Текст книги "Из того ли то из города (СИ)"

Автор книги: Сергей Тимофеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

У гостя же того был человек верный. Проведал он, что приключилось, схватился на добра коня и подался в землю Ляховицкую с вестью нерадостною. Приехал к Василисе, – так жену гостя звали, – и все как есть ей пересказал. И про хвастовство, и про решение княжеское. Спохватилась Василиса, и так рассудила: "Деньгами мужа дорого выкупать – не выкупить, силой выручать – не выручить. Только и осталось, что догадочкою женскою действовать".

Переоделась она в одежду мужескую, подрубила волосы, созвала дружинушку добрых молодцев, назвалась Василием, и подалась на выручку. Не доезжая Киева, бел шатер раскинула, оставила молодцев, сама к князю подалась. Пришла в хоромы, челом била.

Спросил князь, как зовут-величают молодца, из каких краев, да по какой надобности?

Сказалась она сыном короля Ляховицкого, именем Василия, а за какой надобностью? – дочь княжескую сватать приехал.

Понравился князю молодец, да и о короле Ляховицком наслышан был, потому – пошел к дочери, а та ему в ответ: "Что ж ты, говорит, родной батюшка, с ума решился? Где ж это видано, девку за девку выдавать? Сам глянь, неужто не видишь? И ступает-то по-девичьи, и говорит-то по девичьи, и станом девица, и повадками..."

Засомневался князь, вернулся, да и приглашает молодца:

– Ох уж ты молодой Василий-королевич. Путь до нас долог, устал, небось. Не угодно ли со дороженьки в парную во баенку?

А она ему:

– Так не худо бы!

Вот истопили баньку...

Слушает Илья, уши развесив, так захватило. Как-то выберется баба из приключившегося ей испытания? Неужто князюшка в баенке бабу от мужа не отличит?

Не отличил князюшка, оплошал. Пока собирался да снаряжался, Василий-королевич вволю напарился, обратно идет, ему навстречу, благодарит сердечно. Тот рот разинул. "Что ж ты, говорит, меня-то не подождал? Я бы и парку поддал, и веничком бы отходил..." "Это вам, Василий отвечает, вольготно, а я не об том приехал, мне недосуг, пока дело не сделано".

Князь – к дочери, а она ему – слова прежние. Вернулся, снова Василия испытывает. "Не угодно ли тебе, говорит, после баенки да прилечь на часок?"

– Отчего ж не прилечь? – отвечает, а сама так легла: где ногам быть, туда головой, а где голове – там... Отдохнула, к князю выходит. А тот кружным путем, да в горенку, где королевич отдыхал. Глянул на ложе, видит, отпечатались на нем плечи богатырские, назад вернулся.

Настал черед третьего испытания. На этот раз князь предложил потешиться стрельбою. Позвал лучших своих стрелков, повесил колечко золотое, воткнул ножичек. Только осрамились его стрелки: один стрелил – недострелил, другой стрелил – перестрелил, а третий вообще не попал. Василий же одной стрелочкой точно в колечко угодил, а другой – рукоятку ножовую надвое расщепил.

Никак князь не угомонится. "А не угодно ли тебе, молодой Василий?королевич, с моими мужами потешиться, на широком дворе поборотися?"

Вышли на широк двор. Тут-то Василий и разгулялся. Схватит одного, другого, как хватит их лбами, только искры летят. Кого на землю положит, тот уж и не встает.

Переполошился князь. "Укроти-ка, молодой Василий-королевич, сердце молодецкое, кричит, оставь мне мужей хоть на племя..." И не стал больше к дочери ходить, причитаний ее слушать, а закатил пир свадебный.

Три дни пируют, на четвертый видит князь, погрустнел гость его. "Отчего ж ты не весел стал?" спрашивает. Тот ему в ответ: "Все и веселье у тебя, ровно на похоронах. Нешто нет гудошников, али гусельщиков?" Стали звать, а тот все недоволен. Пока, наконец, не вспомнили, что тот самый хвастовщик, в погребах запертый, больно на гуслях играть горазд. Призадумался князь. Выпустить гостя-гусельщика, так и не видать его больше; не выпустить – королевича прогневать. Решился выпускать. Заиграл тот, распотешилось сердце Василия, стал просить он князя отпустить гусельщика с собой к белу шатру, пускай дружину песнями своими потешит. Чего уж теперь? Махнул князь рукой, пущай едет.

