Текст книги "Просто сказка... (СИ)"

Автор книги: Сергей Тимофеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Засомневался все же Ерофей. "Ты, говорит, немчину не больно-то верь. Лягвы у него с неба валятся... Греча в горшках... Сам, небось, видел, где молонья в сарай там, али в скирду угодит – вот тебе и подался красный петух по застрехам..." – "Земля слухами полнится, не унимается тот, дым без огня не бывает. Может, и соврал чего, ну да ладно не приврать – и правды не сказать. А молонью-от не руками ж голыми хватать, а в чугун". Уломал-таки.

Вот дождался Ерофей грозы, чугун приспособил, ждет. Только молонья глянулась, как он ей навстречу поспешил. Ловит-ловит, никак поймать не сподобится. Все рядом да рядом. Почесал царь голову, и смекнул, что, может быть, подманить ее, окаянную, надобно. Бросил он в чугун несколько золотых, да в самые тучи и подался. Как в воду глядел. Только он, значит, в небо, в самую середку забрался, тут она и случилась. Аккурат в чугун и бабахнула. Уж не знаю, золотая там, али не золотая, а только корабль задрожал весь, ровно зверь-подранок, да и вниз на всех парусах. Дымом черным заволокся.

Видит Ерофей, дрянь дело, сиганул на летале, прямо в окно терема своего царского угодил. Не сам, конечно, ветром занесло. А корабль летучий так и сгинул с глаз долой. Погоревал-погоревал царь-батюшка, хотел было боярина того в острог сослать, где там... Его уже и след простыл.

Корабль же тот, надобно сказать, аккурат в сад-огород мужику одному угодил, ну, тому, кто сейчас на ВВЦ живет, Демиду, по батюшке Яковлеву. Мужик тот справно жил, с царем на дворе да только без царя в голове. Прослышал он где-то, что ежели, к примеру, рядом с помидором там, али огурцом, траву какую посадить, так они вырастают – ого-го! – не в подъем. Одна загвоздка. Трава к кажному должна своя быть, да высаживать ее с заговором-наговором надобно, опять-таки своим, да время подобрать, да фазу луны... Вот он и принялся хозяйствовать – половину огорода извел. Крапиву, правда, вырастил знатную, аж по самый конек, на крыше-то. Ох, чуть не соврал. Репа однажды ему удалась. Такая вымахала, чуть не всей деревней тащили. Не осилили, окапывать пришлось. Сладили кое-как. Так пока вилами-лопатами махали, все вокруг истоптали, поди разгляди, что за траву рядом высеивал.

Вот ему в крапиву чудо летающее и угодило. Поначалу не заметил Демид, а как обнаружил, глаза вытаращил, что за счастье ему такое привалило, прямо-таки с неба свалилось. И так прикидывал, и эдак – ладья, она ладья и есть, ей по воде плавать надобно, а не в огороде пугалом торчать. Озерцо-то вроде недалече, рукой подать, да не дотащить. На дрова хотел, рука не поднялась на резьбу узорчатую. Почесал голову, плюнул осердясь, и знать позабыл. Нехай себе в крапиве стоит.

Сколько годков минуло – про то сказка ведает. А только случилось через ту деревеньку немчину заезжему проезжать, из... из... не упомню никак. Вот как самого звали – помню. Барон фон Тузомшлёп. А куда его занесло – начисто отшибло. Князь его ихний послал, путь Великий Шелковый разведать, да что за народ там живет, да как бы с ними торговлю определить. А шелк – нитка, сказывал, такая. Червяк какой-то есть, ты его листвой кормишь, особенной, а он тебе с задней-то стороны нитку и выдает. Из нитки той, сказывал, одежды знатные выделывают, не нашим чета. И носят-то их ханы да вельможи, а ежели кто из простых наденет – тому голова с плеч. И червяков этих по-особому содержат, стражи понаставлено – видимо-невидимо, чтоб, значит, украсть невозможно было. Я, делом, столько червей обсмотрел, и листьями кормил, и травой, и чего только не пробовал – один гумус идет. Ну слепому ясно – брешет как сивый мерин.

