Текст книги "Кровь Земли"

Автор книги: Сергей Семенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Что такое?.. Что с головой?.. Что?.. – жалким червячком копошился живой кусочек мозга и недоумевал. Чтобы убедиться, профессор поднял руку и скользнул ею по голове. Тупая, ломящая боль рванула тело. Голова была разбита. Все темя пересекал глубокий пролом.

– Ая-яй!.. Ай!.. – закричал геолог и, как обожженный, вскочил на ноги. – Где же это меня так..?

От потрясающей боли пробудилась мысль. Все мозговые клетки зашевелились. Качаясь, профессор обошел комнату. Боль постепенно утихала. Комната оказалась почти пустой. Но стены и потолок поражали сказочной роскошью. Причудливая металлическая мозаика, разноцветная эмаль, ляпис-лазурь, были собраны в живописные узоры орнаментов. Из узоров, как живые, вылезали и глядели, не мигая, барельефы человеческих и звериных голов.

– Так-так!.. Они самые!.. Сомнений нет!.. – шептал с затаенной радостью ученый, внимательно и долго рассматривая три звериных головы из темно-зеленого минерала.

– Они!.. Они!.. – повторял он, шаря но карманам. – Они!.. Царственные звери… Немые свидетели межледниковых культур. – Фигуры походили на головы тигров с длинными моржовыми клыками. Профессор достал из кармана записную книжку, отыскал рисунок такой же головы и стал сравнивать. – Никаких различий!.. Никаких!.. Он самый!.. Махайрод!.. кинжалозубый тигр межледникового периода!.. Махайрод – потрошитель слонов!.. Гримаса радости скривила лицо. – А где гипербореи? – шепнул он и оглянулся. – Где же люди межледникового периода?.. А-й!.. – схватился за голову и грохнулся об пол. Струйка алой крови потекла из головы по искристой мозаике пола.

* * *

Еще в бытность студентом, Тураев создал любопытную гипотезу о погибшей под снегами последнего ледникового периода культуре Гипербореев. Гипотеза была так неожиданна и малоправдоподобна, что не только профессора, но даже и студенты сочли ее шуткой. Идея о существовании в такие отдаленные времена на севере Европы высокой цивилизации – и не могла не показаться только смехотворной выдумкой. С точки зрения геологии такая гипотеза еще была терпима. Но археологи об этом и слышать не хотели. Теплый климат, богатые ископаемые, близость моря – аргументы геологов – их абсолютно ни в чем не убеждали. Однако Тураев не сдавался. Мало того. Он шел еще дальше. На основании какой-то сомнительной находки, он вздумал утверждать, что Гиперборейская культура не исчезла, что эта культура, может быть, существует и до сих пор.

– Никакой культуры в такой период быть не могло! – веско и безапеляционно отвечали ему.

Тураев искал утешения в своей «находке». Он верил в нее своим необыкновенным чутьем. Этой находкой был не больше, не меньше, как кусок остывшей вулканической лапы. Сама по себе лава не представляла интереса. Но что находилось внутри – являлось незаурядной загадкой. Внутри был вплавлен осколок какого-то металлического предмета, напоминавшего голову махайрода. Лаву Тураев нашел в Исландии, в одну из своих учебных экскурсий. По всем признакам, лава была выброшена вулканом недавно. Но как предмет застрял в ней? – понять было почти немыслимо. Единственным объяснением оставалась мысль, что предмет тоже выкинут из вулкана. Так и решил Тураев. А отсюда и вытекли все его головокружительные выводы о культуре гипербореев. – Раз предмет не расплавился в магме, – рассуждал он, – значит, он – продукт высокой металлургической техники. Если на нем изображен махайрод – должен принадлежать к культуре, древность которой простирается к межледниковому периоду. – Попасть в вулкан предмет ни в каком случае не мог, – продолжил допытываться Тураев, – следовательно, эта культура находится или находилась внутри земли. Вопрос: каким же образом предмет выкинуло в Исландии, раз он принадлежал культуре гипербореев? – Тураев решал просто: – Загадки в этом никакой нет. Потоки магмы могли его выкинуть где угодно, хоть на Огненной Земле.