Приехали к белу шатру, там все и обнаружилось. Такое устроила жена мужу за хвастовство его, – как в народе говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Повинился он, прощенье вымолил. Простила, куда ж денешься?

Вот он ей и говорит: "Поедем-ка мы, говорит, обратно к себе в землю нашу Ляховицкую", а она в ответ: "Не есть хвала добру молодцу, тебе воровски из Киева уехати: поедем-ка свадьбы доигрывать!"

Вернулись в Киев, сели опять за столы дубовые. Говорит Василий-королевич князю: "А за что у тебя гусельщик под замком сидел?" Отвечает князь: "А за то, что хвастал на пиру молодой женой, будто она мужей моих повыманит, а меня с ума сведет". "Как обещал, так и сделалось, говорит, вот она, молода жена, перед тобою..."

Устыдился князь, и мужи его, не знают, куда прятаться. А потом говорит: "Раз такое дело, прощаю тебе, гость Ляховецкий, похвальбу твою. Отныне торгуй в нашем Киеве-граде во всяко время беспошлинно".

Только тот, говорят, с тех пор в Киев – ни ногой...

– Быть такого не может, – убежденно заявил Илья, выслушав Раду. – Брешет народ. Сами же бабы сказку такую и выдумали. Баба, она сколь бы умной и сильной не была, а все не чета...

Глянул в сторону Савишны, осекся. Не она ли его с коня спешила? Оно, конечно, врасплох застала, не ожидал, что перед ним вместо богатыря – баба, а все же спешила, тут вертись – не вертись...

– То есть, – поправился, – не то чтоб совсем набрехали, тут я с тобой согласен, но в том, что приукрасили, сомнений быть не может...

Так и случилось, что исполнилось кузнецом для Ильи скованное, а Раде – Лелей приуготованное; нашел суженый суженую, и наоборот. Зажили в избушке с хозяйством, что на отшибе приткнулась, душа в душу зажили. Обволокло Илью счастьем простым, житейским; вспомнит о доме родном, улыбнется светло, теперь у него еще один дом родной есть. Вспомнит о желании своем прежнем князю послужить, снова улыбнется. Что ему князь, если у него Рада есть. То, чего не понимал прежде, – как это Святогор подвиги богатырские, славу людскую, на тишь-спокойствие променял, – теперь понятно стало. Равно как и то, почему народ жизнь мирную так высоко ставит. Будто родился заново. Слова, что прежде произносились, по-иному воспринимаются. Скажет кто раньше в деревне, к примеру, что такой-то на такой-то обженился, ну и что? Эка невидаль. А сейчас, глянет на жену свою, Савишну, сердце поет – да пропади они пропадом, слава и подвиги, лишь бы ей жилось.

Вроде и не шибко судьба ее за косы потаскала, у иных куда как хуже бывает, а и не особо жаловала. Не все рассказала про себя Илье, но и слышанного хватило. Он ведь про себя тоже не все поведал. Да разве ж это важно? Дни днями летят, месяц к месяцу в копну складываются. Заматерел Илья, не узнать того слётка, что вроде бы как и недавно из гнезда родительского выпорхнул...

6. А У СЛАВНОГО ТЫ ГОРОДА ЧЕРНИГОВА...

Сколько их дней этих, да месяцев, мимо окошек пролетело, двором скользнуло? Кто ж их считать будет. В народе говорят: счастливые часов не наблюдают. А уж в то, что Рада с Ильей счастье свое нашли, в том никто бы не усомнился, даже вполглаза на них глянув.

Сменил Илья доспехи свои, оружие на косу, соху да борону; лишь изредка с собою прихватывал, когда до ближайшего села с кузней и торгом подавался. Чем дольше живет на свете, тем большему учится. Одного только в разум взять не может: как же это получается, что люди труда мирного не ценят, разбой учинить норовят. Чего им не хватает? Сколько земли вокруг – рук не хватит, чтобы всю обработать. Или вот, скажем, Степь. Сам-то не бывал, не видел, а жена сказывает – от края до края, сколько глаз охватить может, в небо упирается. Неужто мало? Или у соседа и корова удойнее, и огород пышнее, и земля плодороднее?