Остановился он случаем у Демида: телега его, вишь, поломалась. А Демид – он лучший на деревне по дереву. Для него телегу там, сани, избу – раз плюнуть. Ну, после окончания дела-то, вестимо, за стол. Яковлевич только во вкус вошел, а барон этот уже лыко не вяжет. Такие пули лить стал, мое почтение. Но сказывать мастак. Заслушался Демид. А тот и рад.

Вот вы, говорит, мужики сиволапые, а у нас в Неметчине куда ни глянь – везде чудеса. Что он там про них плел – уши вянут. Вот тут он и сказани: остров, мол, у них есть, как есть летающий. Только вот как кличется позабыл. Ну да это и не важно. Вот где люду ученого не перечесть. Кажинный как минимум академик. Куда глаз ни кинь – всюду вивлиофики, потому, все хозяйством занимаются, книжки пишут, читать, правда, не читают – времени нет, зато все-то у них схвачено. Вот, к примеру, мизгирь. Сидит себе, мух-бабочек ловит. Так нет же, один из этих самых академиков сети его рыболовные плести приспособил. Другой – кротов колодцы рыть, третий – кукушку на часы солнечные посадил. А еще один свиней огород копать учит. Ты, говорит, ямку сделай, да труфель туда брось, гриб такой – первое свинячье лакомство. Ямку засыпь, шаг сделай, да новую-то и выкопай. Как закончил – пускай свиней, шесть раз по сто. Так они тебе весь огород перекопают. Не понял Демид. Зачем же мне, говорит, свиней пускать, ежели я через каждый шаг яму копать буду? А удобрение? – немчин спрашивает. – Забыл? Вот то-то и оно.

Взяло тут Демида за живое. Мне твои академики не указ, кричит, да кулаком этак по столу, у меня свое диво летучее есть. А ну пошли. Пошли они, ну и, как водится, заблудились. Крапива высокая, мед, опять же, выстоявшийся... Обстрекались, пока нашли, ровно рой пчелиный невзначай потревожили. Глянул фон этот, рукой махнул, да обратно по тропке проторенной отправился. Знать, уел его мужик простой. А может, крапива. Вернулись в дом, Тузомшлёп кваску принял, обмотался рушничком мокрым, один нос торчит, острый, что твой клюв, и на лавку завалился. Непривычный, видать, к меду нашему. А Демид ничего. По хозяйству там, прибрался, на крылечке посидел, спел от души на всю деревню...

Поутру барон прочухался, глаза продрал, коней запряг, в телегу починенную, ехать собрался. Только напоследок Демиду, за работу его знатную, помимо барыша, слова заветные шепнул, чтоб корабль тот летучий, ежели он только не подделка какая, в небо поднять да на землю спустить. Да Яковлевич и не послушал его толком, рукой махнул. Куда, мол, нам в небо, со свиным рылом в калашный ряд. Человек – он по земле ходить должон, на то ему и ноги дадены. А птице перья, то есть нет, не перья, конечно, крылья. Вот и пущай летает. Пожал плечами Тузомшлёп, мужику счастье привалило – сам не хошь, так продай, мошну недурную взять можно. Ну да хозяин барин. И уехал себе в свою Неметчину.

А Демид про разговор тот и думать забыл. Потому и пострадал. Послала его как-то раз баба его, Маланья... Ох, баба, вот баба, так баба... Хозяйка, каких поискать. Вот однажды блинов напекла, на свадьбу... Ну да ладно. В другой раз расскажу. Так вот. Послала его Маланья крапиву эту самую выкорчевать с глаз долой. Раскричалась. Ты, шумит, что хошь делай, агроном липовый, а пока всю травищу как есть не изведешь, запомни, всю, до стебелька единого, домой лучше не вертайся. За немчином своим поезжай, даром сколько меду извели – страсть одна. Кричит, руки в боки, на ухват поглядывает.

Куды ж бедному крестьянину податься? Забрался он на корабль, прислонился к мачте, думы горькие думает. Потом ходить начал. Руками размахивает, жену передразнивает. Возле дома, вишь, слова поперек не сказал, – а как скажешь, тут и ухвата отведать недолго, – а тут разошелся. Ишь, кричит, но вполголоса, неровен час, хозяйка услышит, крапива ей не по нраву. Иные вон из крапивы шти варят, салаты там... С немцем езжай, как же, поехали!..

