Текст книги "Пес имперского значения"
Автор книги: Сергей Шкенёв
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
Глава 9
Искажено пространство, место, время.
Бомжей в подъезде примешь за волхвов.
– Шолом алейхем! Как погода в Вифлееме?
Что нужно вам в стране бессонных свистунов?
Тимур Шаов
Прохладное лето 34-го. Где-то под Минском.
Житие от Израила.
Надоело…. Всё надоело к ебеням собачьим… Перед Таксом потом извинюсь. Но сколько же можно? И так тысячи лет – трудишься в поте лица и остальных частей тела, а оглянешься назад, и вспомнить нечего. Работаем чтобы жить, или живём, чтобы работать? Изо дня в день, в любое время суток. И для чего? Сдохнешь ненароком, а тебе скажут: – «Вот сволочь, специально помер, из прирождённой ленивости»
Нет, конечно сам я помирать не собираюсь, если временно только, но рассуждая теоретически….
Простите, что-то расслабился немного. Вот уже часа полтора, как пребываю в тяжёлой депрессии. Имею право на неё, или нет? Надоело… Можно же мне хоть раз в жизни о душе задуматься? Вернее – позаботиться и успокоить её? Сам знаю что можно, только Гаврила Родионович отнял бутылку с коньяком, употребляемым исключительно в лечебно-профилактических целях.
И опять орёт, сволочь. Господи, ну чего он так орёт? Нет, Господи, можешь не отвечать, и сам знаю. Ну да, перестарался чуток при допросе англичанина, не спорю. Ну и что теперь, расстреливать меня за это? А у него самого такого не бывает? Тоже, помню, увлекался. Да что далеко за примерами ходить? Вот, совсем недавно, практически почти вчера, при обороне Иерусалима так разошёлся, что половину ассирийской армии в одиночку умиротворил. Ага, летальным способом. И за царём ихним гонялся, угрожая матерно, пока угроз своих не сдержал…. А ведь просили оставить для допроса. У Иезекии кое-какие финансовые претензии накопились.
А сейчас вот орёт и обзывается. И это при посторонних. Представляю, что скажет с глазу на глаз. Вот только мне от этого понимания легче не становится. Нет, ну сколько можно-то? Нельзя так грубо развращать дисциплину, устраивая разнос целому генерал-майору, то есть мне.
– Лаврентий Павлович, – максимально вежливо прошу Берию, делающего вид, будто наш экспрессивный диалог с товарищем Архангельским его абсолютно не касается. – Заткни барону уши.
– Чем, пальцами?
– Да чем угодно! – вот, ещё один шутник нашёлся. Ну я ему это припомню, опричнику проклятому. – Возьми подписку о неразглашении.
– Товарищ генерал, Изяслав Родионович, это уже четырнадцатая за сегодняшний день, – взмолился фон Такс.
– Ничего, – успокаиваю барона. – Заодно и в правописании потренируетесь.
– А зачем мне оно? Я же танкистом хочу стать, а не писарем.
– Издержки службы, вернее – её тяготы и лишения. Текст присяги помните?
– Но там про бумаги ничего не сказано.
– Учитесь читать между строк. Иначе, какой же Вы русский человек? Писанина – неотъемлемая часть военной службы.
Пока баварец оттачивал каллиграфическое мастерство, Гиви как-то внезапно подобрел, перестал ругаться, но ранее отобранную бутылку так и не вернул.
– Ладно, извини, погорячился, – примиряющее произнёс он. – Но ведь и ты тоже….
– Я что, специально? Кто мог подумать, что этот британец окажется таким хлипким?
– Хоть немного успел допросить?
– Успел-успел. Меня другое беспокоит, Гиви….
– Коньяк?
– Да хрен с ним, с коньяком! Кстати, бутылку верни!
– На, – Гаврила, не ожидавший от меня покладистости и миролюбивости, вернул требуемое. – Ты о чём сейчас?
– Вообще…, и о жизни в частности, – пара глотков способствовала красноречию. – Не замечаешь, что жизнь эта какая-то странная пошла?
– Поясни.
– Чего ещё пояснять? Сам не видишь? Мельчаем мы, Гавриил Родионович, мельчаем. Помнишь, во времена оны? Динозавры не понравились, всю планету обожрали и обгадили – бабах метеоритом, и ладушки. Гиперборейцы оборзели – и их тем же, и по тому же месту. Вспомни, да мы этими метеоритами как мухобойкой шлёпали.