Смешным теперь кажется, что он от земли, да в дружину ратную собрался. Если посмотреть, из всей деревни один такой выискался. Оно, конечно, когда беда приходила, из Степи, каждый за что мог хватался, – за косу, за топор, охотники – те за луки; но чтоб в дружину – что-то такого не припомнится. И то сказать: не наше это дело. Наше – землю обрабатывать, хлеб растить, а воевать да оборонять – на то города есть. Прав Святогор: чем всех оборонять, пусть каждый сам свое бережет. За всех стоять – не настоишься. Жизнь – она однова дадена.

Правильные, вроде, слова, и мысли тоже, вроде, правильные. Все бы хорошо, кабы не голос какой-то, из глубины самого себя раздающийся. Скоренько же ты и калик позабыл, и Васятку, и видения селений разоряемых. Для того ли тебе силушка дадена, чтобы ты вот эдак-то, в глушь забившись, счастье потихоньку в одиночку полным ковшом черпал? Поставил избу с краю – ничего не знаю? Давно ли за обиды людские заступался, а нонче? Каждый сам за себя, выходит? Это хорошо, когда молод, когда силы через край, а ежели отрок, жить не начавший, али старец, давным-давно бросивший последний взгляд во след уходящей зрелости? Как же так случилось, Илья, сын Иванович?

Не может Илья ответить, сколько ни спрашивай. Потому и старается голосу тому не внимать. А он, окаянный, с каждым днем все громче и громче, скоро совсем уж невмоготу станет.

Приметила Рада, что-то нехорошее с мужем деется. Гнетет что-то. Старается как прежде видом быть, да только любящее сердце не обманешь. Ждала, ждала, пока сам скажет, видит – не дождется. Сама спросила. Напрямки.

– Давно не видал отца-матушки, – вздохнул Илья, а сам глаза в сторону отводит. – Как они там, без меня? Я ведь наведываться обещал... Вишь, каким боком счастье-то выходит. Кроме как об себе, ни до кого дела нет...

– И только-то? – улыбнулась Рада. – Обещался, так исполняй. Сама, без тебя управлюсь.

– Нет-нет, ну что ты! – вскинул голову Илья. – Вот-вот покос начинать, куда ж я подамся?

– Езжай уж. Раньше справлялась, и сейчас справлюсь.

– Смечем сено, там видно будет...

Сметали. Только Илья и ехать не едет, и ходит, все больше на грозовую тучу похожий становится.

– Теперь-то чего? – не выдержала Рада. – Портами за забор зацепился?

– Зацепился, – буркнул Илья. – Может, и ты со мной? – спросил с надеждой.

– На мне хозяйство, нешто брошу?

Помолчал Илья, с духом собрался.

– А вот как бы ты на то посмотрела, ежели б я на службу княжескую поступил?

Глаза у Рады, были родничками светлыми, а тут ровно двумя озерками стали, до того удивилась.

– Это кем же?

– Ну... в дружину. Не по себе мне как-то. Не тому меня Святогор учил, чтоб хозяйство... Нет, и тому, конечно, тоже. Но вот ежели б с одной стороны службу воинскую нести, а с другой – хозяйство, это б как-то оно правильнее было...

"Вот оно что, – подумалось Раде. – Не к родителям тебя тянет, не по местам родным соскучился. Зовет тебя судьба песней калик перехожих, и не смолкнуть ей, покуда жив будешь".

Вслух же сказала:

– Муж и жена – что игла с ниткой, куда игла – туда нить. Везде люди живут. Ты поначалу родителей навести, а там уж и решим, что да как. В Киев загляни на пути возвратном, разузнай, почем она, служба княжеская. Может, не рады тебе там будут, не ко двору придешься. Как в народе говорят: со свиным рылом, да в калашный ряд.

Кивнул Илья согласно, а у самого другая думка. Не может такому случиться, чтоб не признали в нем защитника земли родной, чтоб от ворот поворот указали, по причине происхождения незнатного. С любым искусством воинским потягается, любому, кто нос воротить начнет, окорот даст. Ну да, будем надеяться, не дойдет до того...

