскал!

– Ты не зрел лица?

Стражник робел, однако не желал упускать награды.

– Не мог отчетливо рассмотреть, господин. Было сумеречно... От моего удара у конокрада слетела шапка. – Он достал из-за пазухи баранью шапку. – И выпали косы... Но я не узрел бороды! Как и единственной перси... И еще, у него на плечах был вот этот скуфский крытый плащ...

– А где его одежды? – спросил государь, рассматривая шапку.

Парфянин солгать не смог.

– Я поднял их в степи. Еще вчера... И преподнес в дар своей невесте.

– Значит, конокрад был в женских одеждах?

– Нет, господин! Мужской сарский кафтан, расшитый жиром...

– Зачем же ты подарил его своей невесте?

– Мы носим одинаковые одежды... Да если бы я сразу узрел омуженку, господин!..

– Добро, ступай, – угрюмо проговорил Ураган. – Я держу свое слово. Ты получаешь мое покровительство. Завтра на заре сядешь на коня и обскачешь свою землю на моем кочевом пути. Отныне ты получаешь волю и бич!

Парфяны зашевелились, и приглушенный рой голосов выдал их нетерпение и крайнюю решимость. Государь поднял бич.

– А вы скажите своим хозяевам, я велю выдать вам щиты, кольчуги и луки со стрелами. Всякий, кто изловит живую омуженку, получит полный надел земли и бич. За каждую мертвую – десятую часть и право носить оружие.

И щелчком утвердил свою волю.

Следовало бы казнить мертвую омуженку, как советовал зрящий старец, да тем утешиться, но появление в степи чужеземных людей, все лето угоняющих лошадей под видом жертвы Тарбите, да еще давным-давно исчезнувших омуженок окончательно встревожило государя и повергло в непривычную и оттого неприемлемую растерянность. Он не мог соотнести прекрасную, статную по-девичьи жрицу Чаяну и горьковатую радость, что до сей поры была суща в сердце, с этой плечистой, узкозадой и одногрудой омуженкой, ничего, кроме отвращения, не вызывающей.

Он не в силах был связать их, однако связь эта была и напоминала невидимую, но прочную шелковую нить.

Соберется или нет отомстить Дарий, но истинный, жестокий, самый беспощадный супостат был уже в пределах сарских земель! И до сегодняшнего дня оставался неуловимым и вездесущим, ибо обладал непредсказуемыми, по-женски изощренными военными хитростями.

Еще ни одному народу не удавалось выстоять против омуженок, которые ходили за добычей когда хотели и куда хотели. Чаще всего они просачивались в чужие земли малыми ватагами, до поры до времени обитали там скрытно, накапливали силы и, выбрав подходящее время, нападали внезапно и повсюду. Они захватывали города и селения, грабили их, угоняя не только скот, но более всего молодых паров, дабы потом прелюбодействовать с ними и всячески глумиться, покуда не умрут.

По сарскому преданию, они оставляли себе только дочерей, а родившихся сыновей бросали в пропасть.

И они же придумали казнь – рвать конями мужчин, неспособных к соитию...

В стародавние времена, когда еще были сущи лишь сары и сколоты, когда жили они в едином государстве, не ведая разделения и раздоров, ибо одни были Земными тварями, а другие Солнечными, одни утешались земными радостями, а другие – небесными; в те далекие-далекие годы, когда они вместе владели землями от берегов полунощных до берегов полуденных морей, от желтых речных вод на востоке, до середины земли на западе; в те ветхие века государь по имени Аркан обложил подвластный ему несметного числа народ оброком тяжким – по три мужающего пара от каждого рода. И собрал он Скуфь числом в сто тысяч, по тем временам настолько великую, что в лесах и степях, в жарких сыпучих песках вдоль рек Дарующих и холодных болотах и снежных горах Сканды было истреблено все хортье племя, дабы государевы скорняки пошили скуфейки. А кузнецы откопали все куфьи, пустили в дело не только дедову, но и отцовскую кладь, чтоб отковать мечи и секиры, из старых подков, гвоздей и тележных чек вострили засапожные ножи, и уж из совсем сырого железа – наконечники для стрел.

По-отечески вскормив и выпестовав Скуфь, Аркан устроил великую ярмарку дев, коих свозили со всех земель и от всех племен, чтоб каждый витязь выбрал себе невесту не по любви и согласию, как было заведено, а воинственных, крепких телом и способных рожать природных воинов. И вот когда сыграли сто тысяч свадеб в один раз, государь велел снять черные одежды, то есть дал каждому вольную до осени, чтоб зачали молодые жены. Когда же они уже были на сносях, скликал в назначенный день, посадил на борзых коней и сам пошел со Скуфью воеводой.