– И что с того? – Гиви выдернул у меня бутылку из руки и нервно ополовинил её.
– А то! Мельчаем, говорю. Империю там снести к чертям, или остров какой утопить. Но не более. Потом ещё хуже – этого нельзя, того нельзя… Тьфу, гуманистами стали, аж самому противно.
– Изя, не провоцируй.
– Я провоцирую? Господь с тобой. Наоборот, моё стремительно прогрессирующее миролюбие…
– Это когда города в щепки разносил? – перебил Архангельский.
– В пыль… Там же в основном глинобитные дома были. И что с того? Да, были и мы удальцами! Только это в прошлом, понимаешь?
– У тебя депрессия.
– Вот обзываться не надо, а? Просто надоело вытирать всем сопельки и сажать на горшок. Понял? Мельчают люди, и мы вместе с ними. Всяк суетится, лжёт за двух, и всюду меркантильный дух.
– Пушкина цитируешь?
– Ну да, я же сам эти строчки и диктовал Александру Сергеичу.
– Да ты поэт, – Гиви наглой лестью пытался поднять моё настроение. Но потом грубо уточнил: – Хрен ты собачий, а не поэт.
– Это почему? – оба последних утверждения что-то меня не устраивали. Особенно предпоследнее.
– Присягу помнишь?
– Конечно! Отче наш, иже еси на небеси…
– Не эту. Настоящую, а не официальную.
– Про "хранить и защищать"? Помню.
– Ну… Ну так храни и защищай! А будешь нудить – получишь в рыло!
Не слишком радостная, однако, перспектива. Помню как Гиви ударом кулака перешибал мраморные колонны в собственном доме, обрушивая крышу на слишком юморных филистимлян, попытавшихся шутки ради обрить его наголо. Глупые шутки, скажу вам. Кому потом пришлось трое суток развалины разбирать без применения тяжёлой техники? То-то и оно…
Так, с чего бы мне продолжить хранить Советский Союз? А, вспомнил. Этот аглицкий майор, скоропостижно померший единственно при виде вполне невинных клещей для укладки шпал, греющихся в уютно потрескивающем костерке, успел таки поведать немало интересного. Весьма, я бы даже сказал.
Польская разведка, уже лет триста работающая на британцев, передала им сведения, касающиеся предстоящей коронации товарища Деникина. И те, соответственно, решились на радикальные меры.
– Ради какие меры? – переспросил Гиви.
– Свинью подложить хотят, – пояснил Лаврентий.
Это точно, свинью. И опять не своими руками, такие уж славные традиции в старой доброй Англии. Антон Иванович собирался обязательно встретить Сталина на Кобринском аэродроме, а вот по дороге в Дрогичин их кортеж ожидают не слишком приятные сюрпризы.
Одна группа диверсантов, просочившаяся через Брест, к настоящему времени должна была заминировать мост на Днепровско-Бугском канале, куда Иосиф Виссарионович решил приехать с экскурсией и инспекцией. Этот же канал, прямой, будто по линейке проложенный, и послужит ориентиром для неизвестных бомбардировщиков без опознавательных знаков, хоть сейчас готовых взлететь из чехословацкого Прешова.
– Они там что, сдурели в своём Лондоне? Сплин в голову ударил? – Гаврила перебил мой монотонный доклад. – Это же война!
– С кем, Гиви? После бомбардировки, в районе моста будет выброшен парашютный десант, набранный из беглых поляков и немцев, из-за своей гражданской войны временно оставшихся не у дел.
– Чего им между собой не воюется?
– Забесплатно? Не смеши, это же Европа.
Генерал-майор Архангельский задумчиво почесал затылок, уронив фуражку:
– Это нужно предотвратить!
– Так я слетаю по быстрому, наведу порядок?
– Изя, прекрати, люди сами должны решать свои проблемы.
– Да всего чуть-чуть помогу…
– Сиди, я сказал. И думай.
– Может Сагалевичу позвонить? – предложил Лаврентий Павлович, подсунув фон Таксу очередной бланк подписки. – А что, сейчас до Минска доедем, и звякну.