...Ночь не спал Илья, ворочался, представлял себе, как с родителями повидается, как в Киев наведается, как примут его в службу княжескую, избу ему выделят. Перевезет он туда отца с матерью, жену с хозяйством, и заживут они жизнью счастливою, мирною. Потому как соберутся у князя все богатыри, какие только в земле есть, и не посмеет Степь до веку на просторы наши сунуться. Разве что торговать, ну да в том преграды им нету.

И Рада не спала. Слышала, как ворочается Илья, лежала тихохонько, о своем думала. О чем – кто ж ведает?

Утречком встала как обычно, собрала мужу чем в дороге пополдничать, – он к вечеру уж и дома будет, – на стол собрала, пока в бочке с водой плескался. Сидела напротив, положив подбородок на сложенные ладони, смотрела, как завтракает, улыбалась. Не заметил Илья, – он одной ногой здесь, а второй уже в доме родительском, – грусть легкая в глазах затаилась.

Вместе во двор вышли. Сами проверила, как конь оседлан, как оружие пригнано. Протянула суму переметную. Обняла, прижалась крепко. Постояли.

– Ну, что ты, – Илья бормочет. – Не навек же расстаемся. Пару недель – и жди обратно. За такой срок – что случиться может? Коли не ко двору окажусь в Киеве, так и раньше обернусь. Сама говорила, про иглу с ниткой...

Промолчала. Подождала, пока в седло подымется, провела рукой по руке. Отошла. Склонила голову набок, улыбается.

Долгое расставание – многая скорбь. Натянул Илья повод, взял конь с места рысью легкой, застоялся. Почуял волю, прянул стрелой. Обернулся было Илья, а не видно уже ни избы, ни полянки...

Снова, как прежде, пластается конь выше лесу стоячего, ниже облака ходячего; горы-реки промеж ног пропускает, поля-луга хвостом устилает. Успокоился Илья; вот так бы всегда. И чего медлил, маялся? Нет, чтобы сразу Раде сказать о думах нерадостных, не чужая ведь. Хотя иногда, чем своему, чужому проще высказать. Верится – так все сложится, как задумалось. Коли не ждет его в доме родительском беда какая, так особо задерживаться нечего. Два-три дня, – и в Киев. Не приветят – знать, по-иному судьба поворачивается. К жизни мирной. Нужно будет что-то такое придумать, чтобы Рада согласилась к ним перебраться. А коли самому не придумается, то и совета спросить не зазорно. У отца с матерью, у той же Велеславы.

Ни себе роздыху толком не дал, ни коню. Задержались пару раз возле речек чистых, напились, перевели дух, – и дальше. Только уж как совсем близко от деревни оказались, убавили прыти. Верст пять осталось, не более, а уже все родное вокруг. Илья как приметил полянку знакомую, с коня долой, забрел в траву, раскинул руки в стороны, да и грохнулся навзничь – только гул пошел. Все здесь другое: и травы, и деревья, и запахи, и самое небо над головою. Даже дорога, что через лес к деревне вьется, совсем не та, что, скажем, в горах Сорочинских. Вставать не хочется...

А придется. Негоже особо-то разлеживаться. Народ сбежится, не утерпит, по себе знает. Интересно ведь, что на свете белом деется. И не странник захожий, неизвестный, свой возвернулся. До утра не разойдутся, даром что дел невпроворот.

Идет по дороге, коня в поводу ведет. Сердце из груди рвется. Скоро, ой как скоро увидит отца с матушкой...

Тут вдруг зашевелились кусты придорожные, вылетели с визгом ребятишки, вылетели и на месте застыли, ровно вкопанные. И Илья застыл, будто самого себя увидел. Таращатся друг на друга. Ну да те первые оклемались: брызнули в стороны, только пятки сверкнули.

– Куда вы? – расхохотался Илья. – Постойте, свой я, местный. Не обижу...

Смолк треск сухих веток под ногами. То ли удрали, то ли затаились. Сам бы что сделал? Наверное, затаился бы, да понаблюдал, что за богатырь на дороге повстречался. Рассудил, что не погонится за ним. Потом головой качнул: как же, рассудил бы, в таком-то возрасте...

Снова позвал негромко, чтоб совсем уж не напугать:

– Да свой я, говорят вам. Илья. Батюшка мой тут живет, Иван Тимофеевич, и матушка – Ефросинья Яковлевна... Знаете таких? Не бойтесь. Выходите, кого на коне богатырском до деревни довезти.

