Текст книги "Media Sapiens-2. Дневник информационного террориста"

Автор книги: Сергей Минаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

КИНОСТУДИЯ «ГРУЗИЯ-ФИЛЬМ»

Август 2007 года, где-то на грузинской границе.

За семь месяцев до выборов Президента РФ

К месту съемок приехали в семь часов утра. Пока из автобусов выгружались американцы и аппаратура, я с оператором из своей команды пошел на встречу с грузинами. Из подъехавшего открытого «уазика» почти на ходу выскочил здоровый бородатый мужик, одетый в камуфляж. Он подошел ко мне, снял темные очки, улыбнулся и протянул руку:

– Ваха.

– Приятно познакомиться, я Антон.

– И мнэ очэн приятно.

– Ты, значит, тут за старшего?

– Вродэ того.

– У тебя общая информация о сегодняшнем событии имеется?

– Имеется, а как жэ. Канешна имеетса, дарагой.

– Вот и отлично. Значит так, Ваха. Мы тут у тебя поснимаем чуть-чуть и уедем. Мне главное понять диспозицию, так сказать. Чтобы мы все, разом, понимаешь, все вместе слаженно сработали, понимаешь?

– Канэшно панимаю, дарагой. Я по-русски харашо панимаю. Русскую школу заканчивал, в армии служил, мнэ три раза гаварить нэ нада. Харашо, дарагой? А на акцэнт внимания не обращай, дети гор, что с нас возьмешь. – Закончив фразу на чистом русском языке, Ваха улыбнулся, как человек, готовящийся привести приговор смертной казни в исполнение.

– Прости, Ваха, прости, дорогой. Это издержки профессии. Приходится часто с иностранцами работать, вот и говорю медленно, с повторами. Условный рефлекс. Извини, если обидел.

– Нэ проблэма, дарагой.

– У тебя опыт съемок боевых действий или вообще опыт подобных съемок имеется?

– Ну, так… – Ваха отвернулся и сплюнул.

– Большой?

– У меня в девяносто первом – девяносто третьем нэбольшая киностудия была. Там. В лесах, – ответил Ваха и махнул рукой куда-то в сторону Чечни. – Я был что-то вроде продюсера, так у вас говорят? Малэнкая савсем. Мэнше, чем дажэ «Грузиа-филм».

Я посмотрел в глаза Вахе, и мне показалось, что в этот момент в них отразились инструкции по взрывному делу, организации боевых отрядов, внезапным рейдам в тыл противника и всему тому, что должен знать и уметь каждый уважающий себя кинопродюсер, становление карьеры которого пришлось на первую Чеченскую войну.

– Я так и думал. Значит, всем все ясно. Это хорошо. Это очень хорошо, Ваха. Рассказываю. Работать во время съемок будем без связи. Вертолеты прилетят со стороны России в семь сорок пять. Отстреляются и в восемь нуль-нуль развернутся обратно. Мы все снимаем и ретируемся отсюда в восемь десять, максимум восемь пятнадцать. Нам дан коридор до восьми двадцати. Дальше, автобусы с аппаратурой уезжают своим ходом, а твои ребята увозят нас на своих машинах и переправляют завтра в Россию. Нам сейчас надо договориться, кто и куда садится после съемки, где будут стоять твои машины и кто повезет, потому что через пять минут мы отрубаем рации и мобильники и будем без связи, понимаешь?

– Без связи так без связи. – Все время, пока я говорил, Ваха счищал прутиком грязь, прилипшую к подошвам его высоких армейских ботинок. – Нэ проблема. Пойдем, покажу позиции.

– Подожди, я переводчиков и старших иностранцев позову.

– Им все покажут, нэ волнуйся, дарагой. Все места подготовлены.

Мы миновали кусты, растущие у дороги, и вышли на плоскую местность. Муляж пограничной заставы представлял собой квадрат, образованный четырьмя огневыми точками. Из двух точек торчали орудия, две другие были пустые. Недалеко от нас находилось некое подобие сарая, наполовину врытого в землю («Блиндаж, где командный пункт располагается», – пояснил Ваха), далее стояли два барака, имитировавшие казармы, между ними стоял ветхий грузовик «ЗИЛ», а по периметру квадрата стояли телеграфные столбы, врытые наспех и не несущие никаких проводов.