Вот какими извилистыми путями Тураев пришел к своей гипотезе. Но это была хотя и гадательная, однако все же научная основа его идеи о гипербореях. Неотступно преследуемый мыслью об исчезнувшей культуре, он часто наедине, с помощью фантазии, дорисовывал то, перед чем бессильна была наука. Как у наркомана, в его пылком воображении проходили красочные картины далекого прошлого. Сплетаясь в стройную канву ярких видений, перед ним оживала вся история таинственного народа.

Первая и самая отчетливая картина его фантазии это – море непрерывно падающего снега. То ровно снижаясь тяжелыми хлопьями, то бешено крутясь мерзлый, сухим вихрем, снег падает застилая необозримое пространство, подобное полярной пустыне. Только кое-где, прорезав снежный саван, торчат золотые шпили, верхушки обелисков и башен. Местами, точно под стеклянными куполами, еще вспыхивают и гаснут огоньки. Как затерянные среди полярного океана маяки, они то тускло озаряют, то снова кидают в полумрак густую снежную мглу. Там, где-то в глубине, кто-то отстаивает жизнь от объятий мертвящего снегопада. Ни солнца, ни неба нет над этой жуткой равниной. Они закрыты снежными тучами на многие столетия.

Но вот под снегом исчезает все. Воображение Тураева переносится вглубь, под снега. В просторных роскошных амфиладах, при слабо догорающих под сводами огнях, он видит тысячи трупов. Белые окоченевшие тела, в легких голубых и сиреневых одеяниях, лежат неподвижно, прильнув друг к другу. Все они искрятся тонким слоем инея, как засахаренные мумии.

Но не одних мертвых Тураев видит внутри оледенелого города. Он видит и живых. Одетые в меха, вооруженные инструментами, они неутомимо суетятся около машин. Нагревают замерзающие залы, выкачивают воду, ломают и разбирают на материал стены, крыши зданий и увозят на машинах куда-то в глубь земли. Люди появляются, действуют и исчезают с точностью не живых существ, а каких-то железных механизмов. Лица их никогда не улыбаются. На суровых, сосредоточенных масках лежит печать неукротимой энергии и упорства, это не люди, а какие-то титаны, волю которых не могут сломить слепые силы природы.

Проходят годы, десятилетия, века. На людях уже нет мехов. Они уже среди гигантских кранов, чудовищных машин, с лязгом и грохотом врезающихся все глубже и глубже к самому сердцу Земли. И теперь, среди неустанного стального скрежета, их лица кажутся Тураеву все теми же масками. Закованные в металл, люди мелькают в огненных шахтах, как призраки, обуздывая раскаленные потоки магмы.

Текут многие тысячелетия. Внутриземные силы побеждены. Мертвые блики угрюмых машин уже не окружают людей. Они запрятаны в укромных уголках и, как вечные рабы, не показываясь, служат своим творцам.

И теперь люди изменяются. Упорный труд уступает место непрерывному празднеству. Везде царит расточительная роскошь, всюду только наслаждаются.

– А что же дальше?.. Вырождение и гибель?.. – возвращаясь к действительности спрашивал себя Тураев. И на этом заканчивалась его фантазия.

В течение пяти лет он не расставался со свей гипотезой. Все искал подтверждений. Под конец выбился из сил. Но через десять лет интерес к культуре гипербореев у него возник опять. На этот раз геолог погрузился в древнегреческую мифологию. Известное предание, жрецов Дельфийского храма о «ипервореях» разбудило в его сердце новые надежды. Древнейший греческий миф о существовании сказочного народа в той северной стране, «откуда дует холодный Борей», не случайно совпадал с его гипотезой. В этом Тураев был убежден. А главное: он знал, что наука последних лет перестала смотреть на мифы, только как на поэтический вымысел. В них всегда можно было найти много отраженной истинной жизни.

– Откуда у греков могло возникнуть это сказание? – думал он. – Откуда все эти намеки, что даже их древнейший и любимейший бог Аполлон пришел к ним из Гипербореи.