Сказал, и озирается. Ждет.

Как и думал, не все удрали. Оно, конечно, с одной стороны – боязно, но с другой-то – любопытство одолевает. Справа, слева зашевелились кусты, но так, чтобы в случае чего – шасть, и нету.

– Знаем таких, – голосок раздался, а у Ильи от сердца отлегло. Коли знают, значит, живы родители. – И про Илью знаем, только он давно уже уехал, и ни слуху, ни духу об нем не было...

– Слуху не было, говоришь? Так зачем слух, ежели сам я объявился? Да не прячься ты, выходи.

– Ишь, хитрый какой; так сразу и выходи. Может, ты и вправду Илья, а может – и нет. Или Илья, да не тот. Чем докажешь?

Улыбнулся Илья в усы-бороду.

– Как же тебе доказать? Сам же говоришь, давненько меня тут не было. Что изменилось, про то не ведаю. А вот хочешь меч богатырский подержать?

– Да ну?!! – высунулся мальчишка и тут же спрятался снова. – Брешешь...

– Зачем же мне брехать-то? Вот, пожалуйста, подходи, держись.

– Ага... Я подойду, тут ты меня и схватишь.

– Да зачем же мне тебя хватать-то?

– А затем... Ты меч вон на пенек положи, а сам в сторонке стань, чтоб не поймал.

Ну что ты скажешь! Сделал Илья, как велено было. Вышел мальчишка, к мечу бочком-бочком подбирается, с богатыря опасливых глаз не сводит. Вот ведь оказия какая. Ни тебе посмеяться, ни пошевелиться. А мальчишка, как до пенька добрался, про испуг и думать забыл. Стоит, смотрит восхищенно. Еще бы, не деревянный, а самый настоящий.

– Красивый...

Протянул руку, погладил ножны. Попытался поднять – не получилось. За рукоятку обеими руками ухватил, тянет – не вытянет.

– Нешто заговоренный?..

– Да какой же заговоренный?.. Тяжелый просто, не сладить тебе одному. Помощь зови.

А ту и звать не надобно. Осмелела. Потянулась из кустов, поскольку вроде как не страшный богатырь, на все условия согласный и ловить не пытается. И так пытаются то поднять, то вытащить – ничего не получается. Правду сказал – тяжелый, не по силам еще.

– Ну что, может, в деревню? – Илья спрашивает.

– А ты вот про коня богатырского, чтоб ехать на нем, правду сказал, али как? – это тот, что первым из кустов вылез, совсем осмелел.

– Правду-то оно правду, а только не поместитесь все. Придется кому на коне, а кому и на самом богатыре ехать.

Сказано – сделано. Четверо на коне уместились, двое на плечи к Илье взобрались, да так и тронулись.

Пока до деревни добрались, там уже все, кто передвигаться мог, собрались: кто возле околицы высматривает, а кто прямо на двор к Ивану с Ефросиньей подался. Не все ребятишки остались, кое-кто дунул до самой избы, на коне не догонишь. Богатырь какой-то по дороге едет, и прямо сюда. По виду нашенский, не степной. Народ как-то сразу и рассудил: коли богатырь, да один, да нашенский, не кому иному и быть, как Илье. Не из города же, – те поодиночке не выезжают. Кинулись люди к Ефросинье, – не твой ли? – а она сказать ничего не может. Прижала руки к груди и замерла, ни жива, ни мертва. "Он..." – прошептала. Иной вот спиной погоду чует: на дворе ведро, а он с делами советует повременить, спину ломит, знать, дождь недалече. Сердце же материнское с утра неспокойно было. И работа не шла – все, за что ни возьмется, все не так, что не вкривь, то вкось... Обмерла, счастью своему не верит. Не знает, за что хвататься. То ли навстречу бежать, то ли на стол подавать. Богатырь незнакомый еще из лесу не показался, а она уже твердо знает: сдержал слово сыночек, Илюшенька, не остался на чужбине, возвращается. Надолго ли? Подсказывает сердце – не насовсем. Вот ведь оно как – еще не встретились, а уже об расставании...