– Халтура, – резюмировал я, обозрев местность, – чего, провода лень было повесить или по смете не прошли?

– Времени не хватило. Ну… и денег тоже, – щелкнул пальцами Ваха.

– Пойдем, огневые точки посмотрим, а то, может, это не пушки, а елки торчат.

– Абижаешь, а? Какие елки, там даже солдаты настоящие сидят.

В двух огневых точках действительно находились орудия и солдаты. По трое у каждого. При нашем появлении они нехотя вставали, поправляли ремни, но сигарет изо рта не вынимали. Ваха что-то сказал им по-грузински, довольно резко, после чего бойцы стали расчехлять орудия и некоторые даже надели каски. В двух других гнездах обнаружились пустые бутылки («Долго сидэли, холодно», – сухо заметил Ваха) и отхожая яма.

– Я ж тебе говорю: халтура, а ты – «времени не хватило». Твои бойцы зассали и засрали тут одну яму почти целиком, а в другой бутылок полмашины. Совести не хватило вам, а не времени.

– Слушай, Антон, ты тут собрался противовоздушной обороной заниматься или кино снимать, а? – развел руками Ваха. – Меня просили макет – я построил макет. Что еще надо? Может, тэбэ еще аэродром за неделю здесь построить надо было и федералов два полка нагнать?

– Ваха, ты не кипятись. Уж кого-кого, а федералов мне тут точно не надо. Просто я перфекционист и сторонник съемок, максимально приближенных к реальности.

– Как скажеш, дарагой. Вот еще что. Тут у меня два мешка с грузинской формой, пайдем пакажу.

Мы подходим к блиндажу, у которого стоят два похожих на Ваху грузина, одетые в спортивные костюмы. Ваха делает им знак рукой, и они молча вываливают содержимое мешков на землю. Я сажусь на корточки, беру в руки камуфляж и верчу его так и сяк. Камуфляж весь в огромных дырках на груди и спине, бурых пятнах, местами обожжен.

– Ваха, а почему дырки такие большие, а? Такое впечатление, что в человека не пулемет, а пушка снарядами лупила. Вы тут не перестарались?

– Антон, ты когда-нибудь видел, как вертолетный пулемет работает?

– Нет, честно говоря, не видел.

– И нэ дай тэбэ Бог увидеть. Не придирайся. Нормальные дырки. В самый раз.

Отчего-то мне не захотелось больше расспрашивать и придираться к дыркам, понимая, что это последняя вещь, в которой мне хотелось бы разбираться профессионально. Я прошу своего оператора позвать начальника статистов, а также проверить, разместились ли камеры.

Я заметил в отдалении небольшой холм, с которого просматривалась вся поляна, и двинулся к нему. Дойдя, я закурил и стал осматривать поле предстоящей «битвы». Массовка лениво разбирала военную форму, камеры уже заняли три указанных им места, и операторы деловито копошились вокруг небольших песчаных насыпей, устраиваясь удобнее. Трое грузин молча стояли в центре площадки, даже не переговариваясь друг с другом. Солдаты у пушек смотрели на происходящее весьма заинтересованно. Почти все было готово, лишь у блиндажа двое американских операторов безуспешно боролись с маскировочной сеткой, которая закрывала им окна. Я двигаюсь к ним. Один из троих грузин Вахи двигается вместе со мной. Мы почти одновременно подходим к блиндажу и смотрим, как америкосы неловко тянут сетку на себя, пытаясь оторвать ее от окна. Грузин подходит к окну, отстраняет америкосов, достает большой нож, делает два взмаха и освобождает окно от сетки. Лишь с одной стороны сетка закрывает окно чуть больше, чем нужно, кто-то из америкосов указывает ему на этот небольшой недочет. Грузин молча указывает рукой на небо и уходит, оставив америкосов в замешательстве. Поняв, в чем дело, я говорю переводчице:

– С этой стороны солнце будет мешать, переведи.

Америкосы, поняв, в чем дело, дружно аплодируют грузину. Он оборачивается, кивает головой и продолжает идти к Вахе. Переводчицы приносят кофе в больших термосах, разливают его по пластиковым стаканам и обносят окружающих.

Ко мне подходит Ваха со своими бойцами:

– Я нэ нужэн болшэ, Антон?

– Как не нужен? А кто нас увезет отсюда? – смеюсь я.