– Почему, – с досадой задавал он себе вопрос, – рассказу Платона об Атлантиде можно больше верить, чем повествованиям дельфийских жрецов? Кто знает, быть может сами греки происходят от гипербореев?.. Разве это невозможно?.. Разве не могла какая-нибудь группа во время катастрофы переселиться на юг, деградировать, а потом снова возродиться? Ведь не только расовые признаки древних греков отмечают в них северных пришельцев, но и вся их необычайная культура так своеобразна, так непохожа на культуру окружающего восточного мира. И что теперешний грек скорее похож на турка, чем на своего классического предка, только подтверждает мою мысль, – с увлечением подкреплял свою гипотезу Тураев все новыми и новыми аргументами. – В южных географических условиях, среди чуждого «варварского» мира, чудесный осколок богатого северного народа долго устоять не мог. Культура быстро отцвела, как и возродилась. Чистая раса смешалась с арабскими и тюркскими племенами и выродилась.

* * *

Ученый – снова пришел в себя. Лежал он не на полу, а на ложе. Золотой сноп целительных лучей над его телом исчез. Сиял только широкий диск. Комната была та же. У самых ног стоял человек. Голый череп, бледное, безволосое и изрезанное морщинами лицо; длинный желтый хитон на высоком, худом теле украшал его внешность. От больших голубых глаз, глядевших холодным и пытливо-вдумчивым взором, профессору Тураеву почему-то стало грустно и тяжело. Ни страха, ни изумления он не испытывал. Здесь было нечто другое. Им овладело чувство, какое охватывает ребенка перед неласковым «чужим». Слишком безучастно, непростительно бездушно смотрело на него это странное человеческое существо.

Если бы человек заговорил – профессору Тураеву стало бы легче. Пусть он заговорит хотя на своем, на непонятном языке. Но человек молча стоял и глядел. В синих, пустых глазах не было и признака любопытства. Длинные, чуть опущенные седые ресницы, казалось, струили на ученого не греющие серебряные лучи.

На его лице лежал отпечаток какой-то безмерной усталости. Словно этот человек слишком долго жил, все перечувствовал и хотел умереть.

Откуда-то, из глубины, профессор Тураев почувствовал, что перед ним исключительное существо. Простым гипербореем оно быть не могло. Гипербореи, по его еще ранним соображения, если и жили до сих пор, то только медленно регрессирующей жизнью. Достигнув известного предела в своем развитии, они должны были, по законам культурно-исторической эволюции, начать процесс постепенного падения. Скорее интуитивно, чем сознательно, ученый догадывался, что у его ложа стоит, может быть, последний представитель какой-то верховной касты. Может быть, только один он и знает тайну управления машинами, созданными еще в эпоху великих строителей.

Не в силах переносить дальше неподвижный взгляд гиперборея, геолог нервно шевельнулся на постели. Затем приподнялся и сел, с неудержимым желанием заговорить. В тот же миг старик вышел из задумчивости. Глаза засветились сильным волнением. И он поспешно вышел из комнаты. Вместо него в комнату неслышно проскользнули трое гибких, как юноши, людей. Вся одежда их состояла из короткого, от пояса до колен, зеленого трико. В руках они несли нечто в роде ручного катафалка или паланкина.

Профессор Тураев вопросительно поглядел на катафалк. Перевел глаза на людей… Но ему даже и одуматься не дали. Ловкими движениями подхватили и уложили на носилки. Вынесли из комнаты. Почти бегом пронесли по широкому коридору, со светящимся потолком и вьющимися растениями по стенам. В зале, проколотом от пола до потолка толстой трубой, остановились. Здесь ученого, вместе с носилками, конвоиры поместили в цилиндрический вагон и стали стремительно падать по трубе вниз. Через минуту падение прекратилось. Профессора Тураева перегрузили в вагон трубы горизонтальной, и снова понеслись. Однако на этом путешествие геолога не кончилось. Скоро оказалась новая пересадка. Теперь его положили на открытый экипаж-площадку и заскользили в обширном туннеле со скоростью сквозного ветра. Профессор Тураев покорно и терпеливо лежал. Три конвоира стояли неподвижными изваяниями.