– Едет, едет! – крики раздались. Не сразу, как из леса показался, потому как поначалу понять не могли – что это там такое за диво: говорили об вершнике, а тут чудо какое-то, и пестрое, и многоголовое, и многорукое. Ишь, машет... Потом попригляделись – и впрямь, вроде как Илья. Тогда и загомонили радостно. Кто-то, конечно, крякнул с досады. Опять на пару дней все работы по боку. И что только Илья за человек такой уродился: как ни случись с ним чего, опосля выздоровления, так гулянка. С одной стороны – жаловаться особо не приходится, кормят-поят до отвалу, а с другой – хозяйство страдает. Потому как после гулянки той еще неделю оторви да выброси, пока в прежнюю колею возвернешься. Эх, век бы гулять, чего уж там... Как в сказке: изловил шапкой щуку, она за тебя все дела переделает, а ты себе лежи на печи – ешь калачи. Кстати, о щуке: сеть изорвалась вся, давно б починить надобно, а все недосуг.

Шум, гам во дворе Ивана с Ефросиньей. Уж чего-чего, а радоваться народ вполсилы не умеет. Работать – получается, а вот радоваться... Раздалась толпа в стороны, примолкла, дождалась, пока с отцом обнимется, пока мать к груди прижмет, и снова обступила. Еле вырвался – доспех снять, коня расседлать. Ребятишкам в особину счастье привалило: надобно коня богатырского к реке свести, напоить, помыть-обтереть. Им дело такое не в диковину, привычно. Повели ватагой, каждый поближе притиснуться норовит. Не видали здесь прежде таких коней; разные бывали, а таких не видели. Когда еще доведется? Еще с глаз не скрылись, а уж задрались, кому повод держать. Ничего, как задрались, так и помирятся.

Во дворе же пир горой. Хоть и далеко ему, наверное, до княжеского, не приседают столы под тяжестью яств, однако ж и не пустые. Понятно, одним Ивану с Ефросиньей всю деревню не учествовать, так а родственники на что? А мир? Только ведь так просто угощаться – в том особого интересу нету, давай, Илья, выкладывай, как на духу, где был, что видел? А тому и сказать особо нечего. Про ученье много ли скажешь? Кого тем удивишь, что пахать научился, косить, избу латать? Или там жизнь семейная – чего в ней такого необычного?

Махнул Илья рукой про себя, да и начал припоминать, что ему Святогор рассказывал, а потом Рада. Особо не привирал, а только так выходило, будто он и сам вроде как при всем том, о чем говорил, свидетелем был, причем не безмолвным, а как бы даже и участником. Не то, чтоб главным, но и не последним. Хотя, если вдуматься, ежели участников этих самых всего два, и один из них главный, то второй – какой? Ну да людям это не важно, не для того собрались, чтобы вдумываться. А Илья и сам не ожидал, как складно получается, стоит только начать. Должно быть, по наследству передалось, от Тимофея с Яковом.

Дальше в лес – больше дров. Вот уже и Илья потихоньку, незаметно для себя самого, поперед Святогора стал, в одиночку разъезды кочевников по степи гоняет; уже и прочие подтянулись, такие караваи на стол мечут, – вдесятером не унести; уже никто никого толком и не слушает; уже мелькнули за столом глаза знакомые, зеленые-презеленые... А все ж таки время настало, когда не хочется расходиться, а приходится. Спасибо хозяевам, пора и честь знать. Завтра – или сегодня уже? – наведаемся, потолкуем, а нонче – по домам. К родителям сын долгожданный приехал. Уважил мир, на том спасибо.

Вот уж и последнего гостя со двора проводили. Как водится, до ворот, поясной поклон, спасибо, что пришел, уважил. Поклон в ответ – хозяевам хлебосольным, и остались, наконец, родители с Ильей с глазу на глаз. Только у Ильи эти самые глаза слипаются – мочи нету разнять. Ладно уж, ступай, ложись, без тебя управимся.

Поутру рано поднялся, а все ж не раньше матери. Та уже в хлеву суетится – дверь распахнута. Пока к колодцу сходил, вылил на себя пару ведер воды ледяной, отец на крыльцо вышел. Берут свое годы. В темноте не видать было, а сейчас заметно – белеть голова начала. Чуть меньше ростом стал, погрузнел, а силы в руках не убыло. Столы да лавки давеча играючи подымал... На избу Илья глянул, на сарай, на хлев. В порядке. Разве что крышу кое-где подправить не мешает.