– Мои машины там будут стоять, за лесом. Как вертолеты улетят, вы закончите и идите к нам, аппаратуру бойцы погрузят. Они аккуратные.

– Спасибо. Тогда встречаемся за лесом. Увидимся.

– Удачи тэбэ, дарагой. – Ваха жмет мне руку, надевает очки и уходит вместе со своими молчаливыми грузинами.

Я про себя еще раз отмечаю его странную манеру говорить то с сильным акцентом, то на чистом русском языке. Наверное, кагэбешник бывший, не иначе, объясняю я эту странность моего нового знакомства. Еще, мне кажется, что он как-то печально посмотрел на меня во время прощания. Возможно, эта неземная грусть во взгляде свойственна всем продюсерам, работавшим в 1991—1993 годах в лесах Чечни, возможно, мне просто показалось. В любом случае Ваха оказался профессионалом своего дела. Что приятно.

Ко мне подходит главный америкос, Джефф Райот. В одной руке он держит пластиковый стакан с кофе, в другой – сигарету. Его ветровка застегнута под горло, но все равно он стучит зубами от холода.

– What’s up, dude?[3]3
  Как дела, чувак? (англ.)


[Закрыть] – спрашиваю я со смехом, хотя и так все ясно.

– Such a cold, Anthony. It’s always like that here?[4]4
  Как холодно, Антон. Здесь всегда так? (англ.)


[Закрыть]

– Of course, it’s not Miami beach, but I’m OK, Jeff.[5]5
  Конечно, это не Майами-Бич, но я в порядке, Джефф (англ.).


[Закрыть]

– You’re Russian bear[6]6
  Ты – русский медведь (англ.).


[Закрыть], – смеется Джефф.

Я снимаю свою куртку и отдаю ее Джеффу, потому что на самом деле не так холодно или просто у меня начинает вырабатываться адреналин, который согревает.

– Take this, Jeff[7]7
  Бери, Джефф (англ.).


[Закрыть].

– O, thank you. And what about you?[8]8
  О, спасибо. А ты как же? (англ.)


[Закрыть]

– I’m OK. I’ve got another thing[9]9
  Я в порядке. У меня есть другая штука (англ.).


[Закрыть].

Я достаю из заднего кармана джинсов плоскую фляжку с коньяком и отхлебываю из нее. Джефф рассматривает мою ветровку, во всю спину которой надпись большими буквами: HOMO MINOTAURUS. К нам подходит переводчица, с которой Джефф начинает обсуждать эту надпись. Она смеется и говорит:

– Знаете, Антон Геннадьевич, у всех режиссеров есть такие специальные стульчики, на спинках которых их фамилия написана. Как у Бондарчука, например. Вы прямо как режиссер.

– Я и есть режиссер, милая моя. И автор сценария, и продюсер, и режиссер. Все в одном флаконе.

Она переводит Джеффу, мы все начинаем хохотать, Джефф надевает мою ветровку, я протягиваю ему фляжку для более быстрого согревания, он делает большой глоток, чуть кривится и произносит:

– Excellent…[10]10
  Великолепно (англ.).


[Закрыть]

Судя по всему, бухло здесь было не только у меня, потому что все участники съемок сгрудились около блиндажа, курят и передают по кругу какую-то бутылку. Кто-то включает непонятно как сюда попавший магнитофон, который начинает играть известный хит Глории Гейнор «I will survive». Над площадкой летит:

 
I’ve got all my life to live
I’ve got all my love to give
I will survive
I will survive
Ooh
 

Я смотрю на часы и понимаю, что до подлета вертолетов осталось семь минут. Взяв мегафон, я скорей шутливо, чем строго, говорю:

– Але, дорогие товарищи, бухать прекращаем, нам работать еще предстоит.

От блиндажа раздается смех, музыку делают чуть тише, но не выключают совсем.

И все пританцовывают якобы от холода, продолжают передавать бутылку по кругу, кто-то из американцев даже подпевает. В общем, атмосфера самая что ни на есть кайфовая. Выглядит это так, как если бы большая компания выехала на игру в пейнтбол и сейчас все «разминаются коньячком», а после игры день плавно перейдет в пикник. В общем, повторюсь, всем очень кайфово.