– Ты что? – возмутился Гаврила. – Никто не должен знать о нашем возвращении. Ушли и ушли, всё, с концами. А то брякнет что-нибудь в разговоре со Сталиным, вся конспирация к псу под хвост.
– Кто? – удивился Палыч. – Соломон Борухович? Будет молчать как рыба, он мне ещё с "Челюскина" полторы тысячи рублей должен. Не в его интересах афишировать наше присутствие.
– Думаешь, Сагалевич такой мелочный человек?
– И в мыслях не было, – ответил Берия, отыскивая в записной книжке номер телефона. – Полторы тыщи – это не деньги. Так что с его стороны это будет просто дружеская услуга. Можно сказать – бесплатная.
– Хорошо, уговорил. Звони.
Житие от Гавриила
– Ну и чего он сказал? – Изя, доедающий двенадцатую отбивную, каждая на половину сковородки, в буфете минского вокзала, на минуту оторвался от увлекательного занятия. – Поможет?
Лаврентий устало плюхнулся на стул, вяло отмахнулся, и припал к запотевшей кружке с пивом. Видно было, что разговор дался ему не так-то и просто. На второй уже перевёл дыхание, промокнул губы громадным клетчатым платком, прислушался к внутренним ощущениям, и кивнул, блеснув залысинами.
– Без проблем. Я же говорил – свой человек.
– А чего взамен? – проворчал Израил, подвигая Палычу блюдо со свежеотваренными раками. – Или я не знаю Сагалевича?
– А я не знаю! – похвалился барон фон Такс.
– Счастливец, – хмыкнул Берия. – Ты прав, товарищ Раевский. Просит, паразит.
– Что?
– Так, малость одну. Его племяннику срочно понадобился выход к Чёрному морю.
– А кто у него племянник? – Изя подпёр щёку рукой, и в ожидании ответа поигрывал погрызенной рачьей клешнёй.
– Он галицийский каган.
– Понятно объясняешь…. Ему – точно нужно. Так ты чего ответил? Послал?
Лаврентий взмахом руки попросил официантку сменить кружки, и улыбнулся невинной и кроткой улыбкой, от которой падали в обморок крокодилы в зоопарке.
– Я дал принципиальное согласие, – Палыч насладился произведённым эффектом. – Граница с каганатом пойдёт по правому берегу реки Прут, до впадения её в Дунай, а так строго на юг, до моря.
– Постой, но ведь там Румыния, нет?
– А нам есть какая-то разница, что там было раньше? И потом, это уже не наши проблемы и головная боль – есть на карте Румыния, нет ли её…, – и повторил, принимая с подноса свежие кружки. – Какая нам разница?
Нет, определённо, эти два товарища скоро сведут меня с ума. Если быть точнее, то два с половиной, потому что они и барона постепенно превращают в такого же прохвоста. Ну где же это видано, чтобы вот так, походя, попивая пиво с раками, перекраивали карту Европы? Да, не спорю, и самому приходилось порой решать судьбы мира в походных условиях, но там хоть антураж был соответствующий. В раскинутом шатре, под развёрнутыми знамёнами, под барабанный бой, грохот пищалей и мушкетов.
Или в бане, когда выйдешь из парилки весь распаренный, с берёзовыми листочками, прилипшими, хм…, допустим к плечу. А тут и денщик встречает с чарочкой на подносе, и рука его в белой перчатке предупредительно так вилочку держит с наколотым на неё огурчиком. Лепота! И такая ясность и пронзительность мысли образуется, что раздвигаются границы мироздания, познаётся промысел Божий, а границы государственные приходят в равновесие сообразно ему.
Но не в пивнушке же привокзальной такие дела решать? Понимаю Изю – как был авантюристом, так им и остался. Но Лаврентий Павлович? Не солидно, право слово.
– Чего загрустил, Гаврила Родионович? – развеселившийся напарник хлопнул меня по плечу.
– Ты что творишь, зараза? – заорал на Израила Лаврентий, растерянно наблюдая как пиво, плеснувшее из моей кружки, растекается по его галифе.
На шум начали оборачиваться другие посетители буфета. Они и раньше с любопытством поглядывали в нашу сторону, будто никогда генералов не видели. Или три генерал-майора в одном месте, это уже слишком много? Может быть стоило одеться как-то иначе?