Тут Ефросинья с ведерком вышла. Улыбнулась.

– Сейчас утренничать будем, готово у меня все.

И в избе скрылась.

– Конь-то мой, как там? – вдогонку спросил Илья.

– В пристройке. Той самой, что для жеребенка вместе делали. Аль позабыл? – вместо Ефросиньи Иван ответил.

– Не забыл...

Пошли смотреть.

Примечает Иван, глаз-то у сына иной стал. Хозяйский. Не мечется без толку, оценивает, прикидывает, что к чему. Такому у Святогора-богатыря не научишься. Не все Илья вчера сказал, ох, не все.

Как поутренничали, вышли на заднее крыльцо, присели, начал Иван потихоньку расспрашивать про ученье богатырское. Народу нету, приукрашивать не для кого, отвечает Илья прямо, как было. Про ученье, про житье, про то, что нет более на свете Святогора-богатыря, некому теперь постоять на горах Сорочинских против королей заморских. Про Горыныча рассказал, даже про жену Святогорову, что она как бы...

Не видят, что Ефросинья позади тихонечко присела, слушает. Услышала про Славяну, обнаружилась, руками всплеснула.

– Тебе не на чужих жен засматриваться, свою иметь пора. Короли твои, змеи – пустое все. Негоже по свету белому бобылем шататься. Что у нас, девок мало? Глянь вон на Проса...

– А что с Просом приключилось? – встрепенулся Илья. – Я его вроде как вчера не видал?..

– Да был он, – сказал Иван. – С краешку притулился... Никак не отойдет...

– Жена его пропала, – пояснила Ефросинья. – Сколько тому прошло? В лес пошла, и пропала. Искали – не нашли. Только я так скажу, хворость у нее приключилась. С той самой поры, как здесь жили, все чахла и чахла, так бы и истаяла совсем, кабы не пропала. Жалко, конечно. Хоть и держалась от всех подальше, ни с кем-то не поговорит, а все равно жалко. Живого-то человека... – Илья непроизвольно вздрогнул. – Думали поначалу, и Просо твой не задержится, за ней последует. Отощал весь, кожа до кости.

– Велеславе спасибо, выходила, – сказал Иван.

– А и дочке Бажена тоже, – улыбнулась Ефросинья. – Попомни мое слово, быть по осени свадьбе. Хоть и нехорошо так говорить, а все ж таки скажу: не было бы девке счастья, да несчастье помогло. Давно она по кузнецу сохла, почитай, с той самой поры, как в деревне объявился. Глаз не сводила.

– Вон оно как, – протянул Иван. – Я-то думал, Велеслава ее травам учит, раз она как свободная минута, так шасть к ней в избу...

– Ну да, травам... Вот говорят: у бабы волос длинный, а ум короткий. На себя бы хоть раз обернулись. До седых волос дожил, а чисто отрок... Вот бы и тебе, сынок, женой обзавестись, хозяйством своим...

– До седых волос, говоришь, дожил, а чисто отрок? – хохотнул Иван. – А ну-ка, Илья, выкладывай начистоту, как есть. Кем там обзавелся.

– Да ты что?!.. – всплеснула руками Ефросинья. – Ты в своем уме?!..

Взглянула на приоткрывшего от удивления рот сына.

– Неужто правда?..

– Правда... – пробормотал Илья, а сам не знает, куда глаза деть.

– Ну, рассказывай...

И начал Илья рассказывать, в этот раз не то, что давеча, без прикрас. Про житье-бытье у Святогора, и про то, что нет больше на белом свете богатыря сильномогучего, про кузнеца, что судьбу ему сковал, про то, как встретил Раду. По батюшке – Савишну. Только батюшку ее по-иному зовут, как, – не запомнить толком, не выговорить, потому – из Степи он. Про то, как зажили, как хозяйством занимался. Наконец, про задумку свою, что хорошо было бы, ежели б они все вместе, рядышком... Вот наша изба, вот ваша...

– Так нешто места мало? – обрадовалась было Ефросинья. – Вон, до леса сколько. Избу новую поставить – дело недолгое. Землю, покосы мир выделит. Добро какое перевезти – поможем. Далеко ль живете?