Махнул он эдак рукой... Чует, затрясся корабль, аки тур подраненный. Струхнул Демид, невдомек ему, что слово заветное произнесено. Упал ничком на палубу, в мачту вцепился, побелел весь, орет, рятуйте, мол... Где там! Ладья даром что корни пустила – дерево-то свежее на постройку пошло, да силища в ём неуемная – поднатужилась-поднапружилась, да и пошла себе потихонечку-полегонечку к небесам подниматься. Да не одна – десятин с собою прихватила – не сосчитать. И деревню, и пруд, и леса-луга-пашни, все как есть.

Шуму было, как обнаружилось, во всю Ивановскую. Побить мужики Демида хотели, а делать-то все одно нечего. Место, где земля их прежде была, водой быстренько заполнилось, ключей-родников там подземных невесть сколько оказалось. Вот и летают с той поры. Куды ж деваться? Слова-то, чтоб обратно вернуться, забыты накрепко. Потужили-погоревали, делать нечего. А как отошли маленько, Демид им сказочку немецкую рассказал, про остров их летающих да про академиков. Ну там, академики – не академики, а остров нашенской ВВЦ и назвали... Не сразу, правда, после обсуждения длительного...

– Вот и прибыли, – перебил рассказ Конька орел. – Приготовьтесь, сейчас посадку совершать будем. Вон, видите, пятачок за гумном, песком посыпаный, это специально сделано. Для меня.

Промахнулся орел. То ли навык потерял, то ли уболтал его Конек повестью своей долгой, да только зазевался-зацепился он когтями за землю, перевернулся и, проехав несколько бороздами, уткнулся до половины клюва. Клетку шарахнуло, обитатели ее полетели вверх тормашками, ажно искры из глаз посыпались, а тут еще голос насмешливый раздался, даром что птица ответить не могла по причине тяжкого своего положения:

– Гляди-кось, явились – не запылились. Слышь, Демид, встречай гостей дорогих-незваных, ендову летающую. Эк его клювом угораздило, что твое рало... Веди быка, цепляй к хвосту, сейчас пахать будем.

На крыльце, сопровождаемый скрипом двери, возник Демид, и у Конька с Владимиром разом отвисли челюсти. Снизу вверх вырисовывались сверкавшие глянцем сапоги, штаны с лампасами в обтяжку, жилетка-косоворотка (также в обтяжку) с ослепительно белым треугольничком в нагрудном кармане, цветок шиповника в петлице и галстук-бабочка. Увенчивала фигуру традиционная борода лопатой, широкий растопыренный нос картошкой, широко открытый рот, выпученные глаза и торчащие густые космы. Но вместо потока бранных слов, с крыльца раздалось грозное: "А-а-апчхи!", пригнувшее к земле близкие кусты и ветром пошелестевшее по траве в сторону недалекого леса. Только тут наши путешественники обратили внимание на кисет с нюхательным табаком – крошечный вышитый мешочек, совершенно потерявшийся в заскорузлых ладонях, размером с лапу взрослого медведя.

Демид тем временем важно прошествовал к проштрафившемуся орлу, чистившему клюв от набившейся земли, обдав присутствовавших густым запахом аниса.

– Это надо же, – авторитетным тоном заявил он. – Вы только погляньте, люди добрые. Аккурат в самую точку. Всю заросль мне начисто свел.

– Какую такую заросль? – недоуменно бормотнул орел.

– Не какую такую, а бамбуковую.

– Какую-какую?

– Бамбуковую, курья твоя башка! У нас тут мужик один соседний, из бывших служивых, медведя себе заморского раздобыл, пока тебя носило невесть где, коалой прозывается. Так он теперь на участке своем вкалипты высаживает, потому – медведь тот только ими и питается. Ну а я, чтоб не отстать, пандой. Тоже медведем, и тоже заморским. Так вот эта панда тоже не лыком шита – окромя бамбука ничего не признает. Да только в моем медведе прок больший, потому – удилища из этого самого дерева делать можно. Понял теперь? Мы тут, спасибо немчуре, цивилизацией стали.

– Чего-чего? – вконец обалдел орел, а вслед за ним и Конек с Владимиром.

– Ну, окном в Европу.