Но вот, впереди, сквозь жерло туннеля заблистали яркие переливы огней какого-то гигантского зала. Геолог растерянно заморгал и, от внезапного шума в разбитой голове, снова потерял сознание.

V.

Как инженер Игорин попал в воду? – вопрос большой сложности. На объяснение его ушло бы много времени. Сам же Игорин этого не помнил. Его первым сознательным ощущением, после полета в воздухе, было ощущение воды.

Бассейн, в котором он беспомощно барахтался, был огромный. Теплая вода пропитала всю одежду насквозь и влекла ко дну. Вначале Игорин решился плыть к берегу. Но мраморные берега оказались безжалостно далеко. Тогда инженер поплыл на середину. Там, высоко, из пасти золотого чудовища бил мощный фонтан. Доплыть до фонтана удалось без труда. Но когда Игорин оседлал золотой хребет морского чудища, то почувствовал себя довольно-таки отвратительно. Со свистом вылетавшая из задранной кверху пасти вода обрушивалась вниз целым водопадом. Тяжелые струи немилосердно хлестали тело, срывая обратно в бассейн. Кое-как скинув намокшее платье, Игорин еще раз попытался выбраться на берег. Однако у самого берега выбился из сил и, захлебываясь, пронзительно закричал.

Спустя секунд шесть-семь, рядом раздался глубокий всплеск и чьи-то руки гибко обвились вокруг тонущего тела. А через полминуты еще Игорин лежал на берегу. Изумлению его не было границ. Около, на коленях, стояла полунагая девушка. Как золотая рыбья чешуя, вокруг бедер блестел купальный пояс.

Изумлению Игорина не было границ.

И можно ли сказать: кто из них был больше изумлен?.. Синий блеск ее широко распахнутых глаз говорил об этом так полно и красноречиво. Девушка почти не дышала. С юной груди, с плеч, с отливающих бронзой и янтарем волос, с бедер, замкнутых золотой чешуей пояса, еще скатывались капельки воды. На ее лице не было видно страха. Нет… Такого чувства спасенный не внушал. Она не знала – кого спасла. Об этом кричала каждая черточка, каждое застывшее движение тела. Если бы Игорин сейчас умирал, задыхаясь от попавшей в легкие воды, она бы не нашлась, ничем не помогла, а по-прежнему глядела бы все с тем же немым, безотчетным чувством изумления.

Игорин раньше овладел собою. От взгляда на свое тело он густо покраснел. Кинув глазами по сторонам, – одежда плавала далеко в бассейне – он жалко съежился и отвернулся, не зная, что делать. Лучистые ресницы девушки задрожали. Сделали несколько крылатых, встревоженных взмахов. А грудь часто-часто задышала. Как будто она пробудилась от сна.

Когда Игорин робко обернул глаза – девушки рядом не было. Где-то далеко, в тени примыкающих к бассейну аркад, ее тело мелькнуло и, подобно последнему отблеску дня, пропало. С тоскливым ожиданием Игорин жадно глядел ей вслед. Все остальное для него обволоклось серым безразличием и потускнело. Ни то, что с ним произошло, ни то, что его окружало, теперь не имело никакой цены. Один манящий, колдующий образ завладел его чувствами и умом.

Накинув на себя брошенный девушкой плащ, в виде арабского бурнуса, из тончайшей воздушной ткани, Игорин, как зачарованный, двинулся от бассейна. Прошел голубые, самосветящиеся своды над стройными рядами белых колонн. Долго блуждал среди каких-то статуй на высоких пьедесталах из желтого мрамора.

Нередко на пути попадались такие же, как и он, закутанные с головой мужские фигуры. Они скользили молча и неторопливо, с равнодушными лицами. Лунатически расширенные зрачки глаз бесцельно глядели вперед. Это были какие-то потерявшие жажду к радостям жизни существа.