И тут я услышал гул. Сначала он был где-то очень далеко, затем стал нарастать все ближе и ближе, так, что скоро превратился в стрекот пропеллеров. «Вот и началось», – подумал я. Над лесом появился первый вертолет, за ним другой, третий, четвертый.

– Всем камерам приготовиться! Командам занять свои места! Внимание на крупные планы. «Жертвы» готовы»? – объявляю я начало мероприятия.

– Готовы! – поднимает руку ответственный за массовку. Люди в массовке снимают куртки и предстают в изорванной военной форме, покрытой пятнами крови. Кто-то, одетый в форму работника МЧС, тащит сетку с пластмассовыми конечностями и банки с кинематографической кровью.

– Эй, ты, дятел! – кричу я ему. – Але, я к тебе обращаюсь, «эмчеэсник», куда ты прешься?

– Так ведь вы же скомандовали? – Мужик останавливается и кладет сетку и банки на место. – Как скомандовали, так я и пошел!

– Баран, это я камерам и массовке скомандовал, а не тебе. Декораторы появляются только после боя, когда мы «убитых» снимать будем, понятно?

– Понятно, Антон Геннадьевич. И что мне делать?

– Обратно вали, туда, где стоял. Снимать по моей команде «Оn the air», – объявляю я всем операторам. – Переведите американцам.

Девушки бросаются к главным в двух иностранных командах и, отчаянно жестикулируя, начинают тараторить. Иностранцы дружно смотрят в мою сторону, затем в небо и согласно кивают. На дальних закоулках моего сознания рождается вопрос: «Какого черта „вертушки“ летят со стороны Грузии? Должно же быть наоборот?» Но он тут же подавляется контраргументом о всегдашней тупости военных, заряженных на эту операцию. Картина в моем сознании нарисовалась примерно следующая. Генералы, которые получили бабки, передали по цепочке приказ направить четверку вертолетов для чегото вроде учений. Приказ миновал все звенья и наконец дошел до командира звена (или как он там называется). А командир этот решил, что лететь таким образом будет быстрее, можно сэкономить топливо, потом продать сэкономленное и купить пару ящиков водки. А то, что вертолеты появляются со стороны Грузии, в то время как видеоряд рассказывает о нападении российских вертолетов на грузинских пограничников, так это его, командира, не волнует. Это же не он потом монтировать и ретушировать все будет. Не его задача. Его задача – купить пару ящиков водки. И в этом, как мне в тот момент казалось, лежит вся сермяжная истина российской истории. В паре ящиков водки…

– Jesus…[11]11
  Господи… (англ.)


[Закрыть] – только и сказал Джефф, увидев вылетающих из-за контура леса вертолетов. Вся четверка зависла в воздухе и стала похожа на рыцарей Средних веков, которые стоят в полной боевой амуниции, готовые к ристалищу. Во всяком случае, окна кабины и тупая морда вертолета вызвали у меня ассоциации с рыцарским забралом и закованным в броню боевым конем.

– Impressive! Once I was on the air show, down to New Orlean. That was nothing, comparing what these guys doing![12]12
  Впечатляет! Однажды я был на авиашоу под Новым Орлеаном. По сравнению с тем, что вытворяют эти ребята, то шоу было ерундой! (англ.)


[Закрыть]

– It’s another show, Jeff! It’s totally another show[13]13
  Это другое шоу, Джефф. Это абсолютно другое шоу (англ.).


[Закрыть], блядь. – Я похлопываю его по плечу.

– Блиад! – радостно соглашается Джефф и кивает башкой.

И все-таки какого черта эти ебаные вертолеты прилетели с грузинской стороны? Я беру в руки мегафон и объявляю:

– Всем камерам внимание! Не снимать самолеты над лесом! Не снимать самолеты над лесом! Tолько в воздухе, когда они стрелять начнут! DON’T MAKE ANY PICTURES WHILE HELICOPTERS ARE ABOVE THE FOREST! DON’T MAKE A MOVE TILL I SAY!

Я стараюсь кричать как можно громче и все равно не уверен в том, что мои слова слышны в этом стрекоте лопастей. Один из вертолетов отделился от звена и стал описывать круги над нами. Выглядело это довольно грозно.

– Jesus! – снова говорит Джефф. – Watch that one, Anthony! O my God, check that out![14]14
  Посмотри на того, Антон! Господи, ты только посмотри на это! (англ.)