Если цивилизацию орел еще худо-бедно снес, то теперь на него было жалко смотреть – выглядел он хуже некуда.

– Окном...

– В Европу, – назидательно поднял палец вверх Демид. – Бывает окно в избу, а бывает – в Европу. – Впрочем, видно было, что кто-то когда-то что-то мужику об этом рассказывал, нечто прочно на текущий момент забытое, в чем он не мог бы сознаться ввиду очевидной собственной значимости при дальнейших расспросах. Яковлевич и сам понял это, поскольку поспешил пуститься в пространные разъяснения.

– Цивилизация – это цивилизация, – авторитетно заявил он. – Точно так же как Европа – это Европа. И спорить тут не о чем. А еще культура. У них там развалин исторических – пруд пруди, и все культурные.

– Нашел чем удивить, – фыркнул Конек. – Да мы по этой самой культуре, ну, по развалинам то есть, любой Европе сто очков вперед дадим.

– Опять же языки иностранные знают, – продолжал Демид, не обратив внимания на невежественное замечание Конька. – У любого спроси, он тебе на иностранном и ответит. Оружие свое кирпичом не чистят. Грамоту в академиях и университетах пишут, а не как у нас, – он кивнул в сторону забора, на котором виднелись свежие затесины. – Облаять человека там запросто невозможно, это у них запрещено, на это у них суды есть, и пресса, – мужик полез пятерней в бороду, видимо, исчерпав свои познания о цивилизации. Потом вдруг вспомнил. – Да. А еще политес у них. Это как вести себя по-культурному. Пятерней, к примеру, в тарелку не лазить, ежели она чужая, и о бороду ее не вытирать, опять же, об чужую. Бабе уступать должно. Не во всем, правда, – дорогу там уступить, работу по хозяйству... На службе государственной мзду не брать. Дают, – отвернись, чтоб человеку срам глаза не выел, подставь так незаметненько кармашек растопыренный, – и тебе покойно, и приносящему не обидно. Родню не забижай. Сам в люди выбился – родне помоги... – Он опять потеребил бороду. – А еще дороги у них – любо-дорого посмотреть. Замощены камнем, ведут тебя прямо из Царьграда... ну, там в другой какой город никуда не сворачивая, на каждом перекрестке указатели стоят, куда дорога ветвится, ни тебе ухабов, ни рытвин... Едешь себе на телеге да на натуру любуешься...

– Нет, ну ведь брешет же, – чуть не расплакался Конек. – Где ж это такое видано, чтоб без ухабов?

– И от всего этого, – закончил важно Демид, не обратив внимания на слова Конька, – то бишь от цивилизации, культуры и политесу, есть у них повсеместное богатство и процветание.

– Да полно врать-то, – неожиданно вскипел орел. – Какое там повсеместное богатство!.. Прощелыги все безденежные, вот что я тебе скажу, а уж я-то знаю! Кому и знать-то, как не мне? Потому – я птица полета высокого, далеко вижу, можно сказать, прямо державная птица. У меня, может, всей этой твоей Европы на две головы хватит! И без них ведаю, как богатство добыть да цивилизацию обустроить! Я, может, к самому князю со своим прожектом...

– И что же ты такое удумал? – скептически улыбнулся Демид.

А удумал орел то, чем в наше время уже давно никого не удивишь – лотерею. Правда, называл он ее по-старинному – конаньем, бросанием жребия. По его словам выходило следующее. Стоит, к примеру, корова, десять резан. Ну откуда у пахаря-ратая такие бешеные деньжищи возьмутся? Иное дело – пол-резаны. Собери двадцать человек, дай каждому по палочке с особыми чертами и резами (по пол-резане за палочку), такие же в мешок положи, потряси хорошенько, одну вытащи. С чьей знаки совпадут, того и корова. Так и получается: мужику – корова, а тебе – чистый прибыток в девять с половиной резан. Тут каждый раскошелится. Кому ж неохота корову за бесценок?

Любо-дорого вещала державная птица. Перья растопырила, глаза горят, когти землю дерут. Убедительно. Яковлевич ажно рот раскрыл от удивления. И быть бы ему посрамленным со своими цивилизациями, да только взяло его не к месту сомнение.

– Ты погоди горло драть-то, – осадил он орла. – Не на митинге. По-нашему, вече. Ты корову-то за сколько купишь?