– Тихо! – я грохнул кулаком по столу, требуя внимания. И получил его с избытком, так как столешница с треском разломилась пополам, ножки разъехались в стороны, как у неподкованного коня на молодом льду, и под жалобный звон бьющейся посуды всё это великолепие разлетелось по полу.
– Трындец! – Изя грустно констатировал факт вопиющего вандализма, грустно провожая взглядом недопитое пиво, отправившееся в последний путь. – Сейчас что-нибудь патруль вызовет, и нас заметут. Прямо как молоденьких лейтенантов, устроивших дебош в общежитии медицинского училища.
– Ты ещё вспомни, как тебя в двенадцатом году жандармы вокруг Смольного института гоняли.
– Так не догнали же, – Раевский даже зажмурился от приятных воспоминаний, и на лице его появилась глупая блуждающая улыбка.
Видимо у товарища Берии было меньше подобных случаев, или прошлая жизнь заставила научиться осторожности, только он первым заметил опасность, о чём и не преминул сообщить:
– Они уже здесь.
– Кто, жандармы.
– Нет, патруль. Барон, немедленно выбрось эту дубину!
Фон Такс послушно выпустил из рук ножку от стола, которой только что вооружился, но уточнил:
– А почему?
– Это же не немцы какие – свои. А своих нужно бить аккуратно, дабы не нанести ущерба обороноспособности страны.
– А они?
– Что они? Будут нас арестовывать.
– За что, Лаврентий Павлович?
– За разврат, за пьянство, за дебош.
– Позвольте, но к первому пункту культурной программы мы даже не приступили.
– Без разницы, барон. Нам в любом случае нельзя попадаться. Секретность, мать её.
Я притянул за рукав стоящего рядом Раевского.
– Изя, постарайся внушить ему что-нибудь, а я щит невидимости поставлю.
Израил недовольно фыркнул и дёрнул рукой:
– Да надоели мне твои щиты. Жить хочется, понял? Нормальной жизнью…, – он сделал шаг навстречу начальнику патруля. – О, здорово, лейтенант! Давай-ка, быстренько организуй тут уборку, а потом нам ещё пивка принесёшь. Понятно?
Опешивший от странных требований офицер помотал головой, отгоняя наваждение, и попросил:
– Предъявите документы, пожалуйста.
Мой напарник в ответ радостно улыбнулся, и закричал на весь буфет:
– Это ты кого сейчас козлом назвал?
Лейтенант недоумённо обернулся, выискивая среди своих подчинённых того, кто подходил бы под это определение. Не нашёл, и принялся осматривать остальных посетителей. И только через несколько минут до него дошёл смысл опережающего время юмора. Начальник патруля грозно сдвинул брови, сердито засопел, и схватился за кобуру. Двое сержантов за его спиной медленно потянули с плеча винтовки.
Дурни, они что, стрелять здесь собрались? И вообще, какого хрена все с оружием, вроде не положено? А как же инструкции? Любопытно, кстати, наблюдать за реакцией этого лейтенанта. Ведь ни одному составителю уставов и в голову не могла придти такая бредовая мысль – арест трёх генералов одновременно обычным армейским патрулём. Вот как руки-то дрожат, кобуру расстегнул, а пистолет вытащить боится.
– Предъявите документы! – второй раз требование прозвучало менее требовательно и уверенно.
Так бы и обошлось миром, Лаврентий уже доставал из саквояжа нужные бумаги с грозными печатями для всех четверых, но всё испортил Израил. Его мудрёно закрученная фига уткнулась обгрызенным ногтем прямо в нос блюстителю воинской дисциплины.
– Вот тебе документ! Достаточно?
Не ожидавший такого подарка лейтенант резко отпрянул, наступил на мокрые осколки стекла, злорадно захрустевшие под сапогами, и упал навзничь, смешно взбрыкнув ногами. Изя тоже поначалу смеялся, но очень и очень недолго, так как в своём совершенно не изящном полёте начальник патруля попал ему сапогом в то место, которое и жене показывают с некоторым стеснением. Жены у Раевского давно уже нет, а вот место это в наличии имеется, и он медленно завалился лицом вперёд, героически сдерживая рвущийся наружу стон. А ведь говорил дураку, чтобы доспех нормальный под формой носил. Так нет, форсит по новгородской моде – привык, говорит. Ну что, придурок, коротка кольчужка?