Женских фигур Игорин не видел. Иногда ему чудилось, что все это с ним не на яву, а во сне. Но необычайного было так много, что его притупленные чувства уже не останавливались ни на чем. Лишь от одного он освободиться не мог. Правда, это была только женщина; может быть с более обаятельным и утонченным телом, но… и все. Однако Игорину именно она и казалась самым необыкновенным из всех виденных им чудес.

Шел он не оглядываясь. Оглянись он хоть на миг – увидел бы ту, которую искал. Как привидение, она следовала за ним по пятам, с пугливой грацией. При каждом малейшем повороте Игорина девушка вздрагивала и останавливалась. Пряталась за статуи, перебегала, протягивая руки, от одной колонны к другой движениями ныряющей среди волн сирены.

В чертах лица и во всей ее фигуре было столько мучительного любопытства к этому неведомо откуда свалившемуся в бассейн существу, что Игорин должен был почувствовать и невольно обернуться.

Наконец, инженер увидел над собой небо. Оно так поразительно напоминало надземную лазурь ясного летнего дня, что Игорин мысленно перенесся туда. Рокочущие по камешкам ручьи, озера, поросшие с берегов аиром, зеленые холмы, ровная полоска леса за ними, были раскинуты под голубым небом в духе истинного наземного пейзажа. И солнце было, хотя и не такое живительное, лучезарное. Великое искусство подземных обитателей, должно быть, хранило в этом уголке память о подлунной прародине.

Вдали, над густо усеянной цветами полянкой, Игорин увидел любопытное зрелище. Целый рой юношей и девушек летал в воздухе. Игорин подошел ближе. Летающие, под звуки призывной музыкальной мелодии, легко опускались вниз, подпрыгивали и снова взвивались в воздух. Грациозными, танцующими движениями, они припадали в ритм музыки друг к другу. Расходились. Опять соединялись в пары.

Каким образом они летали? – Игорин сначала понять но мог. Но когда над их спинами разглядел маленькие прозрачные баллоны – загадка стала ясна. Баллоны заключали сильный летучий газ. Музыкой служили их собственные голоса, подобранные, точно струны в одной гигантской арфе.

Игорин увидел любопытное зрелище. Целый рой юношей и девушек летал в воздухе.

Но вот нежная мелодия разом перешла в пламенную симфонию. Девушки и юноши замелькали, изгибаясь и вытягиваясь упругими змеиными телами. Они походили на разбушевавшихся в кристально чистом море нереид. Как полеты стрел, прыжки стали неуловимо стремительными, движения – взрывами бурной радости.

Так продолжалось несколько минут. Игорин не мог оторвать глаз от причудливо-пленительного танца. Вдруг, стройная гармония музыки и танца оборвалась. Рой рассыпался. Игорин невольно взглянул на «небо» и остолбенел. По голубому фону, как молнии, запрыгали огненно-красные зигзаги. Непонятными знаками они чертили и кромсали небо. Будто некто издалека лучами посылал предостерегающие зловещие сигналы и, предупреждая, звал к спасению. Молодые тела испуганной голубиной стаей взлетели в воздух и с беспорядочными криками скрылись вдали.

– От чего они спасаются?.. От какой опасности?.. – С недобрым предчувствием какой-то подземной трагедии подумал инженер. На секунду в его голове задержалась мысль, от которой он похолодел. Он вспомнил пробитую «Плутоном» в город машин брешь. – Но может быть подземные жители, узнав об этом, уже устранили опасность? – гнал от себя Игорин страшную мысль. – Может быть магма уже успела остыть в туннеле? – Ему показалась неслыханным преступлением вся их подземная экспедиция. Нет, это невозможно! Невозможно! Какое безумие! – схватился за голову Игорин. – Погубить целый мир!.. Целый народ… и погибнуть!.. От какой-то случайности!.. Что за бессмыслица!.. Нет!.. Нет! – не своим голосом закричал Игорин и в слепом страхе побежал, куда глядели глаза. – Куда я бегу? – внезапно остановился инженер среди какого-то сложного лабиринта галерей, и почувствовал всю нелепость – бежать неизвестно куда.