[Закрыть]

– God is not Jesus, anymore, Jeff! Your God is media! Remember! GOD IS MEDIA![15]15
  Господь не Иисус, Джефф. Твой Бог – Медиа! Запомни! Бог – это Медиа! (англ.)


[Закрыть] – говорю я.

– Sorry[16]16
  Прости (англ.).


[Закрыть]. – То ли у меня проблемы с дикцией, то ли здесь слишком шумно, Джефф наклоняется ко мне и говорит: – What do you mean?[17]17
  Что ты имеешь в виду? (англ.)


[Закрыть]

– I mean that we are making the history today. We are Gods, Jeff! We are Media Gods![18]18
  Я имею в виду то, что сегодня мы делаем историю. Мы боги, Джефф. Мы Медиа боги! (англ.)


[Закрыть] – кричу я ему прямо в ухо.

– Ooh, yeahh![19]19
  О, да! (англ.)


[Закрыть] – поднимает он вверх большой палец.

– ON DA AIR![20]20
  В эфире! (англ.)


[Закрыть] – ору я что есть сил, и камеры утыкаются в небо.

Проходит какое-то время, и звучит гром или что-то, похожее на гром. Я вижу, как из-под крыла самого дальнего от нас вертолета вырывается пламя и ракета вдребезги разносит старый «ЗИЛ», поставленный в качестве декорации. Картинка должна получиться потрясающей. Хорошо бы, чтобы еще вертолеты сменили дислокацию так, чтобы лес оказался перед, а не за ними. «Грузинские» пушки или «зенитки», черт их разберет, начинают стрелять по вертолетам. Вокруг летающих машин возникают облачка из дыма.

Я стою на небольшом пригорке, как Наполеон, ждущий ключей от Москвы. Я уже чувствую вечерний эфир. Такое впечатление, что перед моими глазами проносится выпуск новостей целиком. Я так и представляю себе напряженные лица ведущих «Первого канала», РТР и НТВ, которые не знают, что говорить своей аудитории. Наверняка эти бездари не придумают ничего лучше, чем назвать свои сюжеты одинаково: «Провокация на российско-грузинской границе», в то время как CNN, BBC и прочие выдут в эфир с коротким, но единственно верным титлом: WAR! И миллионы людей сегодняшним вечером позвонят друг другу для того, чтобы начать разговор с единственной фразы: «Видел, что в Грузии творится?» А сотни тысяч счастливых обладателей цифрового телевидения уже не уснут сегодняшней ночью, потому что до утра будут вперивать свои красные глаза в экран телевизора, переключая западные каналы, чтобы еще и еще раз увидеть одну и ту же картинку: кровь и огонь. Они будут жадно ловить каждое слово западных аналитиков в надежде понять, что будет завтра со страной, а еще важней, что будет завтра конкретно с ними? Звонить таким же не спящим друзьям, консультироваться, прикидывать, строить прогнозы. А самые возрастные и малообразованные (но зачастую самые богатые) из них будут зычно призывать на помощь своих жен, наливая себе третий за последние полчаса бокал коньяка:

– Алла!

– Чего?

– Иди, позови Светку, пусть переводит, непонятно ни хера!

– Да спит она уже, отстань ты от дочери!

– Да мне ее сон до фонаря, когда тут такое происходит. Я ее учителю по английскому плачу двушку в месяц, а она спит, видите ли! Пусть встает и переводит отцу. У меня в акциях три мулика, мне надо знать, как себя завтра биржа поведет!

– У тебя брокер есть, вот он пусть и знает. А дочь пусть спит!

– Буди, блядь, я сказал! Бабки мои, а не брокера. Может, завтра спать будем уже в другом месте и на полу!

Мама поспешно бежит на второй этаж в комнату дочери…

А завтра, того и гляди, западные правительства выступят с осуждающими действия России речами, вероятно, даже введут какие-то санкции и направят в Грузию свои миротворческие силы. Президент и правительство начнут оправдываться, собираться на ночные заседания с целью выяснить, кто проспал такую подставу, но будет уже поздно. Биржа немедленно отреагирует, акции российских компаний упадут, потом Standard and Poors, или еще кто, даст отрицательную оценку инвестиционному климату в России и понизит наш рейтинг до невозможного, и все эти умникипрогнозисты, аналитики, брокеры, портфельные инвесторы, политтехнологи и модераторы ситуаций, просто говоря, умоются. Потому что в какой-то момент все пошло не так. И это, заметьте, в самый неподходящий момент. В канун президентских выборов…