Оба сержанта отреагировали на случившееся мгновенно, но, к сожалению, по-разному. Один, как и полагается при нападении, без долгих разговоров выстрелил прямо в нас. Но промахнулся. Хотя нет, вот Лаврентий, недовольно ворча себе под нос, разглядывал свежую дырку на груди своего кителя.
– Палыч, ты как? – обеспокоился я его судьбой.
– Ерунда, Гавриил Родионович. Меня уже один раз убивали, иммунитет выработался. А вот…
Договорить не получилось, так как второй из патрульных, прокричав что-то правильно-уставное, пальнул уз своей винтовки прямо в потолок. Кто же его, идиота, учил стрелять? Пуля отбила с потолка большой кусок лепнины, который и полетел вниз, из множества возможных целей выбрав нашу сумку с оставшимся коньяком. Время замедлилось…. Свинство, ну и нахрена оно замедлилось, если сделать всё равно ничего нельзя? Разве только продлить мучительные секунды расставания с драгоценным грузом.
Бабах!!! Глыба смачно припечатала баул к полу, разлетевшись на множество мелких осколков. Барон фон Такс печально охнул, снял фуражку, и перекрестился на православный манер, предварительно сверившись с записной книжкой.
– Ты чего творишь, гадина? – потрясённый разыгравшейся трагедией Изя сразу позабыл о всякой боли в причинном месте, подскочил к сержанту и, не обращая внимания на попытки штыковых атак, отобрал винтовку. Потом, обломив сгоряча приклад, согнул её, обернув полтора раза вокруг шеи виновника. – Это был МОЙ коньяк!
– А мой мундир?
Да, уровень стрелковой подготовки в Красной Армии был всё ещё не на должном уровне, потому что первый стрелок так и не успел дослать патрон, когда Лаврентий засадил ему по уху.
От удара патрульный отлетел на несколько метров, опрокинув по пути пару столиков. Раздосадованные любители пива, потерявшие вместе с кружками и смысл жизни, успели пнуть несколько раз пролетающее мимо них тело. За что немедленно поплатились. К этому времени поднялся лейтенант, плохо соображающий после удара затылком об пол. Но то, что какие-то гражданские обижают его подчинённого, он определил быстро. И с радостным воплем бросился в рукопашную, что получилось на диво замечательно, профессионально, и соразмерно. Не иначе проходил стажировку у деникинских пластунов, сам то по возрасту не мог застать ни мировую, ни гражданскую.
Я за шиворот вытащил из общей свалки увлёкшегося Израила.
– Изя, сваливаем, пока возможность есть. Видишь, всем не до нас.
– Да погоди, к ним подкрепление пришло, – Раевский пытался вырваться из моих рук и броситься обратно.
– К кому подкрепление?
– Ко всем, они все против нас…
– Сейчас сам тебя прибью. Уходим. Лаврентий, ты где?
– На месте, – из-за колонны появился раскрасневшийся в азарте Берия, пытаясь на ходу приладить на место полуоторванный рукав. – А барона куда подевали?
– Тут он, Изя кивнул в сторону буфетной стойки. – Мародёрствует потихоньку.
– Это добыча, – возмутился фон Такс. – Боевые трофеи.
– Брось, Людвиг, – посоветовал Лаврентий Павлович хозяйственному баварцу. – На вокзалах не бывает хорошего коньяку – намешают всякой дряни.
– Так я его и не беру.
– А что, пиво?
– Зачем? Чай не немец какой, – ухмыльнулся барон. – Только водку.
О Господи! Дай мне силы не свихнуться!
– Все готовы? Включаю щит.
Глава 10
Крылья сложили палатки —
Их кончен полёт….
Юрий Визбор.
Прохладное лето 34-го. Чехословакия. Полевой аэродром близ Прешова.
Фердинанд Бомжик осознанно и справедливо называл себя неудачником, и допускал, что и сослуживцы придерживаются аналогичного мнения. В сорок с лишним лет, и всё ещё сетник. Оставалось надеяться, что предстоящее задание принесёт погоны и жалованье майора, а то перед пани Бомжиковой стыдно за своё не слишком высокое звание.