– За десять, – гордо ответил тот.

– А отдашь за сколько?

Орел призадумался.

– Вот то-то и оно, – подытожил рассудительно Демид. – Вот ежели б ты пятьдесят мужиков взял, то была бы польза... А двадцать – никакого тебе проку не будет.

– То есть как это не будет? – тут же вскипел орел. – А ежели у меня, скажем, коровы вообще нету? Повинюсь, обмишурился, мол, да и верну монету победителю, а уж остальные – не взыщите, ошибиться каждый может...

– Побьют, – со знанием дела ответствовал Демид. – В пух и перья. Такое дело без коровы никак нельзя. Мы с тобой по-другому поступим, ежели ты меня в долю возьмешь...

Тут он спохватился и подозрительно глянул на Владимира и Конька.

– Да чего ж это мы все в огороде стоим, пожалуйте в избу, – приторно-ласково обратился он к последним, стараясь одновременно незаметно наступить орлу на коготь сапогом. – Хлеба-соли отведать.

Впрочем, довел он только до крыльца, затем остановился и хлопнул себя ладонью по лбу – аж зазвенело.

– Как же это я забыл, – притворно сокрушаясь, он покачал головой. – Маланья! – позвал жену. – Привечай гостей дорогих, а мне тут с птицей в одно место надобно... Ты мне камень привез, что обещался?

– Я обещался? – выпучил глаза орел.

– Ну да. Покатый, для сада моего, по образцу заморскому. Сад камней, прозывается, – принялся растолковывать он Коньку и Владимиру. – Берешь площадку чистую, посыпаешь песочком речным да и ставишь на нем каменья. Хитро ставишь, а не абы как. Так ставишь, чтоб с какого места ни взглянуть, все видеть, окромя одного.

– Не понимаю, – мотнул головой Конек. – Ну, там, яблони, вишни, груши... Смородина, наконец... Это я понимаю. Но чтобы камни... Зачем?

– А это для того, чтобы посредством созерцания и погружения, распознавая нутро свое, ощущать себя неотъемлемой частью мироздания во всей полноте его существования и величия, – одним махом выпалил Демид явно заученную фразу.

– Че-го? – оторопел Конек, но тут подоспела Маланья.

– Совсем с ума спятил, – напустилась она на мужа. – Люди... – Она осеклась. – Ну, неважно... с дороги, устали, а ты лясы точишь, ум за разум сбиваешь. Собрался по делу, так иди! И без тебя знаю, как гостей принять да уважить. Про баню не забудь! Чтоб была ввечеру.

И повела Конька и Владимира в избу.

– Какой-такой камень я тебе обещался? – продолжал недоумевать позади орел.

– Да погоди ты с камнем своим, давай поначалу дело до конца обмозгуем...

...На длинном столе (и откуда что взялось!), не успели наши путешественники глазом моргнуть, появились блюда с дымящимися пирогами, начиненными рыбой, грибами и курятиной, ажурными блинами, настолько тонкими, что всю горницу было видно на просвет, баранина с гречей, караси... Отдельно стояли две кринки с молоком, кринка со сметаной, запотевший кувшин с квасом, плошки с медом, хлеб... Да и сама хозяйка, как показалось, обернувшись вокруг самое себя, вдруг преобразилась – в нарядном сарафане, с кикой, накрашена-нарумянена – глаз не отвести!.. Поклонилась поясно, улыбнулась приветно.

– Прошу к столу, гости дорогие, отведать яств наших немудреных...

И присела скромненько в уголочке, сложив белы ручки на колени.

Стоит ли говорить, что Владимир с Коньком, воздали столу должное, сколько смогли?.. Вряд ли.

А потом началось. Конек, даром что волшебный и отнекивался по этой причине до последнего, был послан сначала по воду до ближайшего ключа, а затем на мельницу (остров летающий оказался не таким уж и маленьким!). А Владимир, наколов дров, имел случай убедиться, что сказочные сорняки в огороде ничуть не уступают обычным...

Вечером была баня. Царская, можно сказать. И когда только Демид успел растопить ее? С дубовыми вениками, с духом еловым, с квасом на печку-каменку, с обливанием водой ледяной... Помолодел Владимир, даром что и так молод, сбросил с себя годков эдак – сколько? – Конек. Ввек бы вот так парились, да нельзя – до урочного часа терпит баенный посторонних в своих владениях, а потом... Лучше уж и не думать, что потом.