С ним поравнялась легкая фигура девушки и, сверкнув золотым поясом, пронеслась дальше.

– Это она!.. она!.. – и Пгорин позабыл страх, он почувствовал, что готов бежать за этой путеводной звездой хоть целую вечность.

VI.

Механик Захаров приподнялся на одно колено и стал озираться. Но воздушный вихрь ослепил глаза и опрокинул на спину. Захаров снова поднялся. Опять на спине. Так повторилось несколько раз. Наконец, ему удалось за что-то ухватиться и, прикрывая левой рукой от ветра глаза, осмотреться кругом. Разглядеть хоть что-нибудь было трудно. Кроме бешено рвущего ветра, мешал серый и густой, как стальная пыль, полумрак.

– Ничего но вижу!., ни… чего!.. Хоть глаз выколи!.. – вытирал набегавшие слезой глаза Захаров. – Где же они?.. Куда их занесло?.. Только сейчас за меня держался Игорин. Даже галереи не видно, откуда выкинуло-то… Вот дьявольщина?!. В какую трущобу запихнуло! – Воздушный поток с визгом и воем рвал на нем одежду. Издали доносился такой гул, будто там вертелись и ревели тысячи пропеллеров.

– Ну, теперь мне труба!.. Не иначе, как в воздухонапорную камеру попал, – безнадежно решил Захаров. – Раздавит где-нибудь, как червяка!.. – Чтобы лучше разглядеть камеру, Захаров еще раз попробовал повернуться кругом.

– Воздух, должно быть, отсюда подается… А куда подается воздух? – он так и не докончил. Ослабевшая рука разжалась. Тело помело в темноте ветром. Скользя на спине, Захаров, как подстреленная птица, раскидывал руками, чтобы уцепиться. Но бесполезно. На гладкой, полированной поверхности не было ни малейшего выступа. Перекатывая, точно набитый мешок, Захарова сунуло куда-то в канал. Пронесло. Потом со свистом засосало в узкую трубу. Катало и таскало еще где-то. В довершение, полуживого, окунуло в воду. Попади он сюда головой – был бы конец. На счастье, голова оказалась на песке, а тело – в мелкой речушке.

Долгое время Захаров лежал без движения. Затем, вздохнув, вылез из воды. Огляделся. Кругом был не то лес, не то сад какой-то. Ни солнца, ни голубого неба вверху не было. Был только мерно разлитый голубовато зеленый свет. Растительность на обычную, на наземную тоже не походила. Цвета растений показались Захарову бесконечно разнообразными, а формы – хрупкими. Но и те, и другие дышали какой то искусственной пышностью, изнеженной красотой. Крупные деревья имели вид тяжеловесно-темных олеандр, кактусов, орхидей, а маленькие растения, наоборот, напоминали изящных карликов, недоразвившиеся пальмы, маслины, кипарисы. Почти все растения имели тяжелые, местами созревшие, плоды. Некоторые покорно гнулись под их бременем до самой земли. Захаров сорвал одни, похожий ни крупный гранат. Повертел перед глазами и стал закусывать. Плод оказался сочным и ароматным, как ананас. Присоединив к нему полулитровую порцию воды из речки, механик почувствовал себя совсем недурно, хотя, сказать по правде, и скучновато. Его, как дизель, крепко свинченный мозг питал и вдохновлял мир железных вещей. Здесь, среди природы, его мозг оказался точно жук на стекле. Пищи для него тут не было.

Чувствуя от всего происшедшего путаницу и полную неразбериху в голове, Захаров и не пытался отдать себе в этом хоть сколько-нибудь ясный отчет. Неожиданные пертурбации его просто ошеломили. Осталось одно непреодолимое желание: дать отдых изнуренному телу. И механика стало клонить ко сну.

– А людей что-то не видно… Вымерли, – подумал он, пробираясь среди деревьев и разыскивая место где бы прилечь.