Хотя чего стыдиться? Ведь именно ранняя женитьба и положила начало затянувшейся полосе неудач пана Фердинанда. Да, сначала она, потом война и русский плен… Небольшим светлым пятном было только обучение в лётной школе, но и оно быстро прошло, а вчерашние однокашники уже и до плуковников дослужились. А самый главный школьный зоил, Файфр, так вообще полный подмаршалёк.
Но сегодня всё изменится! Сегодня получено задание, успешное выполнение которого решит судьбу мира, и его, сетника Бомжика. Командир полка, правда, не вдавался в подробности, ссылаясь на особую секретность, и полётные карты обещал выдать прямо на стоянках, но по напряжённой суете можно было предположить что-то грандиозное.
Жаль только, что из тех же соображений сохранения тайны, грозные бипланы А-200, способные нести до двухсот килограммов бомбовой нагрузки, пришлось заменить на допотопные румынские этажерки совсем не героического вида. И в названии, ИАР-27, слышится что-то ишачье… Ладно, ерунда, зато из открытой двухместной кабины открывается чудесный вид, воздух свежее, и бомбы выбрасывать сподручнее, не надеясь на капризную внешнюю подвеску.
Об этом и многом другом умудрённый годами и опытом авиатор рассуждал про себя, неспешно нажимая на педали старенького, но надёжного велосипеда, по дороге от летнего лагеря к аэродрому…. Сзади звякнул звонок, и с Фердинандом поравнялся надпоручик Ягр, также предпочитающий спортивный способ передвижения.
– Доброе утро, пан сетник, – первым поздоровался он.
– И Вам того же, пан надпоручик. Сегодня тоже вылетаете?
– Да, следом за вашей эскадрильей. Так что ещё успею попить кофе с кнедликами. А Вы предпочитаете с рогаликами?
Бомжик предпочёл не замечать слишком прозрачный намёк на некоторые обстоятельства его супружеской жизни, хотя мысленно произнёс все две с половиной тысячи бранных слов, выученных в русском плену.
– Спасибо, пан Яромир, я предпочитаю пиво.
– Это Вы зря, пан Фердинанд, нехорошая примета.
– Я в них не верю.
– А никто не верит. Вот только задницей чую – сегодняшний день мы ещё не раз вспомним недобрым словом. Если останется кому вспоминать.
Аэродром встретил офицеров унылостью, запустением, и безлюдностью. Лишь у нескольких машин копошились чумазые техники с ключами, линейками, и толстыми тетрадками, в которые они что-то тщательно записывали. Один из техников, видимо самый старший, отдал команду, и от самолёта начали отваливаться запчасти. Ну, не совсем отваливаться, их тут же подхватывали заботливые руки и, после тщательного обмера деревянным штангелем и портновским сантиметром, укладывали рядышком на брезент.
– Что они делают, пан Фердинанд? – надпоручик остановил велосипед, растеряно сжимая руль.
– Не знаю, пан Яромир. Только это моя машина, на которой через два часа я должен был вылететь, – ответил Фердинанд, бросая своего двухколёсного коня в траву и подбегая к главному, носатого вида брюнету, звание которого не удалось разглядеть под комбинезоном. – Сетник Бомжик, честь имею! Вы что творите, господа?
– Штебный шикователь Куц! – отрапортовал техник, козыряя левой рукой с зажатой в ней пулемётной лентой. – Производим инвентаризацию и ревизию. Да Вы таки не волнуйтесь, пан офицер, мы очень быстро всё сделаем. Не успеете оглянуться, как две недели пролетят.
– Сколько?
– Мало? Понимаю ваше желание отдохнуть от этих утомительных полётов. Но и нас нужно понять… Вы улавливаете суть моих намёков? О нет, не переживайте, наши расценки вас приятно удивят.
– Какие к дьяволу расценки? Мне скоро вылетать.
– Но я такие вопросы не решаю, господин сетник, – пожал плечами штебный шикователь. – Это к начальству.
Фердинанд Бомжик плюнул технику под ноги и решительно направился в сторону штабной палатки, виднеющейся на опушке леса. Но на половине пути был оставонлен пожилым бородатым свободником, пилотку которого почему-то заменяла чёрная шляпа с широкими полями, а поверх гимнастёрки надета расстёгнутая овчинная безрукавка.
– Вы куда так торопитесь, господин военный? Лучше присядьте и послушайте, что Вам скажет старый дядя Яша.