И сеновал, с остатками прошлогоднего укоса, но от этого не менее дурманящий...

И неясное бормотание, прерываемое вскриками за стенами во всю ночь: "А я тебе говорю, можно и вообще без коровы!" – "Какая ж ты державная птица, ежели азов промышленности не понимаешь? Обязательно должно быть корове, и даже не одной. Тогда мы не токмо что село или там два, все княжество обхватить сможем!" – И слова какие-то неясные: "пул", "кумпанство", "ганзея", "гривна-товар-гривна"...

Рано поутру, едва занялась заря, орел поднял их громким стуком в дверь овина.

– Нечего прохлаждаться, полетели, – заявил он хриплым невыспавшимся голосом. – Путь неблизкий. Завтрак ваш вот, – он кивнул себе на спину, где виднелась пара корзин, покрытых белыми вышитыми рушниками, – в полете позавтракаете. Хозяев беспокоить незачем, я за вас уже распрощался...

Будь Владимир с Коньком повнимательнее, они могли бы заметить прятавшегося в тени, отбрасываемой углом овина, Демида, нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу и отчаянно махавшего руками, подавая какие-то знаки.

Но делать было нечего, и наши путешественники, взобравшись на спину к орлу, изо всех сил подталкивавшего их крыльями и тем только мешавшего, приступили к изучению содержимого корзин.

Впрочем, полет их длилися вовсе не долго. Державная птица, спеша словно на пожар, поведения лказалась совершенно безобразного: ничуть не утруждая себя заботой о пассажирах, она разметывала в стороны облака и ранние стайки зазевавшихся птиц, покрывая за один взмах могучих крыльев солидные расстояния. В общем, не успели наши путешественники толком проснуться, как очутились на какой-то тропинке посреди леса.

– Туда вон идите, – махнул орел и тут же сорвался назад, унося с собой едва початые корзины.

К счастью, меж деревьями виднелся просвет.

– Ну и куда же нам теперь? – спросил Владимир.

Росстань расходилась тремя дорогами. Две были пробиты тележными колеями, а третья, терявшаяся в кустарнике, густо заросла папоротником.

– Знать не знаю, ведать не ведаю, – тряхнул гривой Конек. – Впервой я здесь. Да и то сказать, все дороги в Киев ведут, чай, мимо не проедем.Вот только камень указательный найти надобно, чтобы крюка не дать верст эдак в... – и Горбунок расставил уши в стороны.

Владимир вздохнул, спешился и, сомнительно покачав головой, полез в кустарник.

Камень, как и следовало ожидать, он обнаружил в густых зарослях крапивы. Ничем не примечательный валун, каких тысячи, приблизительно сантиметров на сорок выступающий из земли. На камне виднелись три стрелки с надписями, причем две казались полустертыми, как если бы кто-то намеренно пытался их стесать. Левая гласила: "В шинок", правая: "На погост". Зато центральная представала во всей красе: "Прямо поедешь – женату быть".

Рядом же с камнем валялось здоровенное бревно с вырезанными на нем "Илюша, я пошел налево. Алеша", "Руслан + Людмила = Л" и "князь Владимир – дурак".

– И спросить не у кого, – понурился Конек, когда Владимир поведал ему о результатах своих розысканий. – Впрочем, вон, кажется, идет кто-то. Скоморох, что ли?.. У него и сведаем.

Действительно, по левой дороге к ним кто-то приближался странной танцующей походкой. При ближайшем рассмотрении этим кто-то оказался молодой человек, на взгляд – ровесник Владимира, одетый, как обычно в мультиках бывают одеты царские гонцы, в смешной шапке с богатым павлиньим пером набекрень. Он что-то напевал и выписывал ногами залихвтские кренделя; было видно, что ему чрезвычайно весело.