А все почему? Потому что один отдельно взятый человек, Антон Дроздиков, замутил весь этот спектакль. Антон, простой и в общем-то хороший чувак, которого в свое время не оценили. А если бы оценили, то ничего бы этого не было. Ни терактов, ни нападений на погранзаставу, ничего. Возможно даже, Антон сочинил бы им другой спектакль, который позволил бы президенту спокойно остаться на третий срок или спокойно передать власть Преемнику. Смотря по обстоятельствам. А теперь нате, жрите говно, ведь вы этого достойны?

Примерно такой текст лихой кавалерией проносится в моей голове в то время, как ракета, выпущенная вторым вертолетом, попадает в артиллерийский расчет, разнося на куски пушку. Из облака пыли и ошметков, возникшего над тем местом, которое еще секунду назад было артиллерийским расчетом, вылетает чье-то тело. «Каскадеры, красавцы какие, – думаю я. – Неужели грузины так работать научились? Это же чистый Голливуд». Джефф, стоящий рядом со своими камерами, оборачивается ко мне, снова поднимает большой палец и кричит:

– Nice job, Anthony![21]21
  Отличная работа, Антон! (англ.)


[Закрыть]

– Welcome![22]22
  К вашим услугам! (англ.)


[Закрыть] – небрежно отвечаю я и снова кричу в мегафон: – Больше крупных планов! Переводчики, скажите иностранцам, больше крупных планов. Работаем быстро, у нас времени еще пять минут, не больше.

Вертолеты начинают работать из пулеметов. Кругом стоит грохот, в воздухе висит пыль. За моей спиной что-то взрывается, и я инстинктивно падаю на землю. Думая о том, что мне как организатору такое поведение не к лицу, я встаю и поспешно объявляю в мегафон:

– Массовка вошла в кадр! Массовка вошла в кадр, легли в развалинах и работаем!

– Так ведь стреляют еще, Антон Геннадьевич! – кричит мне начальник массовки.

– На войне как на войне! – смеюсь я. Действительно, это война. Великая отечественная медиавойна, которую придумал, срежиссировал, воплотил в жизнь и отснял для истории один человек – Я. Я чувствую себя этаким Шивой, который играет роли сразу нескольких сторон – и нападающих, и обороняющихся. И охотников и жертв. Хотя нет, жертв здесь еще нет, аудитория увидит всю нашу войнушку только вечером. И состояние у меня в этот момент сродни наркотическому опьянению. Хотя нет, конечно же нет. Кайф от любого наркотика НИЧТО по сравнению с тем кайфом, когда ты управляешь ситуацией. Когда ты четко понимаешь, что завтра миллионная аудитория, увидев по телевизору войну, испугается, впадет в панику и дальше будет тупо бежать по дороге, которую укажут ей аналитики. Она увидит и услышит войну, которую создал ТЫ, аналитиков, чьими устами говоришь ТЫ. А потом, поверив всему этому, аудитория начнет делать выводы и принимать решения. Но все эти выводы и решения давно уже придумал и вложил в их головы ТЫ. Хотят они того или нет, но у них нет выбора. Потому что медиа давно уже решила за них абсолютно все. А она действительно разумна. Потому что МЕДИА – ЭТО ТЫ…

И несмотря на то что в воздухе висит пыль и видно достаточно плохо, мне кажется, что я различаю вдали солнечные лучи, которых в эту пасмурную погоду не было еще десять минут назад. Реально я вижу, как они медленно начинают прорезать пыль и бьют в нашу сторону. Или все это мне только кажется?

Ко мне подбегает начальник массовки и спрашивает, почему взорвалась машина и пушка, если вертолеты стреляют холостыми? Я начинаю объяснять ему про пиротехнику, заранее заложенные заряды, одновременно смотря на вертолеты. Один из них снова описал над нами круг и завис над лесом. Вот идиоты! Опять над лесом. Блядь, какого черта он опять полез туда? Вообще, какого черта надо было лететь со стороны Грузии?