– Пошёл к чёрту! – огрызнулся лётчик, пытаясь просочиться мимо бородача.
– Ай, как нехорошо грубить старшим!
– Так я и есть старший по званию.
– Да? Ой вэй! Простите, пан военный, я совсем ещё не разбираюсь в этих нашивках и звёздочках – мне только вчера подарили звание и должность на день рождения. Как Вы считаете, это достаточно дорогой подарок? Не отвечайте, не надо. Лучше купите карты. Вы же воздухоплаватель?
– Лётчик, – поправил пан Бомжик. – А что за карты?
– Обыкновенные, полётные. Есть секретные, но они на тридцать процентов дороже. Только учтите – кроны не беру. В советских рублях и при крупном опте – хорошая скидка.
Сетник плюнул на сапоги и этому вымогателю, продолжив свой путь к штабу. Но внутрь его пустили не сразу. Часовой у входа сначала заставил сдать все личные вещи под расписку, а потом сверкнул золотым зубом и предложил сыграть в беспроигрышную лотерею. Начинать день ссорой с младшим по званию не хотелось, и пан Бомжик, пересилив себя, купил один билет в долг. Выигрышем стал его собственный кошелёк, но уже пустой. Деньги, как было объявлено, вернут сразу же после ревизии. Не позднее трёх месяцев.
Командир полка, плуковник Штоцберг, из судетских немцев, хмуро кивнул, приветствуя вошедшего офицера, и продолжил прерванную было игру в русскую рулетку. А за командирским столом сидел толстый лысый тип в полувоенной форме, и выговаривал строгим голосом:
– Зря Вы так оружием балуетесь, господин плуковник. А если таки выстрелит? Вы будете иметь маленькую дырку в голове, а кому потом писать отчёт об израсходованном патроне? А если ещё и казённую палатку мозгами забрызгаете? Нет уж! Сначала, как положено, отчитайтесь, сдайте гильзу, почистите револьвер, подпишите бумаги здесь…, здесь…, и ещё вот здесь…. А потом стреляйтесь на доброе здоровье.
Штоцберг отшвырнул оружие, молча достал из кармана портсигар, и вышел вон. Сетник поспешил вслед за командиром.
– Кто это был, пан Иоганн? – спросил Фердинанд, когда они отошли на порядочное расстояние и закурили.
– Не знаю…. Их тут на полк человек двести набежало. А у этого, самого главного, бумага с подписями президента, министра, и самого полного сброймистра. А в бумаге приказ произвести полную ревизию и инвентаризацию, – в рассказ органично вплетались специфические русские слова, что придавало беседе суровый военный колорит.
– А что они хотят?
– Всё проверить, сосчитать, описать, измерить…. Кстати, на Ваших подштанниках стоит клеймо полка?
– Так не бывает, пан плуковник. Вы рассказываете об их служебных обязанностях, но кроме них есть ещё и обычные человеческие желания.
Штоцберг задумался. В его прямолинейные немецкие мозги такая мысль не приходила.
– А может им денег дать? – предложил Бомжик.
– У нас их нет.
– А натурой?
– Что? – ужаснулся плуковник.
– В смысле – подарить им что-нибудь, – поправился пан Фердинанд.
– Я взятки давать не могу.
– Могу посодействовать в переговорах.
– А возьмут?
– Вы видели их рожи? Обязательно возьмут.
Командир полка устало опустился на траву и закурил ещё одну сигарету. И глотая дым наблюдал, как сетник подошёл к штабной палатке и, после недолгого препирательства с часовым, скрылся в ней.
Отсутствовал пан Бомжик недолго, часа полтора или два. За это время Штоцберг успел ополовинить содержимое своего портсигара, прислушиваясь к невнятным звукам, доносившимся до него. Слов было не разобрать, но по интонациям можно догадаться о промежуточных результатах переговоров. Поначалу голос главного ревизора показался недовольным, но потом, после звона посуды, передавшего последний привет от оставшегося в сейфе абсента, тон сменился и стал приветливо-деловитым.