– Вот приду я к ним, и так скажу: "Горе-злосчастье приключилось, сильномогучие богатыри. Похитил Змей Горыныч Милославу, дочь княжескую, да и унес незнамо куда. Выручайте, вступитесь за честь князя Владимира", – заявил он, глядя сквозь наших путешественников, очевидно их не замечая. – Где тут наш указатель? – И он полез в крапиву по проторенному Владимиром следу. Изломав заросли так, что валун стало видно, как на ладони, он пошарил по нему руками и громко прочитал первый попавшийся указатель: "В шинок".

– Ну надо же, – непритворно удивился он. – Везде одно и то же... Не судьба, знать...

И полез обратно.

– Нет, ну кто так строит? – авторитетно заявил он, остановившись перед нашими путешественниками, впрочем, совершенно их не замечая. – Куда ни поглянь... везде и всюду... Без перерыва и выходных... Рюрика на них нету. Тот бы сразу порядок навел: с часу до полудни, до семи после полудни – и ни-ни кроме!.. И в строго отведенных местах!.. Человек – оно хоть и звучит гордо, а вместе с тем существо, с какой стороны ни глянь, слабое и соблазнам подверженное. Ибо... – Он указующе уставил перст в небо, но не закончил, и, как стоял, – прямо, аки столб, – рухнул плашмя на помятую заросль и захрапел.

– Такого спроси дорогу... – заметил Конек. – Он тебе укажет... Что ж делать-то? Назад нам пути нету, налево – тоже. На погосте спросить?

– То есть как на погосте? – недоуменно пробормотал Владимир.

– А вот так оно иногда и бывает: женился – в кабак – на погост, – философски проговорил Конек, отвечая, по-видимому, своим мыслям. Затем тряхнул головой. – Вишь, как дела-то складываются... Что такое людям на ум взбрело – всё до последнего тянуть-откладывать? Сколько раз случалось, – не успеет мужик преставиться, как велит сыновьям по очереди на могилке его ночи проводить. Откроет он им, мол, каждому по месту заветному, где добро схоронено... А какое у завсегдатая кабаков добро? Вот, к примеру, случай был. Преставился один, наказ сыновьям дал. Все честь по чести. Отслужите, мол, награжу по-царски. Старшие сыновья, как водится, побоялись, а может, умом покрепше были. Младший же честно все три ночи отсидел. Ажно простудился: ОКТЯБРЬ все ж таки, дождь, ветер холодный, земля сырая... Вызнал место заветное, принес батюшке сундук о семью печатях... И что ж ты думаешь в сундуке том оказалось? Котел специальный, брагу варить... Сын-то потом общество все пытался организовать, чтоб хмельное – ни-ни... Да не собрал никого...

– И что же нам теперь делать? – спросил Владимир.

– Прямо подаваться, вот что. По дорожке неезженой. Женитьба – она ведь не сразу. Испытания там всякие, то, сё... Глядишь, и выкрутимся. Авось, кривая вывезет...

Правду сказать, путь-дороженька в этот раз кривой и оказалась. Так легла петлями, словно огромный котенок поиграл с огромным клубком, а позже люди проложили по этой ниточке стежку свою. Чисто лабиринт Критский. И лес, как назло, кругом одинаковый. Не пугающий, не приветливый – просто одинаковый. Чуть в сторону от дороги – глянь-поглянь кругом – откуда ехал, куда шел? Ни заметки тебе, ни ориентира приметного, ни указателя. Словом, мучение, а не дорога.

Долго ли, коротко ехали наши путешественники, да только выбрались они на большую поляну. Выбрались, а лес позади и сомкнулся. Была дорожка обратная – и нету ее. Ровно корова языком слизнула. А посреди...

Посреди опушки стоял терем. Богатый, расписной, сразу видать – не простые хозяева живут. Трехэтажный, с мезонинами, с трубой печной. С флюгерами. С садом плодово-ягодным. С колодцем-журавлем. С прилепившимися крепкими ладными сараюшками.

На могучих куриных лапах.

– Так, – протянул Конек, опуская уши долу. – Приехали.

Дверь терема распахнулась, и у Владимира сердце захолонуло. Однако, на пороге возникла не хозяйка, а ейный кот, сразу приведший на память булгаковского Бегемота. Этот тоже был иссиня-черный, почтенных размеров, с пронзительно-внимательными зелеными глазами. Неторопливо выйдя, он выгнул дугой спину, затем вознес к небу заднюю часть с дыбом вставшим хвостом и принялся драть передними лапами дерево порога. Закончив это занятие (и не сводя при этом внимательного взгляда полузакрытых глаз с наших путешественников), он величественно уселся, обвившись хвостом.