А поход был дальний и трудный, за высокие горы, через чужие земли и вовсе безлюдные пустыни – к Красному морю, на благодатных и близких к Небу берегах коего когда-то стояли святилища солнечных сколотов. Не земные, а потому мирные, они творили там свои лучистые таинства и на всей Земле, во всякой ее стороне был сущим Ирий, поскольку все люди тогда были причастны – знали тайные имена богов.

Однако дикие кочевые племена ахманеев, произошедших от соития людей с ушастыми обезьянами, а потому не имевшие своей земли, стороны, кумиров и не испытывающие благодатного человеческого состояния Ирия, зарились на сколотские берега, по своему недомыслию полагая, что если овладеть их богатствами, домами и храмами, то можно жить так же, как настоящие, сотворенные богом, люди. Собравшись из всех потаенных лесных трущоб, ахманеи напали и разорили все побережье Красного моря, разрушили ненужные им храмы, вытоптали ирийские сады и оставили себе лишь дома, золоченые одежды и всяческие драгоценные украшения. Нелюдей в те времена было еще достаточно, и не только в человечьем образе, но все они, рожденные от скотоложства, не имели божьего подобия, не знали бога и принимали за него золото и прочие драгоценности, поскольку, обладая ими, можно было получать блага.

Оставшимся в живых сколотам пришлось спешно бежать со своей земли и подаваться в полунощную сторону, где повсюду обитали сары. Но стоило им покинуть близкое к богам место и свои святилища, как нарушился лад между Землей и Небом, ибо разгневался Ярило и обрушил на ахманеев солнечный ветер, который в единый час смел, спалил зримую, земную благость. Дремучие непроходимые леса, населенные лишь птицами, обратились в уголь, травянистые, цветистые луга в долинах – в песчаную пустыню, и сгинули в пламени все животные твари, от соития человека с которыми рождались бы нелюди.

С тех пор попранный Ирий уже более никогда не возвращался на эти берега, и осталось лишь название того места – Ирийская пустыня...

В те далекие времена, когда Аркан со Скуфью выступил в поход, ахманеи уже считали побережье Красного моря своей землей, хотя сетовали на ее нестерпимый зной, пустынность и жаловались на свою несчастную долю. Повинуясь природе, многие из них все еще кочевали по полуденным чужим странам, завидовали благам, которые дают боги другим народам, и были не воинственными. Но те, что поселились у моря, занимались разбоем, грабя купеческие суда и караваны, идущие сквозь Ирийскую пустыню, притом никогда не озоровали в своих пределах, а будто хортье племя, обрядившись в одежды ассирийцев, мудегов или гирунов, рыскали по чужим землям и берегам, чтоб оседлых ахманеев не заподозрили в воровском промысле. А у себя, на Красном море, они будто бы рыбу ловили да водорослями питались, никогда не носили оружия и жили в нищих лачугах из тесаного, узорчатого камня, взятого с развалин храмов. В жаркой, выжженной пустыне и по взморью тогда еще во множестве высились руины сколотских святилищ, ныне разобранных на строительный камень и погребенных песками.

И вот под одной из развалин, а под какой точно, уже никто не помнил, в подземной усыпальнице, вместе с прахом, был схоронен священный список Гласа сколотов, исполненный на растянутой и отглаженной шкуре быка. По преданию, там значились сакральные имена всех богов, а каждый имел их до дюжины. Его-то и вздумал добыть Аркан, чтоб исполнить завещание предков и чтоб сотворенные солнцем братья, владея сакральным Гласом, могли вновь утвердить на Земле благодатный Ирий.

Два года государь вел Скуфь, где без спроса, где с согласия племен проходя сквозь их земли, а где пробиваясь силой, поскольку при виде великого сарского войска многие народы исполчились и встали на пути, ибо не ведали истинной причины похода. На Двуречье Аркан разбил и обратил в бегство мудегов, под пустынными горами – ассирийцев и гирунов, а в Ирийской пустыне пленил царя оседлых ахманеев, Бенхуна, и оставил у себя как заложника, дабы его разбойные и пиратские шайки не смели чинить препятствий и мешать замыслам ни на море, ни на суше. И лишь после того послал он отряды в пустыни, чтоб отыскали все руины святилищ, а сам купил корабль и стал ходить вдоль берегов: по преданию сколотов, храм, в усыпальнице которого хранился Глас, в полуденный час и до сей поры на короткий миг испускает свет, ибо священный список, а точнее, сакральные слова, составленные в магический ряд, обладают лучезарностью.