Вертолет открывает огонь из пулеметов. Пули похожи на косой дождь, первые капли которого падают метров за сто перед группой американского телевидения, а последние, похожие скорее на град, методично сносят небольшую насыпь, сделанную для удобства операторов. Затем они сносят камеры первого ряда, а в финале – самих операторов. Последний из группы, высокий белобрысый парень, по инерции продолжает снимать в эти секунды стреляющий вертолет, пока пули не разрывают его тело в клочья.

Я думаю, что это какая-то чудовищная нелепость и все такое. Катастрофическая ошибка или трагичный сбой приборов у пилота. Я понимаю, что этот вертолет сейчас замолчит и все остальные, увидев произошедшее, резко свалят. Еще я думаю о том, достаточно ли мы успели снять до того момента, когда «вертушки» улетят. Выглядело ли это достаточно натуралистично? Успел ли кто-то снять гибель американской группы со стороны? Мои мысли бегают от «хороший ли получился сюжет» до «как же мы будем завтра отмазываться перед америкосами»? И тут ракета попадает в стоящий чуть поодаль блиндаж, в котором сидит группа, снимающая общий вид поля боя. Я успеваю подумать только о том, как мы боролись с нависающей на окна маскировочной сеткой, которой была укрыта крыша, как ракета натурально пробивает крышу и следует жуткий взрыв. Меня начинает охватывать паника: КТО-НИБУДЬ ПОНИМАЕТ, ЧТО ПРОИСХОДИТ? КАКОГО ЧЕРТА ОН ДЕЛАЕТ?

Гремит еще пара взрывов, которые поднимают в воздух несколько человеческих тел. Я вижу, как Джефф снова оборачивается ко мне совершенно бледный и ничего не понимающий. Что-то подсказывает мне, что все происходящее – это не спецэффекты. Или все это мне только кажется? Тем не менее я кричу ему:

– RUUUUUUUUUUUUUUUNNNN![23]23
  Беги! (англ.)


[Закрыть] – затем поворачиваюсь спиной и несусь сломя голову прочь отсюда.

– What the hell are they doing?[24]24
  Какого черта они творят? (англ.)


[Закрыть] – кричит бегущий ко мне Джефф. – They killed the CNN guys![25]25
  Они убили ребят из Си-Эн-Эн (англ.).


[Закрыть]

– I don’t know, Jeff, I’m really sorry,[26]26
  Я не знаю, Джеф, прости (англ.).


[Закрыть] – отвечаю я, не оборачиваясь.

– YOU TOLD ME IT’S GONNA BE SAFE HERE, BASTARD![27]27
  Ты сказал мне, что здесь будет безопасно, ублюдок! (англ.)


[Закрыть] – Джефф начинает свирепеть.

– Relax, dude, everything is under control,[28]28
  Расслабься, чувак, все под контролем (англ.).


[Закрыть] – пытаюсь я успокоить его.

– What the fuck is under control? Answer me![29]29
  Под каким, блядь, контролем? Отвечай! (англ.)


[Закрыть] – Джефф подбегает и бьет меня в лицо. Я падаю. Он еще пару раз поддает меня ногами с криками «Answer me!», «Answer me!». Я закрываю лицо руками и пытаюсь увернуться от ударов, катаясь по земле. Его всего колотит. Мне удается откатиться от него на достаточное расстояние. Я лежу и смотрю, как Джефф, воздев руки к небу, плачет и кричит, непонятно к кому обращаясь: «Are you a human? No, you’re not!»[30]30
  Разве вы люди? Нет! (англ.)


[Закрыть]

Я встаю с земли и вижу, как вертолеты продолжают поливать свинцом окружающее пространство. Позади Джеффа что-то взрывается, его подбрасывает вверх, меня вместе с ним. Я падаю, каким-то чудом успев вытянуть руки перед собой, но все равно грохаюсь о землю, как мешок с костями. В паре метрах от меня приземляется Джефф. Точнее, то, что от него осталось. Еще точнее – его голова. В ушах начинает звенеть до резкой боли, затем все погружается в тишину. То ли вертолеты улетели, закончив свою работу, то ли я просто оглох. Глядя на голову Джеффа, я вспоминаю нашу первую с ним встречу. Тогда какой-то из главарей его компании сказал, представляя его, что хед-хантеры всего мира охотятся за его головой. Вот она, голова, берите. Это было последнее, о чем я успел подумать. Затем я отключаюсь. Странно, но «I will survive» продолжает играть. Или все это мне уже снится?