Утомлённый долгим ожиданием и летним солнцем, плуковник даже сладко задремал. Нежный тёплый ветерок, пробирающийся вдоль опушки, приносил запахи масла, бензина, и летнего сортира, отчего кузнечики, облюбовавшие командирский нос в качестве трамплина, неоднократно падали в обморок. Но напряжённые нервы расслабились, переложив всю ответственность на умудрённого жизнью сетника, и ничто не могло нарушить покойный сон командира полка. Разве только пан Фердинанд, который на четвереньках выполз из палатки, поднялся покачиваясь, и по замысловатой траектории отправился докладывать об успешном выполнении миссии. Но подлый муравейник выскочил из травы неожиданно, да так неудачно, что пан Бомжик, споткнувшись, упал на Штоцберга, изобразив двусмысленную позу.
– Ах, пани Мартина, вы такая шалунья! – пробормотал плуковник сквозь сон и открыл глаза. – Сетник, что вы себе позволяете?
– Прошу прощения, – извинился Фердинанд. – У меня и в мыслях ничего не было. Но позвольте, пан командир, какая Мартина? Разве вашу жену зовут не Франтишкой?
– Причём тут моя? Я про вашу…, Впрочем, это к делу не относится. Удалось договориться?
– Так точно, вылет сегодня в девять часов вечера.
– Фу, не надо икать в мою сторону…. А ревизия?
– Уже закончена, сейчас начнут собирать самолёты обратно.
– Вы молодец, пан сетник. И дорого нам обошлось всё это?
– Нам нет…. А вот военному министерству будет выставлен счёт за аренду аэродрома, техники, прочего имущества…. Вот только заправку придётся производить за наличные.
– Не понял, поясните, что за счёт?
– Ну как же? Вы же сами подписали документы о передаче полка в собственность господина Циммермана.
– Когда?
– Недавно. Когда ещё застрелиться хотели.
– Ой вэй! – Штоцберг схватился за голову. – Я и сейчас хочу! Вы не одолжите пистолет, пан Фердинанд? Один патрон я оплачу.
– Да не стоит так переживать и убиваться, пан плуковник. Господин Циммерман клятвенно заверил, что в его полку жалованье будет увеличено минимум в два раза. И звания тоже.
– И звания в два раза?
– Нет, дадут очередные. А мне – через одно, сразу подплуковника.
– Пожалуй, я подожду стреляться, – пан Иоганн задумчиво почесал длинный нос, спугнув последнего кузнечика. – Жизнь-то налаживается! За это нужно непременно выпить.
– А вылет? – уточнил пан Бомжик, стараясь удержать равновесие.
– Боитесь, что в воздухе остановит полиция?
– Нет, но….
– Возражения не принимаются. Я тоже полечу!
Знамя полка гордо и смело развевалось на правом фланге, как ему и положено. Да, положено развеваться, и это уже проблемы знаменосцев – обеспечить процесс развевания. Стройности шеренг могла позавидовать любая гвардия, если бы не сетник Бомжик, регулярно выпадающий из стоя несмотря на все старания сослуживцев его удержать. Впрочем, пана Фердинанда быстро затолкали куда-то назад, и больше не обращали внимания на подобные мелочи.
Слух о грядущем повышении жалования успел уже облететь всех, вызвав небывалый энтузиазм, и господина Циммермана, появившегося на наспех сколоченной трибуне рядом с плуковником, встретили радостными криками и бурными аплодисментами, переходящими в овацию. Новый владелец полка расчувствованно поклонился, едва не сверзившись через невысокое ограждение, и поднял руку, требуя тишины.
– Здравствуйте, дорогие мои мальчики и девочки! – начал свою речь Циммерман. – Братья и сёстры!
– Простите, – шёпотом подсказал Штоцберг, – но в полку нет женщин.
– Спасибо, – ответ прозвучал так же негромко. – Я знаю.
Главный ревизор высморкался, отчего его последующие фразы зазвучали громче и отчётливей.
– Да, воины мои, вы не ослышались – братья и сёстры. Проклятый демократический режим, который вот уже пятнадцать лет смотрит на вас с пропеллеров этих самолётов, угнетает настоящих мужчин и в этом плане! Скажем своё веское и решительное "нет" проискам мировой закулисы. После успешного выполнения задания я сам лично позабочусь о вас, дети мои! Да!!! Дружная боевая семья нуждается в пополнении! Фотографии будущих сестёр и прейскуранты на степень родства будут сегодня же вывешены возле штаба.