– Далеко, – вздохнул Илья. – Так далеко, что ежели орлом под облака – и то не видать будет. Только, мать, иная у меня думка. Не стало Святогора, знать, мне за него теперь быть. Хочу я в Киев, в дружину княжескую. А за службу – землю просить. И нам, и вам с отцом.

– Вон оно как, – протянула Ефросинья, и как-то вся посерьезнела, словно облачко на солнышко светлое набежало. А Иван молчит; перед собой уставился, и молчит.

Хорошо, на дворе гомон раздался – опять народ зашел. Только уж на этот раз не за столами по лавкам сидеть, а на помощь Илью звать. Пашню расчистить, в Агафью дерев нападало, стропила поднять, сруб под сарай передвинуть... При его силище всех делов-то и на полгривны не наберется.

– Ступай, коль народ просит. Я тоже гляну, что подправить, пока ты здесь, – хлопнул его по плечу Иван.

Будто крапивой кто вытянул, "пока ты здесь". Впрочем, тут же и забылось. Не до того сейчас. Дело понятное: никто так, за здорово живешь, с места насиженного срываться не станет. Тем паче, сколько лет здесь жили, и родители, и деды-прадеды. А с другой стороны взглянуть: коли уж судьбой ему написано земле родной защитой служить, не может он здесь остаться. Никак не может. Но и долг свой перед отцом-матерью тоже помнит. Им до старости – не сто верст. Не бывать такому, чтоб они кому на шею сели, чтоб их за глаза куском хлеба попрекали, при живом-то сыне-богатыре. Вот и выходит, что лучшего всего поступить так, как он придумал. Главное – слова нужные подобрать.

А их и подбирать не пришлось. Потому как когда вечером в избу вернулся, – раньше никак не пришлось, – все уже без него решено было.

– Ты вот что, сынок, – сказала ему Ефросинья. – Ты там устраивайся, в дружине-то, в Киеве, а далее – поглядим. Обустроишься, обживешься, может, и мы к тебе. Ну, а если не так случится, как думается, станется – ты к нам.

Не стал Илья ни спорить, ни разубеждать. Время покажет его правоту.

Единственное, в чем он не прав оказался, так это срок не рассчитал. Мнилось ему, неделей управится, ан все две ушло. Сельчане, будто нарочно, к его приезду дел поднакопили, где его силушка востребована оказалась. Наверное, еще больше б нашлось, если б не отговорился заботами срочными да обещанием вскорости обратно быть.

...Снова на коне Илья, в полном вооружении. Летит-поспешает в стольный Киев-град. Никогда прежде там не бывал, только по разговорам себе и представляет. Красивым. Раскинувшимся на несколько верст, окруженным стеной белого камня, с высокими башнями, с золотыми воротами. Это ж какому богатству несметному должно быть у князя киевского, ежели там ворота городские – и те из чистого золота? А еще терема у жителей, самые маковки – те тоже золотом крыты. Так сверкают на солнце – глазам мочи нет. И река возле города, куда как шире той, что возле деревеньки родной. Славутичем зовется. Ладей там, кораблей разных – видимо-невидимо. Со всего свету белого гости съезжаются с товаром красным.

И так это Илье представляется, что блеснет где солнышком озерко, а ему купола золотые мерещатся. Хотя и знает, ежели доберется, то не иначе как ближе к вечеру. Ближе Киев-град гор Сорочинских, однако ж и до него путь неблизкий. Как-то его там примут? Солнышко уж за полдень перевалило. Скоро, скоро Киев-град...

Стал вдруг Илья примечать, что посреди синевы да моря, то зеленого, то желтого, стали какие-то черные пятна попадаться. Не сразу в глаза бросилось, а как-то невзначай. Что бы это могло быть?

Не утерпел, хоть и мнит себя богатырем, а супротив любопытства не устоял. И то сказать, много ли на свете белом таких людей сыщется, чтобы одолеть смогли свойство такое человеческое? Взять, скажем, лису. Опытные охотники говорят, что зверь этот зачастую и пропадает из-за своего этого самого любопытства. Потому как про опасность забывает, сам на ловца идет. В сказках про его хитрость рассказывают, а на деле совсем наоборот получается. Только этим самым охотничкам про самих себя бы вспомнить, сколько раз сами впросак попадали, по причине любопытства, а не на лису кивать.