В ответ на эту мысль листья зашелестели. Из кустов поднялось большое львиное тело. Почти перед самым носом Захарова оно потянулось зажмурясь, сонно зевнуло могучей пастью с двумя саблями клыков, и скрылось за деревьями, гулко щелкая по бокам мускулистым хвостом. Механик выпучил глаза и попятился. Сонливость как рукой сняло. – Вон… что!.. Тут ухо надо держать востро. Чуть в самое логово не угодил… Экий волкодав! – И механик, содрогаясь при одном воспоминании, возвратился опять к речке. Опасливо присматриваясь, пошел вдоль течения.

Скоро перед глазами Захарова выросла полупрозрачная, стекловидная стена. Речка уходила под стену в туннель. Высоту стены определить было невозможно. Она высоко пряталась в зеленоватой мути искусственного неба. У самого туннеля покачивались на воде две плоскодонные и совершенно круглые шлюпки. Влекомый любопытством к их странному виду, Захаров подошел и залез в одну.

– Автомат!.. – удивленно воскликнул он и хотел выпрыгнуть. Но было поздно. Шлюпка плавно оторвалась от берега и скользнула под свод туннеля. Около четверти часа Захаров проплыл в полутемном туннеле, освещенном лишь фосфорическими точками сырого свода. Шлюпка ровно скользила посредине течения. Когда туннель окончился, перед его глазами развернулась грандиозная и жуткая картина. Огромное озеро под черным, косматым небом, с черным блестящим кубом посредине – вот что увидел он. Пределы озера сливались с густым, непроницаемым мраком. Но кубическое здание было видно хорошо. Четыре двадцатисаженных столба по углам освещали его кроваво-красными огнями, словно какие-то невиданные факелы.

Огромное озеро под черным, косматым небом, с черным блестящий кубом посредине – вот что увидел Захаров.

– Дон!.. Дон!.. Дон!.. – внезапно донесся оттуда рыдающий, будто колокольный звон. Захаров съежился. Он не был пуглив, но звуки потрясли всю его душу. В них послышался неизъяснимо печальный живой человеческий вопль. Захарову показалось, что кто-то умирал, расставался с долгой жизнью и, умирая, ужасался небытия. Шлюпка неудержимо несла его на звуки, к мрачному кубическому храму. Красные пламенные отблески факелов на черных стенах, на застывшей воде, бежали навстречу. – Дон!.. Дон!.. Дон!.. – стонали звуки, рождая тревогу и страх даже в угрюмо притаившемся омуте воды. – Дон… Дон… Дон!.. Вот шлюпка стукнулась о широкие ступени храма и остановилась. Охваченный непонятной силой, Захаров выскочил из шлюпки и бросился внутрь. Пробежал лестницу, арку, и… оцепенел.

Перед ним было обширное пространство черного каменного зала. Белый, режущий глаза свет вырывался из бездонной квадратной пропасти посредине. На дне пропасти что-то стихийно бурлило и клокотало.

В эту пропасть, под неумолимый, плачущий где-то в высоте звон, кидались люди. С каждым ударом в пламенеющую бездну летело тело. Длинной вереницей, в белых одеждах, люди подходили один за другим и с высоко поднятыми руками прыгали вниз.

Захаров обезумел от ужаса. Он глядел на их морщинистые, старческие лица с широко раскрытыми голубыми глазами, видел их бодрые, нестарческие движения и ничего не мог понять. Ошеломленный впечатлением, его ум не в силах был выдавить такой мысли, которая ему объяснила бы происходящее.

По какому тайному закону эти люди добровольно умирали?.. Почему, еще сильные и бодрые, они желали смерти?.. Это ему казалось только кошмарным и непостижимым.

Над пропастью осталась последняя жертва.

– Дон!.. – скорбно вздохнул последний звон. Короткий взмах рук… и, развевая одеждой, тело исчезло в раскаленной глубине. Вслед за этим с пола поднялась целая стена и бесшумным автоматом опустилась на могилу. Кругом разлился душный полумрак. Захаров опомнился. Точно сумасшедший, сорвался с места и пробежал зал насквозь. Попал в светлую галерею, откуда шли умирать люди. И медленно побрел, глядя вперед усталым, грустным взором.