– Фу-у, – выдохнул Конек. – Напугал...

И тут же вздрогнул. Вздрогнул и Владимир, поскольку за их спинами раздался скрипучий голос:

– И хто такой сюды пожаловал, а? Опять, небось, напои, накорми, в баньке попарь да ночевать устрой, да дорогу к царству Кощееву укажи... Не гостиница, чай. Понаедуть туть... Так еще и с этим ушастым притащился. Тьфу!

Путешественники не смели обернуться и стояли столбами, поводя глазами из стороны в сторону.

Стоп! Вот и прибыли наши путешественники к одному из самых-самых персонажей русских народных сказок. Давайте-ка, перед встречей с ним, познакомимся с некоторыми исследованиями, проливающими свет на его родословную. Не будем их ни комментировать, ни редактировать. Пусть читатель сам решает для себя, какая точка зрения ему ближе.

Пойдем же "от старого Владимира до нынешнего Игоря..."

Вот что пишет о ней В.И. Даль в своей книге "Поверья, суеверия и предрассудки русского народа".

"ЯГА или яга-баба, баба-яга, ягая и ягавая или ягишна и ягинична, род ведьмы, злой дух, под личиною безобразной старухи. Стоит яга, во лбу рога (печной столб с воронцами)? Баба-яга, костяная нога, в ступе едет, пестом упирает, помелом след заметает. Кости у нее местами выходят наружу из-под тела; сосцы висят ниже пояса; она ездит за человечьим мясом, похищает детей, ступа ее железная, везут ее черти; под поездом этим страшная буря, все стонет, скот ревет, бывает мор и падеж; кто видит ягу, становится нем. Ягишною зовут злую, бранчивую бабу".

А вот что М. Забылин, "Русский народ. Его обычаи, предания, обряды и суеверия".

"Баба-яга (польск.– jedzi-baba; словак,– jezi-baba; чеш. -jezinka; га-лиц.– Язя) – мифологическое существо, играющее важную роль в народных славянских сказаниях. ПА. Лавровский ("Чт. в общ. ист.", 1866 г., N 11) производит слово яга из санскритского корня ah, auh, означающего – идти, двигаться, от которого происходит санскр. ahi, лат. anguis, слав, ежь и греч. Баба-яга является в двух мотивах: доброй старушкой, показывающей заблудившемуся молодцу дорогу и отсылающей его к своим братьям ветру, месяцу и солнцу. В других сказках Баба-яга, костяная нога, злая старуха, живет в дремучем лесу в избушке на курьих ножках, летает по воздуху в ступе, погоняя пестом и заметая след метлой. Она ворует детей, жарит и ест их, сторожит источники живой воды и прячет у себя медь, серебро и золото; у нее прут, которым можно все живое превратить в камень; она владеет огнедышащими конями, сапогами-скороходами, ковром-самолетом, гуслями-самогудами и мечом-самосеком".

Далее – В.Я.Пропп. "Исторические корни Волшебной Сказки".

"Яга – очень трудный для анализа персонаж. Ее образ слагается из ряда деталей. Эти детали, сложенные вместе из разных сказок, иногда не соответствуют друг другу, не совмещаются, не сливаются в единый образ. В основном сказка знает три разные формы яги. Она знает, например, ягу-дарительницу, к которой приходит герой. Она его выспрашивает, от нее он (или героиня) получает коня, богатые дары и т. д. Иной тип – яга-похитительница. Она похищает детей и пытается их изжарить, после чего следует бегство и спасение. Наконец, сказка знает еще ягу-воительницу. Она прилетает к героям в избушку, вырезает у них из спины ремень и пр. Каждый из этих типов имеет свои специфические черты, но кроме того есть черты, общие для всех типов. Все это чрезвычайно затрудняет исследование".

Шеппинг Д.О. Мифы славянского язычества.

"Олицетворение же земли в образе злой мачехи, или старой ведьмы-колдуньи, в нашей русской народной фантазии, сосредоточилось в особенности в Бабе-Яге, в ее позднейшей форме – уродливой и страшной людоедки.