– Так вот она какова, эта Кровь Земли?!. – выплывала из подсознания разгадка. – Здесь все ей подвластно… И жизнь, и смерть… Все подчинено единой силе… До чего дошли люди, отгородившись от всего остального мира!.. До поклонении энергии, до обожествления! – Захаров с негодованием плюнул. – Только под землей и можно додуматься до такого дикого культа!

Захаров был мало начитанным человеком. Особенной скудностью отличались его сведения из области психологии и истории культуры, чтобы глубже вникнуть и осмыслить все то, что он видел. Но большой природный ум ему многое подсказал. Он не мог не почувствовать, что на его глазах происходил религиозный ритуал древнего, быть может, вымирающего народа. Только угасающая культура, потерявшая творческий огонь прежних завоевателей внутриземных сил, могла опуститься до этого. Неуменье расширять эти завоевания, постоянный страх перед катастрофой старого, износившегося города машин, в результате должны были привести к религиозному чувству. Единая сила всей жизни, всего движения подземного мира – Кровь Земли стала предметом священного трепета и поклонения.

Поглощенный потрясающей картиной ритуала, Захаров не заметил, как свет в галерее стал меркнуть, бледнеть, а тени – быстро сгущаться. Скоро свет потух совсем. Но механик, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, продолжал двигаться вперед. Он двигался почти бессознательно. Какая-то гордость все еще живого тела боролась с бессилием и неудержимо влекла. Так Захаров проплутал полчаса. По дороге попалась лестница, ведущая куда-то вглубь. Захаров спустился по ней. Прошел длинный коридор и, неожиданно, вдали увидел слабый свет.

– Эха-ха ха-ха! – долетел до его слуха из какого-то обширного зала хриплый, раскатистый хохот. Собрав последние силы, Захаров кинулся на звуки. Он узнал в них голос профессора Тураева.

VII.

Первое время профессор Тураев был ослеплен морем переливающегося кристаллического света. Тело его лежало на животе, на какой-то гладкой, шлифованной поверхности. С чувством только что вылупившегося из яйца он беспомощно мигал. Приподнимался на руках и водил разбитой головой и плечами то в одну, то в другую сторону, движениями большого озирающегося ящера.

Ему очень хотелось сесть. Но сесть все не удавалось. Тяжелая, будто чугунная гиря, голова пригибала его тело книзу. Наконец, после больших усилий, профессор Тураев сел, подогнув под себя ноги. В этой позе он походил на внезапно ожившего китайского идола. Глаза по-прежнему хлопали. От мучительной боли в голове нижняя губа оттопырилась и повисла.

Вокруг него раскидывался величественный зал, имеющий вид колоссального круглого амфитеатра или цирка. Высокие каменные ступени, охватывающие кольцами арену, были сплошь усеяны людьми. Несмолкаемый шум многотысячных голосов, постоянное движение толп по ступеням указывали на сильное волнение собравшегося сюда народа.

Амфитеатр казался почти фантасмагорией. Все обширное пространство стен и даже ступени были облицованы огненно-кристальным, как топаз, минералом. Неуловимая игра и переливы каменных граней делали амфитеатр каким-то постоянно вспыхивающим, гаснущим и вновь оживающим миром.

Искусственного освещения в амфитеатре точно и не было. Весь свет будто истекал от кристаллически граненой облицовки. Но это только казалось так. Свет был где-то скрыт и только отражался каменными огнями.

Над амфитеатром, взлетев на стосаженную высоту, светился изменчивым, прозрачным мерцанием купол. Своим разлитым, воздушным сиянием он напоминал уменьшенный предвечерний небосвод.

Профессор Тураев сидел посредине арены, в самом центре амфитеатра. Позади стояли три конвоира. Ученый не двигался, а лишь бессмысленно и тупо обводил глазами вокруг. Он словно был в каталепсическом сне.

Но таким представлялся его внешний вид. Шума в амфитеатре он, правда, не понимал. Однако, волны бредового жара, пробегавшие от поврежденной головы по всему телу, распаляли в нем жажду какой-то разгадки. Нарастающая тревога многотысячной толпы вокруг тоже влияла на него.